КРОВЬ И ПЕПЕЛ

Александр Николаевич ПОТАПОВ родился в 1954 году в селе Петровка Шацкого района Рязанской области в семье ветерана Великой Отечественной войны. Окончил Рязанский государственный педагогический институт и Литературный институт имени А.М. Горького. Публиковался в центральных газетах и журналах, альманахах, антологиях, коллективных сборниках. Автор более двух десятков книг поэзии и прозы. Лауреат международной премии «Филантроп» и премии Союза писателей России «Малая родина». Победитель международного поэтического конкурса, посвященного Дню славянской письменности и культуры, лауреат Всероссийского конкурса им. Николая Рубцова «Звезда полей». Член Союза писателей и Союза журналистов России. Живет в Рязани.

КРОВЬ И ПЕПЕЛ,

или Евпатий Коловрат против хана Батыя

Военно-историческая повесть

Когда я вспомню о красоте нашей истории до проклятых монголов, мне хочется броситься на землю и кататься от отчаяния.

А.К. Толстой

Зная прошлое своих предков, мы не можем не любить России, не можем не принимать её исторических задач, не можем не болеть сердцем её нуждами и страданиями…

В.С. Пикуль

Глава первая

Тревожные думы Юрия Игоревича

Терем великого рязанского князя Юрия Игоревича горделиво возвышался на центральной площади города. Умело, любовно сработанный мещёрскими плотниками и резчиками по дереву, он походил на пышный, поджаренный в печи и украшенный сладостями праздничный пирог. Прямо к небу возносились затейливые башенки, увенчанные то жестяным петушком, то медным стягом, то флюгером. Резное крыльцо напоминало замысловатое изделие местных кружевниц. Аккуратно, со знанием дела выточенные балясины выстроились в ряд, словно фигурки невиданной заморской игры, недавно подаренной князю восточными купцами. В чём-то напоминающая известные со времён викингов тавлеи, эта игра называлась иноземным словом «шахматы», что якобы означает «гибель властителя».

Юрий Игоревич недавно сменил на рязанском престоле своего почившего брата Ингваря, и теперь со всей ясностью сознавал, какая нелёгкая доля ему досталась. Он постоянно ломал голову над судьбой доставшегося ему по наследству княжества и никак не мог придумать ничего лучшего, как договориться с соседними князьями жить в мире и совместными усилиями давать отпор степным находникам.

Великий князь иногда, в редко выпадающие свободные предвечерние часы, любил с кем-нибудь из ближних бояр подвигать по размеченному в клетку деревянному полю выточенные из слоновой кости фигуры. «Эта игра ум развивает и ратному делу учит», – любил повторять рязанский правитель.

Но в это погожее летнее утро Юрию Игоревичу было не до мудрёной восточной игры. Тяжёлые думы одолевали великого князя. Картины прошлого всплывали в памяти яркими видениями, собственные воспоминания переплетались со свидетельствами летописцев – и живая история, могучая, словно Ока, неудержимо протекала перед мысленным взором князя.

«Вот сколько лет себя помню, всё нет лада между русскими князьями. Соперничают, устраивают свары… – ворочались в голове тяжёлые, словно камни-булыжники, думы. – Надо бы совместно от хищных степных пришельцев отбиваться, ан нет! Всё ссоримся да ратимся между собой, и конца-краю этим распрям не видно. А ведь рассказывал Питирим-летописец, что в давние времена иначе было: русские князья стояли друг за друга стеной. Что ж, Питириму поверить можно, он муж зело учёный, в книжном деле знающий…»

Юрий подошёл к распахнутому окну и оглядел город. От широкой площади разбегались широкие улицы, на которых горделиво высились внушительные боярские дома. Тянули лебединые шеи к небу три рязанских храма. А там, ниже по склону, теснились у Оки мастерские ремесленников.

«Нелёгкая доля мне досталась, – продолжал размышлять князь. – Горькая доля у Рязанской земли – и героическая. Но, как ни суди и ни ряди, судьбу не выбирают. Вон она, красота-то какая, какое благолепие за окном! И это всё предстоит мне беречь и защищать от степных ворогов…»

В последние годы стольный город княжества быстро рос и застраивался, но отношения рязанского княжеского дома с соседями не ладились. Да и разве могло быть иначе, если с севера напирали владимиро-суздальские князья, с запада крепкой стеной вставало Черниговское княжество, а с юго-востока рязанская земля распростиралась прямо в Дикое поле, таящее немало опасностей…

Славяне-вятичи селились по среднему течению Оки и её притокам с незапамятных времён, вытесняя с обжитых мест угро-финские племена. Здешние глухие, удалённые от людных поселений места были благоприятны для земледелия, для охоты и рыболовства, давали поселянам пропитание и одежду.

Киевский князь Ярослав Владимирович, впоследствии получивший от историков прозвище Мудрый, разделил земли Руси между своими сыновьями. Черниговский удел, в который входили и земли вдоль среднего течения Оки, а также Тмутаракань, унаследовал Святослав Ярославич.

Едва ли гордого князя удовлетворяло такое наследство: отдалённая от столицы Руси лесная глушь – это не то что цветущее Приднепровье. Но надо было осваивать полудикие земли, собирать дань с населения, крестить в православную веру язычников, возводить укреплённые пункты для защиты от кочевников. Вот тогда-то и стали строиться в Поочье города-крепости, цепь которых тянулась по правому, возвышенному берегу Оки, словно твёрдые жемчужные бусинки на ожерелье. Так наряду с иными городами поднялась в краю славян-вятичей и Рязань. Впервые город упоминается в Лаврентьевской летописи под 1096 годом.

После смерти Святослава Ярославича, последовавшей в 1076 году, земли по среднему течению Оки постепенно начали обособляться от Чернигова. Так образовалось Муромо-Рязанское княжество, широко раскинувшееся в Поочье, в лесном и болотистом мещёрском краю. Ярослав Святославич, младший сын черниговского князя, стал родоначальником династии муромо-рязанских князей. Первоначально и само княжество на Оке называлось Муромо-Рязанским. Главным городом княжества считался более древний Муром, известный по летописям с 862 года, а Рязань играла роль второго стольного города. Рязань и Муром постоянно соперничали между собой, однако здешние князья не раз заедино выступали против внешних врагов.

После смерти Ярослава Святославича (1129 год) его старший сын Юрий сел в Муроме, а Святослав и Ростислав – в Рязани. А когда скончался Юрий (1143 год), муромский стол перешёл к Святославу, а Ростислав утвердился в Рязани. Он-то и считается первым собственно рязанским князем. Рязань стала главенствовать в княжестве, в то время как Муромский удел с середины двенадцатого века обособляется, а затем и вовсе подпадает под власть суздальских князей. Древний Муром сходит с главной исторической арены, а во второй половине четырнадцатого века попадает в подчинение московским князьям.

Иная судьба выпала на долю Рязани, ставшей стольным городом самостоятельного княжества, земли которого широкой полосой распростирались на юг до верховьев Дона и терялись в Диком поле. Вот так и получилось, что Рязанское княжество первым вставало на пути хищных кочевников ‒ то жестоких печенегов, то быстрых половцев, и не раз русские воины давали отпор степным пришельцам. Наши далёкие предки из года в год с оружием в руках отражали набеги безжалостных степняков.

Недаром в народе бытовало горькое присловье: «Что ни год, то на Рязани рать, что ни десять лет – то нашествие». Так и жили: в одной руке – рукоятка плуга, в другой – рукоять меча обоюдоострого. Сколько их было, нашествий кочевников на Рязань, – разве сосчитаешь?..

«Горькая судьба выпала на долю Рязани, – прохаживаясь по горнице, думал великий князь Юрий Игоревич. – Приходится рязанцам всю Русь от степных нехристей прикрывать, оттого и нрав у нас воинственный – видать, особая людская порода с годами образовалась. Волей-неволей приходилось детей сызмальства приучать к воинскому искусству. Если посмотреть, наши ратники и даже смерды умеют не хуже степняков скакать на коне, пускать стрелы в цель из лука. В бескрайней степи рязанские дозорные ориентируются не хуже кочевников, все потайные места, все овражки с ключевой водой им известны, все пути-дороги ведомы. А уж в мещёрской глухомани рязанцы и вовсе себя хозяевами чувствуют. Правда, поговаривают на Руси, что рязанцы порой бывают жестокими и неуёмными в ярости своей. Что ж, это жителям иных княжеств хорошо за спиной рязанцев отсиживаться, а тут – степное порубежье, тут надо всегда быть начеку, всегда копить ярость к врагам и быть готовыми к сражению. Да и то сказать: сколько крови моим народом пролито, сколько пожаров пережито!..»

Действительно, в то время как Рязань год от года истекала кровью, владимиро-суздальские князья, вместо того чтобы оказать соседям помощь в отражении дикой степной силы, были не прочь поживиться за счёт рязанских земель. Как тут с ними поладишь? И Суздаль, и Владимир высоко вознесли в небо главы соборных куполов, стараются держать первенство во всём. А тут, в Рязани, с этими разорительными набегами безжалостных степных хищников, разве за соседями угонишься?

С владимиро-суздальскими князьями у рязанцев были давние счёты. Размирье между соседями никак не гасло. В годы княжения великого владимирского князя Всеволода III Юрьевича по прозвищу Большое Гнездо рязанцам довелось немало претерпеть от своего воинственного соседа, который норовил и власть в своём княжестве удержать, и рязанские земли взять под свою тяжёлую руку.

Однажды владимирцы вкупе с суздальцами выкололи рязанским князьям глаза за то, что те организовали поход на Москву и спалили дотла только-только начавший обретать силу городок…

Владимирский князь вознамерился распоряжаться в рязанской земле, как в собственном родовом гнезде. В лето от сотворения мира шесть тысяч семьсот шестнадцатое (по современному летоисчислению – в 1208 году) Всеволод Большое Гнездо посадил на рязанский стол своего сына Ярослава, послав ему в поддержку знатных бояр и надёжных ратников.

Да разве своевольных рязанцев за здорово живёшь обломаешь! Продержался Всеволодов сынок на рязанском княжеском столе недолго. Владимирские чужаки распоряжались в стольном городе Рязанского княжества, словно в отбитой у врага вотчине: обижали посадских жителей, унижали бояр, непотребно вели себя с молодыми женщинами. Как и следовало ожидать, обиженные горожане возмутились и учинили жестокую расправу над незваными владетелями княжества: били пришельцев смертным боем, заключали в оковы и бросали в поруб, иных вздёрнули на верёвке, а с некоторыми поступили и вовсе люто – живьём засыпали землёй…

Ярослав запросил помощи у отца, и тогда могущественный князь Всеволод привёл свою рать к стенам Рязани, позволил жителям покинуть город, а затем безжалостно сжёг его. Рязань заново отстроилась после трагедии, но раны в душе её жителей долго не заживали…

Юрий Игоревич задумался: «Тяжело приходится Рязани, особенно когда Русь раздирают княжеские междоусобицы. А что рязанские князья? Вон Питирим-книжник недавно дал почитать рассказ неизвестного летописца о происхождении моих единокровных предков. Там такое рассказано, такие золотые слова понаписаны…»

В памяти великого князя всплыли хвалебные слова, начертанные на потемневшем от времени листе пергамента: «Те государи из рода Владимира Святославича – отца Бориса и Глеба, внуки великого князя Святослава Ольговича Черниговского. Были они родом христолюбивы, братолюбивы, лицом прекрасны, очами светлы, взором грозны, сверх меры храбры, сердцем легки, к боярам ласковы, к приезжим приветливы, к церквам прилежны, на пирование скоры, до государских потех охочи, ратному делу искусны и перед братией своей и перед послами величавы. Мужественный ум имели, в правде-истине пребывали, чистоту душевную и телесную без порока соблюдали. Отрасль они святого корени и Богом насаждённого сада цветы прекрасные!..»

Красиво сказано, ничего не скажешь! Есть в этой похвале правда, и немалая, хотя многие черты рязанских князей явно приукрашены.

«Это верно, – размышлял Юрий Игоревич, – ни одна отрасль Рюрикова дома не отличается такой неукротимой воинской отвагой и в то же время таким беспокойным характером, как рязанские князья… И откуда в нас всё это берётся? Не иначе как близость Дикого поля и непрекращающиеся стычки с кочевниками приучили рязанских князей быть жестокими и коварными даже с близкими родственниками… Как задумаешься – оторопь берёт…»

Чего греха таить, буйство и своеволие рязанских князей не раз сотрясали устои княжества, а то и всей Руси. Междоусобицы в высокородном семействе расшатывали покой и порядок, а коварство рязанских князей стало притчей во языцех. Нарушения крестного целования были среди них нередки, даже жестокие злодейства случались…

И Юрию Игоревичу пришло на память трагическое событие двадцатилетней давности, когда между рязанскими князьями произошла настоящая резня. Правда, сам Юрий в ту пору был мал, и поднять меч на родичей, к счастью, ему не довелось, но слышал он об исадском злодействе немало, и память об этом трагическом событии болезненной занозой сидела в душе…

Село Исады считалось одним из самых древних на рязанской земле. Оно уютно расположилось неподалёку от стольного города княжества, ниже по правому берегу Оки, за её крутым изгибом. Местность эта, образованная излучиной Оки между устьями рек Проня и Алёнка, называлась Спасской Лукой и была на редкость живописной. Это пригожее место привлекло внимание рязанских князей, и они устроили на излучине свою летнюю усадьбу.

Старые люди сказывали, что некогда в излуке образовалась удобная пристань для челнов, лодий, лодок-долблёнок и прочих судов и судёнышек, отсюда, мол, и пошло название села – Высады, которое со временем преобразовалось в Исады.

К пристани в Исадах причаливали тяжело гружённые купеческие суда, держащие путь по Оке с Волги и Камы. В этом месте Ока делала большую петлю и причудливо извивалась по раздольным лугам, словно гигантская голубая змея.

По Оке от Исад до Рязани нужно было плыть около тридцати вёрст. Чтобы сократить путь, небольшую речку Марицу углубили и превратили в искусственный канал. Таким образом, водный путь от Исад до столицы княжества сократился до семи вёрст…

Исадская трагедия то и дело тревожила память Юрия Игоревича. Ведь надо же такому случиться! Произошедшее в Исадах злодейство рязанских князей билось и билось в сердце кровью безвинно загубленных родичей…

Дело было так. В лето шесть тысяч семьсот двадцать пятое (по современному летоисчислению – в 1217 году), когда Русь содрогалась от междоусобиц, рязанский князь Глеб Владимирович и его брат Константин замыслили чудовищное злодеяние: решили уничтожить всех князей-соперников.

«Каиновы братья» пригласили на мирные переговоры в Исады князей из подопечных рязанских городов: из Переяславля, Пронска, Коломны, Ольгова... Не подозревая западни, на зов родичей явились шестеро князей: родной брат заговорщиков Изяслав Владимирович и их двоюродные братья Кир Михаил Всеволодович, Ростислав и Святослав Святославичи, Роман и Глеб Игоревичи.

На княжеский совет не попал только Ингварь Игоревич, с юных лет отличающийся от сородичей глубоким благочестием. «Не пришел еще час его» – гласит древний источник.

Князь гнал коня изо всей мочи, но судьба сделала неожиданный, счастливый для князя поворот. Народное предание гласит, что по пути в Исады конь Ингваря Игоревича заартачился, глаза животного налились кровью, и несчастный скакун тяжело рухнул наземь. Князь не смог продолжить путь и, таким образом, избежал неминуемой гибели. Во время угощения гостей Глеб кликнул своих дружинников и служивших ему половцев и вместе с Константином обнажил мечи.

Все шестеро приглашённых князей пали от рук убийц. Были жестоко изрублены и приехавшие с ними бояре.

В народе говорят, что стройные вязы, зеленеющие на берегу Оки в Исадах, поднялись как раз на том месте, где совершилось кровавое братоубийство. И теперь подросшие деревья, лишь дунет ветер, печально шелестят резной листвой, словно пытаясь поведать людям горькую правду о разыгравшийся здесь трагедии…

Ингварь Игоревич, узнав о злодеянии в Исадах, решил отомстить князьям-убийцам за гибель родичей.

Глеб и Константин, узнав об этом, бежали и нашли убежище у половцев. Но судьба была безжалостна к «Каиновым братьям»: Глеб окончил жизнь в безумии, следы Константина затерялись в пыли времён...

Ингварь Игоревич занял рязанский княжеский стол и в благодарность за своё счастливое спасение основал на месте падения верного коня Богородице-Успенский Ольгов монастырь.

Удачливый князь правил княжеством семнадцать лет, вплоть до своей кончины. После смерти Ингваря Игоревича рязанский стол перешел к его брату Юрию, и вот теперь перед Юрием Игоревичем стояла задача уберечь город и его жителей от новых опасностей…

Глава вторая

Княжеский совет

Великий рязанский князь Юрий Игоревич решил созвать совет лучших людей города. Время было неспокойное. Из далёких азиатских степей, словно мутная вода сквозь сито, просачивались тревожные вести, и надо было обсудить на совете создавшееся положение.

Ожидая, когда князья да бояре соберутся, Юрий Игоревич подошёл к узорчатому окну своего терема, задумался: «Ведь это надо же! Мои единокровные предки сотворили тяжкое зло, которое можно сравнить только с преступлением Святополка Окаянного. А мы по сей день всё грызёмся и грызёмся…»

В Рязани понимали: даже худой мир лучше войны, но владимирцы и суздальцы не горели желанием делить хлеб-соль со своими южными соседями. Вот и задумал рязанский князь установить добродружеские отношения с Черниговом: ведь, что ни говори, а Рязанское княжество из черниговских земель возросло.

По зову Юрия Игоревича в его большой горнице собрались на совет рязанские князья и бояре.

Великий князь восседал на троне, украшенном замысловатой резьбой. Богатый парчовый кафтан плотно облегал грудь князя, сверху было накинуто красное корзно с узорчатой застёжкой на правом плече; золотой ободок с самоцветным камнем охватывал русые волосы на голове.

Рядом с великим князем, по правую руку, сидел его сын Фёдор, княживший в древнем рязанском городке Красном (современный город Зарайск). Юрий Игоревич возлагал большие надежды на сына и надеялся, что в свой срок Фёдор займёт отеческий стол и Рязанское княжество попадёт в надёжные руки. Молодой князь отличался недюжинным умом, был сметлив и знал толк в державных делах, а потому всё чаще привлекался отцом к участию в советах с боярами. Фёдор был женат на византийской принцессе Евпраксии, которая не только слыла красавицей, но тоже была умом не обижена.

Князь Фёдор так и лучился молодой свежестью. Русые волосы его ещё не лишились детской мягкости. Румяное лицо было по-юношески чисто и открыто. Глаза выражали заинтересованность и внимание. На подбородке и щеках только-только начинала пробиваться бородка, и Фёдор то и дело её поглаживал, как бы для того, чтобы борода поскорее выросла.

За столом и вдоль стен на широких скамьях, накрытых бархатными полавочниками, занимали положенные места сподвижники рязанского князя в обыденных и ратных делах.

По левую руку от Юрия Игоревича сидел за столом его племянник Олег Ингваревич, плотный, с крупной головой и тяжёлыми ладонями. Князь Олег был богатырь ростом. Светлые волосы волной струились едва ли не до плеч, такого же цвета борода нежно курчавилась, а взгляд серых глаз был чист и доверчив – недаром молодой витязь носил прозвище Красный, что означало «красивый».

Далее дружно теснились другие племянники рязанского князя, сыновья недавно почившего Ингваря Игоревича.

Молодой князь Ингварь Ингваревич отличался твёрдостью характера и решительностью, о чём свидетельствовали его прямой, даже колючий взгляд и теснящиеся около переносья складки.

Остальные Ингваревичи, Роман и Давыд, походили друг на друга не только внешне, но и одеждой, состоявшей из кафтанов тёмно-бордового цвета и жёлтых сапог. Оба князя всем своим видом выражали внимание и готовность к немедленному действию.

Вдоль стены важно восседали на лавках ближайшие бояре, одни в богатых парчовых и бархатных кафтанах на шёлковой подкладке, покрытых златоткаными узорами, другие в не менее нарядных длиннополых охабнях, расшитых золотом и серебром, с широкими отложными воротниками. Тяжёлые кафтаны и охабни были щедро украшены мехом и блестящими застёжками. Все рязанские бояре были людьми почтенного возраста, о чём свидетельствовала седина боярских бород. А бороды у них были весьма разнообразными: и лопатно-окладистыми, и длинными, и пушащимися вокруг подбородка, словно густая пена.

Среди бояр выделялось двое: Адриан Демьянович и Спиридон Федосьевич по кличке Бяка. Первый отличался степенностью и был среди княжеских сподвижников старшим по возрасту; что касаемо второго, то многие бояре даже и не ведали, каким образом тот втёрся в доверие к рязанскому князю – где скоком, где боком, а где и ползком. Бояре осуждали (правда, втихомолку) непомерное суесловие и вместе с тем пустую напыщенность боярина Спиридона, однако не каждый осмеливался ему возражать.

Юрий Игоревич испытующим взором оглядел собравшихся, положил на колени крепко сцепленные руки и вымолвил, видимо, не единожды продуманное и передуманное:

– Братья князья и вы, бояре мои верные! Собрал я вас на совет вот по какому поводу. Думается мне, время грядет неспокойное, вернее молвить, поганое время. Рязань наша год от году обустраивается, а хищные находники из степи рвут нашу землю, как свирепые волки. Одним нам трудно сладить со степными иноверцами. От владимирских и суздальских князей, сами знаете, помощи нам не видать как своих ушей. Они и так уже нас ко многим неприятностям приневолили. Мыслю я протянуть руку черниговским князьям, попросить поддержки против поганых набежников… О князе Михайле Всеволодовиче я наслышан, он правитель сильный, несколько раз пытался Киев воевать, а недавно его пригласили княжить галичане. Как рассказывают торговые гости, в Южной Руси нынче тоже неспокойно: грызутся князья между собой, случается, что и кровь проливают. Ну да будем надеяться на лучшее. Что ни говори, а Черниговская земля – наша праотчина. Что на это скажете?

Собравшиеся сидели уставившись в пол. Тишина в палате была до того обволакивающей и липкой, что казалось, вот-вот она засосёт в себя озорной солнечный луч, проникший сквозь слюдяное оконце. Князья и бояре ворочали в уме непростую думу.

Первым вступил в разговор нетерпеливый Спиридон Федосьевич.

– Слова твои, княже, понятны. Но моя мысль такова. О владимирских князьях я уж не говорю, но черниговские и северские князья на нас, рязанцев, давно обиду держат. Слышал я, пеняют они нам за то, что рязанские рати в битве на проклятой Калке не участвовали. А они нас звали? На Калке южнорусские князья были разбиты неведомыми степными племенами, крепко разбиты. А обратись мы к ним ныне за подмогой, они нам от ворот поворот дадут. Так стоит ли перед черниговцами унижаться? Мы и сами за себя постоять сможем…

Недовольный гул голосов прервал нетерпеливого боярина, и слово взял солидный Адриан Демьянович.

– Вот ты всё кичишься, Спиридон, а ответь-ка мне: ты сам-то хоть раз на порубежье вместе с рязанской ратью хаживал?

– А ты? А сам-то… – запетушился Спиридон.

Но князь Юрий тяжело хлопнул по столу ладонью, и всё стихло.

Адриан Демьянович нахмурился и продолжил, обращаясь уже не к своему поперечнику, а ко всем собравшимся:

– Вот бояре скажут, что я свое отвоевал-отвоеводствовал… Ныне же нам надо свою спесь поприжать и мыслить, как дальше жить-выживать будем. Слухи из степи ползут тревожные, развелось там неведомых диких племён тьма-тьмущая. Ну да как на нас нагрянут? По силам ли нам будет устоять? Князь прав: нам надо в ратных делах единодумцев искать.

– Верно, верно молвишь, Адриан Демьяныч, – раздались голоса. – Рязани к Чернигову прибиться не грех.

Выслушав мнение бояр и младших князей, Юрий Игоревич выложил тяжёлые, как булыжники, слова:

– Решено. Будем добиваться дружеских уз с князем Михаилом Всеволодовичем. Кого из князей пошлём в Чернигов?

Скрипнула лавка. Тяжело и уверенно поднялся молодой князь Ингварь Ингваревич:

– Княже, дозволь мне. О черниговской земле я наслышан, она нам не чужая. Коль прикажешь, отправлюсь в Чернигов, попытаюсь рязанские дела уладить.

Юрий Игоревич одобрительно посмотрел на племянника:

– Добро. А кого мыслишь в помощь себе взять?

– Думаю, княже, для этого дела боярин Евпатий Львович гораздо подойдёт. Сам он родом из черниговских мест. Служил воеводой, ратное дело отменно знает, да и опыта ему не занимать…

– Верно мыслишь, племянник, – одобрил Юрий Игоревич. – Вместе с боярином Евпатием подберите надёжную рать да приоденьте воев как подобает. Доспехи обновите, конскую упряжь приведите в порядок, чтоб не приняли вас черниговцы за попрошаек безродных. – Великий князь усмехнулся в густую бороду и добавил: – Мысль мою уяснили? Смотрите, чтобы Рязань челом в грязь не ударила!

На том и порешили.

Глава третья

Гроза надвигается

Лето установилось на редкость благодатное: с обилием солнечных дней и частенько перепадающими тёплыми, вдоволь питающими землю дождями. Воздух после дождей был чист и пахуч, и оттого дышалось легко и отрадно. По всем приметам, надо было ждать доброго урожая.

Однажды тёплым погожим вечером в небе над городом показалась невиданная доселе хвостатая звезда. Прочертила небосвод, затмив своим сиянием другие звёзды, только-только проклюнувшиеся на чёрном надмирном бархате, ярко вспыхнула и скатилась за окоём.

Посадские люди приметили, что из города выступила конная окольчуженная рать, а не лёгкий степной дозор, и толковали это событие всяк по-своему.

Рязань стерегла степную украйну от набегов кочевников, и конные разъезды, отправляющиеся из города нести службу на порубежье, были здесь не в диковинку. В степи, к югу от стольного города, были разбросаны небольшие острожки, служившие опорными пунктами для дозорных. Степные стражники время от времени менялись, но на этот раз затевалось нечто иное: из города отправилась в поход внушительная конная рать.

Город притих в ожидании дурных вестей. На лицах оставшихся на своих местах начальных людей и княжеских дружинников угадывалась озабоченность. А тут ещё из-за мещёрских лесов выползла тяжелая туча и разразилась грозой и ливнем.

Тревога зловещей птицей витала над городом, но дни проходили за днями, вот уже и красное лето в осень покатилось, а на рязанской земле царили тишина и покой.

Однако вместе с первыми пожелтевшими листьями начали долетать слухи о неведомых воинственных пришельцах, которые, сбившись в несметные полчища где-то в глубинах Азии, дикой силой прут на соседние государства, чёрной гнилью растекаясь по степным просторам.

В действительности так оно и было.

Некогда в степях северо-восточной и восточной части Монголии, а также в маньчжурских краях обитало крупное племя, именуемое та-тань, или дада. Со временем это название распространилось на разноязыкие народности, населявшие Монгольскую империю, и приобрело иное звучание: татары. Разрозненные племена скотоводов-кочевников передвигались по огромным просторам Центральной Азии в поисках обильных пастбищ для пропитания несметных конских табунов и стад иных домашних животных, а следовательно, и для самих себя, ибо основной пищей кочевников были мясо и кобылье молоко, из которого готовили кумыс.

Со временем в племенах кочевников выделилась знать – нойоны, обладавшие значительным поголовьем скота и претендующие на лучшие пастбища. А где пересекаются интересы разных племён и кланов, там неизбежно начинаются столкновения. Для захвата пастбищ у скотоводов-общинников нойонам требовалась воинская сила. Так возникли отряды нукеров – вооружённых кочевников под водительством багатуров. Нукеры не занимались ни скотоводством, ни охотой – они совершали набеги на соседние общины, отвоёвывали занимаемую ими территорию, а жителей обращали в рабство.

Борьба за власть была жестокой; в бесконечных боях и стычках выковывался свирепый характер степняков. Пощады к побеждённым кочевники не ведали; особенно безжалостно расправлялись они с народностями, занимающимися земледелием. Земледельцы по своему социально-экономическому и культурному развитию стояли выше кочевых племён, но у диких степняков в руках были не серпы и сохи, а острые сабли, луки со стрелами и варварские арканы.

В начале тринадцатого столетия среди родовой знати возвысился некий Темучин (Темуджин), сын Есукая (Есугея), багатура из рода борджигинов.

Есукай женился на степной красавице Оэлун, которую он отбил у жениха из другого племени. Брак оказался счастливым, и вскоре у молодой четы родился сын Темучин, а потом последовали и другие дети.

Когда Темучину исполнилось девять лет, он был помолвлен с такой же малолетней Бортэ, девочкой из соседнего племени, которая в будущем станет его любимой женой…

В отроческом возрасте Темучин потерял отца. Случилось это при странных обстоятельствах. Однажды Есукай встретил в степи группу кочевников из татарского племени, которые сидели у костра и готовили пищу. Чужаки, соблюдая обычаи гостеприимства, пригласили Есукая разделить с ними скудную еду…

По дороге домой Есукай почувствовал себя дурно, с трудом дотащился до своей юрты и слёг. На четвёртый день багатура не стало.

Есукай был богатым нойоном: ему платили дань тридцать‒сорок тысяч семейств. Теперь же, со смертью Есукая, данники не захотели подчиниться его малолетнему наследнику.

Как-то раз Темучин, поднявшись пораньше, отправился объезжать стада. Каково же было его изумление, быстро сменившееся гневом, когда он обнаружил, что на привычных пастбищах нет ни табунов коней, ни быков, ни овечьих отар.

Оказалось, ночью бывшие данники отца снялись со стоянок и покинули Темучина, угнав при этом весь скот, тем самым обрекая его семейство на голодное существование, а то и на смерть.

Тогда-то и начал складываться жестокий характер будущего «повелителя вселенной». Темучин был вынужден вести бесконечные войны с соперниками, нападавшими на его кочевья. Юношу часто преследовали неудачи; ему довелось пережить и унижения, и измены бывших сподвижников отца, и поражения в столкновениях с враждебными племенами.

Как-то раз враги напали на стан борджигинов, но Темучин сумел вырваться из юрты и укрылся в лесной чаще. Девять дней он провёл в убежище, но затем, мучимый голодом и жаждой, вынужден был сдаться.

На шею молодого воина надели колодку из двух досок и стянули их так, что он не мог самостоятельно ни есть, ни пить. Да что там есть и пить – даже кусающих лицо мух Темучин не мог отогнать.

Несколько лет Темучин провёл в неволе. До седьмого пота гнул спину, работая на своих немилосердных хозяев, но однажды ударил его удачливый час.

Как-то раз хозяева к ночи перепились и оставили пленника под охраной всего одного стражника.

Темучину того и было надо.

– Эй, подойди! – окликнул он парня.

Тот, будучи под хмельком, подошёл неверной походкой.

Темучин вскочил и ударил его тяжелой колодкой в шею. Парень ойкнул и рухнул как подкошенный, а Темучин бросился бежать, придерживая колодку руками.

Ночь выдалась лунная, и было светло словно днём. За беглецом организовали погоню, но разве могли пьяные угнаться за молодым и крепким воином?

К утру Темучин добрался до реки, лёг на воду и затаился. Когда взошло солнце, один кумысник обнаружил беглеца, но не выдал его, а спустя несколько дней юноша добрался до родного становища…

Не один десяток лет Темучину довелось вести беспощадную борьбу с многочисленными соперниками на кровавой дороге, ведущей к верховной власти в империи. А уж до чего жесток был Темучин – и помыслить страшно! Когда некоторые из бывших подручных мурз его отца задумали отложиться от молодого наследника, Темучин разбил их в бою, а затем учинил лютую казнь: приказал заживо сварить непокорных мятежников. Семьдесят огромных котлов кипели на становище Темучина. Надрывные стоны и ужасающий вой несчастных острой саблей вонзались в зачерствевшие сердца кочевников. Над становищем стлались чёрный дым и удушливый чад. Тяжёлый запах горелого мяса набивался в нос; у присутствующих при казни бежали по телу колючие мурашки и волосы вставали дыбом…

Темучин развязал войну против непокорных племён. «Как на небе существует одно солнце, так и на земле должен править один властитель, – утверждал новоявленный вождь. – А те, кто противится его власти, нарушают волю неба и должны быть наказаны». Насмерть перепуганные нойоны молча соглашались исполнять «волю неба», а уж о простых нукерах и речи не велось. Попробуй возразить степному самовластцу – и можешь уже прощаться с жизнью (если только успеешь).

Смерть гуляла по монгольским степям в образе звероподобного всадника на диком коне. Некоторые племена кочевников, в том числе и татары, давшие название разноплемённому населению азиатских степей, были уничтожены почти поголовно.

Рыхлая, лоскутная империя пришла в движение. В диких азиатских степях словно закипел огромный котёл, в котором переваривались многочисленные кочевые племена и кланы: татары, уйгуры, унгираты, меркиты, тайчиуты, кераиты, найманы… Так готовилось страшное зловонное варево, готовое вот-вот выплеснуться из Темучинова котла и залить смертоносным потоком огромные пространства…

И однажды, в лето шесть тысяч семьсот четырнадцатое (по современному летоисчислению – в 1206 году), на берегу реки Онон собрался шумный курултай монгольских князей-нойонов. Сорокалетний Темучин, к этому времени заматеревший, как степной волк, в бесконечных сражениях, решил, что пришло время забрать верховную власть. Смерть – так смерть, а успех на курултае означал полную победу над соперниками. Темучин долго не разглагольствовал – он провозгласил себя верховным повелителем – Чингисханом, что означало: великий хан, посланный небом.

К тому времени Темучин своей беспощадной жестокостью и неуёмной, необузданной силой приобрёл такую пугающую известность, что возразить ему не посмели; достойных противников новоявленного властелина на курултае не нашлось…

Воинственный, жестокосердный, не ведающий ни страха, ни сострадания человек, Чингисхан жил только войной и сумел создать мощную армию, отличительными чертами которой были чёткая организация, воинское умение, строгая дисциплина, беспрекословное подчинение младших старшим.

В орде действовала так называемая «Яса Чингисхана» – свод законов, регулировавший основные правила жизни, поведения в быту и во время боевых действий.

Каждый нукер Чингисхана знал своё место. Из отдельных воинов формировались десятки, каждым из которых командовал десятник, десятки объединялись в сотню под командованием сотника, сотни – в тысячи. Наиболее мощным и боеспособным подразделением татарской орды считался тумен, в который входило десять тысяч воинов. На Руси тумен называли тьмой, а командовал тьмой крупный военачальник – темник.

Дисциплина в татарском войске была жесточайшей. Если один воин из десятка показал в бою слабость и бежал с поля сражения, казнили весь десяток; если провинился десяток воинов, казнили целую сотню. Причём казни применялись самые изощрённые: провинившимся ломали позвоночник, притягивая арканом за спиной голову к ступням ног, или удавливали их с помощью тетивы лука. За любую провинность наказание было неотвратимым и беспощадным.

Случалось, что виновных закапывали в землю по самую шею и оставляли погибать в муках от зноя, голода и жажды. (К пленникам и особо провинившимся соплеменникам татары применяли и вовсе нечеловеческие пытки: с них, живых, сдирали кожу, вырывали сердце, отрезали им носы и уши, выкалывали глаза, отрубали конечности; случалось, что бросали несчастных в котлы с кипящим маслом…)

Не удивительно, что ордынские воины отличались редкостной сплочённостью: в бою они стояли насмерть, выручали друг друга в трудную минуту, помогали в походе. Угроза жестокой расправы, животный страх перед начальствующими нойонами постоянно витали над ордынскими туменами, а жажда не столько поживиться добром побеждённых, сколько немилосердно уничтожать противников гнала их всё вперёд и вперёд…

У татар выработалась своя тактика ведения войны. Их лёгкая конница была не способна выдержать натиск противника, да и вести затяжной бой ордынцы были не приучены. Обычно татары налетали на мирные поселения неожиданно, изгоном. Грабили жителей, жгли их жилища, захватывали пленных и торопились уйти в родные степи. Если навстречу захватчикам выступала хорошо обученная рать, татарские лучники засыпали её стрелами, а потом бросались наутёк, делая вид, что отступают, и таким образом заманивали за собой противника. Противоборствующая рать бросалась в погоню и оказывалась в западне: заранее подготовленные татарские тумены с двух сторон брали противника в клещи и жестоко расправлялись с ним.

Воина в орде готовили с детства. В раннем возрасте, с двух-трёх лет, мальчика сажали на коня, и с тех пор это умное животное становилось его непременным спутником и другом. Татарин принимал пишу и пил верхом на коне – ел конину, пил кобылье молоко; укрывался, шил одежду и мастерил юрту из конской шкуры. Конь согревал ордынца в походе, а в случае голода кровь животного служила его хозяину пищей… Каждый воин должен был самостоятельно заботиться о собственном вооружении, о пропитании и одежде, а также о корме для коня, который был для него главным богатством.

Каждый татарский воин имел кроме основного коня ещё одного, а то и двух запасных. Во время похода степняк прямо на ходу пересаживался с уставшего коня на бегущего рядом запасного и продолжал движение. Когда утомлялся запасной конь, воин пересаживался на основного, успевшего отдохнуть и восстановить силы. Благодаря такому способу передвижения татарские тумены были способны преодолевать за сутки многие десятки вёрст и внезапно появляться там, где их совсем не ждали…

Конный степняк был вооружён боевым луком, к которому полагалось два колчана стрел, а ещё копьём, ножом, арканом. Причём каждый должен был сам обеспечивать себя вооружением, доспехами, верховыми лошадьми, пищей для себя и своих животных.

…Объединив обитавшие на территории Монголии племена и создав мощную армию, Чингисхан двинул жаждущие крови и добычи тумены в поход. Под копыта ордынских коней легли Северный Китай и Восточный Туркестан, жесточайшему разграблению подверглись богатейшие среднеазиатские города Бухара, Хорезм, Самарканд, Хива. Уникальное творение людских рук – созданная на протяжении веков уникальная оросительная система Семиречья – была до основания разрушена дикими варварами; земледельческая культура погибла, и некогда цветущая земля превратилась в выжженную пустыню…

Среди военачальников Чингисхана выделялись темники Субедей-багатур и Джебе-нойон. По приказу «повелителя вселенной» они гнали своих коней всё дальше на запад. Чёрная лавина татарских всадников прокатилась по Ирану, Грузии и Армении; бесчисленные копыта ордынских коней начисто вытоптали земли половцев, которые на Руси были больше известны как кипчаки, и алан – предков осетин.

В лето шесть тысяч семьсот тридцать первое (по современному летоисчислению – в 1223 году) ордынские тумены появились на берегах Танаиса (Дона), прокатились по южным степям и разбили свой стан у реки Калки, бегущей в Сурожское (Азовское) море. Субедей-багатур расположился со своим туменом в устье реки, Джебе-нойон разбил свои юрты в её верховьях. Для поддержки знатных военачальников к водам Калки прибыл ещё один тумен под командованием Тохучара-нойона.

Остатки разбитых татарами половцев во главе с ханом Котяном бежали на северо-запад, переправились через Борисфен (Днепр) и запросили помощи у русских князей. Когда вслед за половецкими беглецами на Руси появились татарские послы, южные князья не придумали ничего лучшего, как умертвить их. Подобного татары не прощали! Но самоуверенные князья даже представления не имели о том, какая жестокая сила надвинулась на Русь.

Галицкий князь Мстислав Удатный, женатый на половчанке, решил поддержать её отца, хана Котяна, и двинулся в поход на неведомых набежников. Его поддержали ещё два Мстислава – киевский и черниговский князья. В необдуманном походе участвовали киевские, черниговские, смоленские, курские, трубчевские, путивльские, волынские и галицкие ратники и ополченцы. У русских князей сразу же возникли несогласия. Ни единого руководства, ни определённого плана действий у них не было. Потерявшие всякую осторожность князья углубились в неизведанные степи и жестоко поплатились за своё легкомыслие и беспечность.

Противники сошлись у реки Калка. Половцы, выступившие в поход заедино с русичами, завидев бесчисленные юрты противника, спаслись бегством. Русские рати действовали неслаженно. Перешедшие через реку полки потерпели поражение, а оставшаяся на западном берегу киевская дружина была окружена татарами. Субедей повёл своих нойонов на штурм укреплённого лагеря. Сеча разгорелась жестокая. Три дня татары пытались приступом одолеть киевлян, но князь Мстислав держался. Тогда Субедей прибег к хитрости: пообещал за выкуп отпустить киевлян восвояси. Но татары были честными только со своими соплеменниками, а коварно обмануть противника для них было в порядке вещей.

Когда русичи, понадеявшись на слово, данное Субедеем, покинули укреплённый лагерь, конные татары с визгом бросились на них и устроили жестокую резню.

Число погибших исчислялось многими тысячами. Несколько русских князей нашли смерть под безжалостными ударами кривых татарских сабель, двенадцать, угодили в плен и впоследствии были преданы позорной смерти.

Когда рать великого киевского князя Мстислава угодила в окружение и уже не имела сил отбиваться от наседавшего врага, явился посланец степняков, который убедил князя сложить оружие и клятвенно пообещал, что татары не прольют ни капли княжеской крови.

Ах если бы русские князья знали о коварстве степных пришельцев! Действительно, татары не пролили ни капли княжеской крови. Они поступили по-иному, с изуверской жестокостью: кочевники-победители бросили связанных князей на землю, соорудили над ними тяжёлый помост и уселись на него пировать. Мучительная гибель задохнувшихся, изувеченных, опозоренных князей была горьким итогом первого сражения русичей с нечестивыми пришельцами из далёких монгольских степей. Едва ли десятая часть воинов возвратилась на родную землю…

Рязанские князья со своими дружинами в трагической битве на Калке не участвовали, но в народе сохранилось предание о том, что в злополучной сече сложил голову богатырь Добрыня Рязанич Златой Пояс. Этот рязанский витязь был известен ещё и тем, что вместе с ростовским боярином Александром Поповичем участвовал в битве на реке Липице, в которой владимирский князь Константин, сын Всеволода Большое Гнездо, в борьбе за великокняжеский стол одолел своего брата Юрия…

И вот теперь над головой другого Юрия, великого рязанского князя, собиралась грозная туча нашествия поганых степных нехристей…

Глава четвертая

Степная стычка

Откурлыкали, отплакали над Окой мещёрские журавли, собрались в косяки и потянулись в далёкие полуденные края. Прощальные крики этих величавых птиц протяжно лились с остывающего неба, словно звучали незримые божественные трубы…

Бескрайняя ковыльная равнина широко раскинулась к югу от Рязани и тянулась вдаль – взглядом не охватить, верхом не обскакать. Плотно набитая конскими копытами сакма тянулась от рязанских пределов и постепенно терялась в степной дали.

Кругом, куда ни глянь, вплоть до подернутого сизой дымкой горизонта, – степь, степь, степь… Не тронутые плугом травы достигали такой высоты, что всадник вместе с конём тонул в них, словно в зелёном море. Налетал ветер – и ковыльная степь начинала ходить волнами, словно это и впрямь было море.

Вдоль незамутнённых больших и малых рек зеленели леса, в которых русские дубы, ясени и клёны соседствовали с южным карагачом, стройными пирамидальными тополями и грабами, увитыми цепким плющом. Кусты калины, крушины, колючего терновника кипели по весне цветами, а осенью склонялись под грузом ярких ягод – чёрных, красных, фиолетовых…

В лесных чащах и приречных балках промышляли степные волки и красные лисы, таилась пугливые зайцы, суслики и прочая мелкая живность. Нет-нет да и пробегали по степи, спасаясь от хищного барса, стада диких коз, сайгаков.

Над всем степным простором опрокинулась огромная чаша неба. Только лёгкие облачка плыли в бескрайней синеве да широкими кругами, распластав крылья с пальцеобразно расставленными маховыми перьями, парил, высматривая добычу, орёл-курганник.

К югу – побережья Хвалынского (Каспийского), Сурожского (Азовского) и Русского (Чёрного) морей, к северу – непроходимые глухоманные леса. Сквозь степи с севера на юг несут свои воды к морям великие реки: Итиль (Волга), Танаис (Дон), Борисфен (Днепр). Природа щедро одарила эти места и тёплой погодой, и тучным чернозёмом, и обилием рыбы в реках. Только мало людей селилось в грозящей многими опасностями степной полосе.

Из года в год, из века в век с востока на запад прокатывались по степи безжалостные орды кочевников. Гунны, хазары, печенеги, половцы. Потом нагрянули хищные татаро-монголы... Как противиться их дикой силе? Как устоять против тугих луков и смертоносных стрел? Как уберечься от хищных арканов, уводящих пленников в неволю?

…Рязанский сторожевой дозор из трёх человек всё дальше углублялся в придонские степи. Кони шли неспешно, раздвигая ногами пожухлый ковыль.

– Смотри-ка, журавли в полуденные края потянулись, – задрав голову к небу, сказал Иванко, молодой ратник, впервые выехавший в составе сторожевого разъезда нести порубежную службу на рязанском ополье.

– Да, что-то журавушки рано родные гнездовья покидают, – откликнулся Никита Межевик, старший разъезда. – Не иначе как зима выдастся ранней и студёной.

– Примета верная, – подтвердил третий всадник, пожилой Акимушка. – Народ зря говорить не будет: улетели журавли до Покрова – через месяц жди, зима войдёт в права…

Рязанский степной дозор, выехав поутру из пограничного острожка, всё дальше углублялся в Дикое поле. Миновали верховья реки Воронеж и вдоль речной долины направились к отдалённой рощице.

Трава в степи уже пожухла и тревожно шуршала под ногами коней. За лето почва основательно просохла и теперь, словно бубен, отзывалась под копытами глухим звуком.

– Пора бы нам коней напоить, да и самим неплохо бы утолить жажду свежей водицей, – обратился к спутникам Никита Межевик. – А то питьё в сулее уже нагрелось и вкус потеряло.

– Да-да, – кивнул Акимушка. – Помнится, во-он в том овражке родничок знатный был, – и он указал рукой в сторону балки, которая ещё издалека угадывалась по зеленеющей вдоль её пологих склонов траве. Влажная ложбина манила словно островок свежести среди пожухлой степи.

Всадники направили коней в сторону ложбины, и вдруг острый на глаз Иванко удивлённо воскликнул:

– Глядите-ка, а из овражка дымок вьётся!

– Постой, постой! Придержи-ка коней, – приказал Межевик.

Дозорные опасливо приблизились к склону балки, и тут их глазам открылось неожиданное зрелище. Внизу, у ручья, бойко полыхал костерок, а вокруг него сидели десятка два странных по обличью людей в невиданной одежде – стёганых халатах и островерхих войлочных шапках. Пришельцы прямо руками хватали из казанка какое-то варево и отправляли в рот.

Слышался непонятный гортанный говор. Кочевники, как видно, отдыхали после долгого пути. В отдалении, там, где ложбина расширялась, образуя плоское пространство, спокойно паслись нерассёдланные кони.

– Стой, – шёпотом скомандовал Межевик, но его спутники и так уже натянули поводья. – Да это никак к нам степные нехристи пожаловали! Не иначе как ертаульный отряд!

Начальник дозора обратился к Иванко:

– Надо срочно скакать в острожек, запалить на верхотуре костёр и дымом известить наших порубежников об опасности. Гони, молодой, во всю прыть!

 Не успел Иванко развернуть коня, как отдыхавшие в овражке чужаки заметили русских дозорных, повскакали на ноги и бросились к своим коням.

– Гони, Иванко, гони! – снова приказал Межевик и мигом выхватил из ножен заждавшийся кровавой работы меч.

Акимушка сорвал с плеча покоившуюся на ремешке упругую пику и выставил её вперёд.

Двое рязанских дозорных ринулись на врагов, торопясь нанести им урон, прежде чем те изготовятся к схватке; третий, Иванко, вонзил шпоры в бока своего иноходца и помчался в противоположную сторону. Оглянулся и увидел, как его соратники скрылись в низине, и сразу же оттуда донеслись короткие, резкие удары и разорвал степную тишину истошный, дикий крик.

Никита Межевик вихрем мчался на своём скакуне и на ходу рубил мечом убегавших врагов.

Чужаки спешили к своим коням.

– А-а-а! Алла! Алла! – неслось над степью.

Удар, ещё удар! Семенящий по дну лощины низкорослый степняк запутался ногами в траве, споткнулся – и тут же рухнул с рассеченной надвое головой.

Второй кочевник подставил навстречу Никитиному мечу кривую саблю, но её жало не выдержало могучего удара и со звоном раскололось на несколько частей, а остриё русского меча вонзилось убегавшему в шею.

Вдруг Межевик почувствовал, как его тело охватило чем-то тугим и жёстким. Петля! Никита с трудом удержался в седле. Оглянулся. Крепкий степняк, упершись ногами в землю, тянул аркан на себя. Межевику стало недоставать воздуха, он попытался освободить петлю, но тут же ему в левую руку, угодив между кольцами кольчуги, впилась острая стрела, в грудь ударила другая, но, ткнувшись в «дощатую бронь», представлявшую собой металлическую пластину, отскочила в сторону.

Заарканивший Никиту степняк сильнее потянул петлю. Межевик захрипел, вслепую рубанул мечом по плетенной из конского волоса верёвке и с маху грохнулся наземь…

Акимушка, выставив вперёд тяжёлую пику с кленовым древком, обшитым металлическими полосами, мчался по низине наперерез застигнутым врасплох кочевникам, стараясь отрезать их от табуна. Бывалый воин успел поразить своим копьём троих врагов, но тут заметил, что Межевику угрожает опасность, и повернул коня в его сторону.

– Держись, Никита! – успел крикнуть и тут же захрипел и свалился с коня: стрела кочевника пронзила ему шею насквозь.

Оставшиеся в живых степняки успели добежать до табуна, вскочили на своих коней и ринулись на поверженных русичей.

Всё было кончено в несколько минут.

Раненого Никиту Межевика степные басурмане скрутили сыромятными ремнями.

Налетев на корчившегося на земле от смертельной боли и захлёбывающегося собственной кровью Акимушку, опьянённые жаждой мести ордынцы начали сечь его саблями и рубили до тех пор, пока от дозорного не остались страшное кровавое месиво…

Тем временем Иванко успел далеко ускакать от места схватки. Трое степняков вымахали было на конях из балки, горя желанием ринуться в погоню, но, заметив, что одинокий всадник уже вот-вот скроется за горизонтом, сдержали бег своих скакунов и повернули назад. Затем оставшиеся в живых пятеро степняков усадили на коня Никиту Межевика и привязали к седлу. Прикрепили повод его скакуна к седлу своего десятника и тронулись в путь…

Избежавший погони Иванко, не застав дозорных в порубежном острожке, решил сам доставить князю тревожною весть из Дикого поля.

По пути молодой воин встретил знакомый конный разъезд, у которого и поменял своего едва державшегося на ногах иноходца на свежего рысака.

На закате следующего дня смертельно усталый Иванко появился у стен Рязани. Воротные стражники узнали его ещё издали, распахнули створки ворот и проводили на княжеское подворье.

Юрий Игоревич, чуя неладное, сам вышел навстречу гонцу. Иванко рухнул на колени и едва выговорил спёкшимися губами:

– Беда, княже! Беда приближается…

Князь велел напоить страдальца, а когда тот перевёл дух, внимательно выслушал его рассказ и приказал накормить гонца и устроить ему ночлег.

Сам же направился в горницу, перекрестился на иконы и потребовал бояр к себе на совет.

 Долго совещались именитые рязанские люди, а наутро весть о том, что у границ княжества появились отряды кочевников, уже кружила чёрной птицей над площадями и улицами города.

Тревожное известие не на шутку встревожило рязанцев, но они, жившие на границе с Диким полем, давно привыкли служить щитом Руси на пути степных орд. Потому и теперь страха перед неведомыми кочевниками они не почувствовали, но деловито и основательно начали готовиться к битве со степными хищниками.

Глава пятая

Полынный ветер

Целыми днями по Дикому полю гулял густой полынный ветер. Стихнув к вечеру, на следующее утро он снова принимался за своё. На степном просторе ветру было где разгуляться.Словно огромная труба гудела над бескрайней равниной:

– У-у-у!.. У-у-у!..

Вянущий ковыль ходил по степи волнами и тревожно шуршал. Его упругие метёлки походили на тонкие сабли кочевников и покорно гнулись под напором ветра.

Иногда ветер встречал на своем пути редкие дубравы и сквозные перелески, и тогда листва дубов, клёнов и ясеней отзывалась невнятным шёпотом:

– Ш-ш-ш…

Ветер приносил с собой аромат трав и цветов, горький привкус полыни, но в этих запахах не было и признаков человеческого жилья.

Но вот к обычному степному духу стали примешиваться иные запахи: потянуло дымом, тяжелым духом конского пота и навоза, зловонием человеческих испражнений…

Переправившись через Итиль (Волгу), татарская орда вступила в дикую Половецкую степь и разлилась по её просторам подобно огненной лаве, уничтожая всё живое на своём пути. Десятки тысяч воинов, сотни тысяч голов домашнего скота: лошадей, верблюдов, овец, коз – неудержимо двигались к русскому порубежью, лишь время от времени устраивая стоянки для отдыха.

Сухая пыль густой тучей стояла над сплошной шевелящейся массой, набивалась в рот, нос, мешая дышать. Тяжёлый прогорклый запах окутывал всё вокруг, и живой полынный ветер никак не мог его перебить…

В удушливом воздухе стоял неумолчный гул. Раздавались гортанные команды военачальников, визгливые выкрики, кашель, хрип воинов, рёв верблюдов, ржание коней, скрип повозок, лязг оружия, стук доспехов… И топот, несмолкающий топот тысяч ног…

Казалось, сама земля исторгала болезненные стоны и степь прогибалась от немыслимой тяжести.

Погожим днём, какие редко выдаются на исходе осени, неисчислимая кочевая орда достигла богатых придонских степей, разбила обширное становище и остановилась, чтобы основательно отдохнуть, привести в порядок снаряжение, починить повозки, сбрую коней, разборные юрты…

После многомесячного похода из глубин Азии воины Бату-хана изрядно устали, и теперь требовалось время, чтобы накопить силы для решительного набега на русские города и села, да и нужно было дождаться задержавшиеся на переправе через Итиль обозы.

Степь запестрела шатрами, разборными войлочными юртами, матерчатыми палатками, крытыми кибитками…

Шатёр предводителя кочевников Бату-хана, которого на Руси будут именовать Батыем, отличался от других внушительными размерами и дорогим покрытием. Рядом развевались на ветру конские хвосты бунчуков – знаков ханской власти. Перед занавешенным богатой китайской тканью входом в шатёр застыли вооруженные копьями и саблями телохранители.

Бату-хан был внуком Чингисхана и сыном Джучи, правителя одноимённого улуса.

Джучи выделялся среди соплеменников незлобивым характером и снисходительностью к побеждённым, а это, как считалось в среде высшей татарской знати, было серьёзным недостатком. Ведь сам основатель империи Чингисхан не ведал, что такое жалость, был жесток и беспощаден по отношению к врагам, его власть над ордынцами держалась не столько на строжайшей дисциплине, сколько на страхе, поэтому между «повелителем вселенной» и его наследником часто возникали трения.

Чингисхан, видя гуманное отношение Джучи к побеждённым народам, даже заподозрил его в намерении завоевать у них популярность и со временем отделиться от империи. Так ли это было или иначе, никто определённо сказать не мог.

Некоторые ханы задумывались: откуда у сына безжалостного «повелителя вселенной» взялась не свойственная его роду доброта? Под большим секретом передавали друг другу зреющие в среде ордынской знати смутные подозрения…

Однажды так случилось, что во время кровавой стычки ордынцев Чингисхана с враждебным племенем меркитов его любимая жена Бортэ попала в плен и стала наложницей одного из меркитских вождей. Полгода пробыла жена Чингисхана в неволе, а когда её освободили из плена, она вскоре родила мальчика, которому дали имя Джучи, что означает «гость».

Чингис признал Джучи своим сыном, заявив, что Бортэ попала в плен уже беременной. У татар было заведено признавать незаконнорождённых детей родными, и ничего необычного не было в том, что Чингис признал новорождённого своим сыном.

Однако липкие слухи о том, что в жилах Джучи течёт меркитская кровь, то и дело будоражили и без того пропитанную интригами татарскую знать. Дошло до того, что однажды в ссоре младший брат Джучи обозвал его «меркитским выродком». Другие сыновья Чингиса тоже выражали сомнение в «законности» происхождения его старшего сына…

Всё-таки Джучи получил собственный улус, однако «повелитель вселенной» назначил своим преемником на троне великого хана (кагана) Монгольской империи не его, а своего третьего сына ‒ Угэдэя. «С чего бы это?..» – гадали в орде. И покорно молчали.

Сына Джучи Бату с ранних лет тревожили зловредные слухи о тёмном происхождении отца. «Следовательно, и я незаконнорождённый? – ломал голову Бату. – Значит, во мне нет ни капли крови рода борджигинов, из которого происходил мой дед Темучин, провозгласивший себя посланцем неба – Чингисханом?..»

Исстари отличительными чертами борджигинов считались зелёноватые глаза и светлые, с рыжинкой волосы. Сам «потрясатель вселенной» был немалого роста и носил бороду. Походил ли его внук на своих предков? Внешность человека может поведать о многом, а может и загадать загадку. Бату имел косой разрез тёмных глаз, поднятые к самым вискам брови и обычные для монголов чёрные волосы. Походил ли он внешностью на деда, никто определённо сказать не мог. Или побаивался.

Бату чувствовал свою родовую ущербность, своё шаткое положение в обществе многочисленных чингизидов, а через некоторое время его династические дела и вовсе осложнились.

Беда, как известно, подкрадывается нежданно. Когда Бату едва исполнилось восемнадцать лет, его отец погиб при невыясненных обстоятельствах. Однажды Джучи отправился на охоту и пропал. Через несколько дней нукеры, посланные на поиски владетеля улуса, обнаружили его в степи мёртвым: позвоночник несчастного Джучи оказался переломленным...

Всем было известно, что «Яса Чингисхана» запрещала проливать кровь людей высокого происхождения. Считалось, что вместе с вытекающей кровью человека покидает душа, а если крови нет, то, как бы жестоко ни был умерщвлён казнимый, он может возродиться к новой жизни…

Кому была выгодна смерть Джучи? Поговаривали, что мягкохарактерный Джучи, осуждавший жестокосердие отца, стал неугоден Чингисхану, и тот решил от него избавиться. Иные шептались о несчастном случае на охоте, третьи воздерживались высказывать собственные пугающие версии трагической гибели сорокалетнего хана…

И всё же Бату стал ханом в улусе отца, а когда на курултае монгольских нойонов подняли вопрос о необходимости выполнить завет Чингисхана и дойти до «последнего моря», руководить Великим западным походом был назначен Бату.

Возможно, решение курултая могло быть иным. Но рядом с не имевшим военного опыта Бату находился Субедей-багатур, опытный военачальник, сподвижник Чингисхана.

Этот грозный «неустрашимый барс» происходил из рода урянхаев, отличавшихся мужеством и стойкостью. Субедей обладал выдающимися полководческими способностями, совершил победоносные походы в китайскую империю Цзинь, в Хорезм, на Кавказ. Субедей же руководил татаро-монголами в их первой победоносной битве с южнорусскими князьями на Калке.

В отличие от ханов-чингизидов, которые сами не участвовали в сражениях, а только наблюдали за ходом битвы издали, Субедей лично рубился в сечах, получил несколько ранений, утратил глаз, но и на склоне лет не растерял своих полководческих способностей, не утратил боевого духа.

В походе на Русь Субедей стал тенью хана Бату, вернее, Бату-хан стал тенью Субедей-багатура, поскольку фактически командовал туменами ордынцев Субедей, а Бату оставался только номинальным руководителем похода.

Бату-хану ко времени Великого западного похода не исполнилось и тридцати лет, но он не по возрасту огруз, обленился в пирах и забавах с многочисленными жёнами и наложницами, и ему было не до руководства войсками...

…Когда солнце разгулялось, Бату выбрался из своего шатра и потянулся. Эту ночь он провёл дурно. Сон не шёл, и хан беспокойно ворочался на своём ложе из мягких подушек. Прошлым вечером Бату долго выслушивал своих темников, сидя на ковре и неумеренно поглощая жареную баранину и запивая её кислым кумысом.

Темники сообщили новые известия о государстве уруситов, полученные от лазутчиков, торговых гостей и мнимых послов. По всему выходило, что неведомая лесная страна набега кочевников не ждёт и отразить их не готова.

Бату одёрнул дорогой, шитый золотом китайский халат и огляделся. Становище напоминало гигантскую муравьиную кучу, которая кишела его воинами.

«Ну разве смогут уруситы устоять перед моими туменами? – подумал хан довольно. – Нет, перед ними никому не устоять. С ними я дойду до «последнего моря» и выполню завет великого деда…»

К Бату-хану приблизился Субедей и поклонился:

– Приветствую тебя, повелитель!

– Рад тебя видеть, гроза степей! Какие новости?

– Посланные вперёд летучие отряды разведали дороги в страну уруситов, местоположение их городов и крепостей. С уруситами я знаком, мы уже скрещивали с ними сабли на реке Калке. Воины они крепкие, сражаются храбро, вот только уруситские князья действуют разрозненно… Великий хан, ты сам знаешь, что против крепкого кулака устоять трудно, а если ладонь не сжата, мы легко переломаем по одному разрозненные уруситские пальцы…

Бату-хан усмехнулся неожиданному красноречию своего сурового военачальника и поинтересовался:

– А что ждёт сынов Великой степи на пути к «последнему морю»?

– Впереди перед твоими, преславный хан, туменами всё такая же степь, а дальше пойдут пока ещё неведомые нам леса. По степи мы пройдём беспрепятственно. Маленькие сторожевые укрепления уруситов сметём и раздавим, как улиток на дороге. Ничто не остановит бег наших коней, повелитель!

– А города? Какие у нас на пути встанут города?

– Государство уруситов сейчас раздроблено на отдельные улусы, по-уруситски – княжества, которые соперничают друг с другом. Первым на твоём, повелитель, победоносном пути станет город, который китайцы называют Е-ли-цзань… По-русски это… У-рязань.

– Е…е-ли-цзань… Ря-зань, – Бату-хан с трудом выговорил незнакомое название и поднял на Субедея опухшие глаза: – И что это за город? Далеко ли он?

– Вот, несравненный сын неба, смотри. Торговые гости начертили мне карту. – Субедей развернул пергамент и ткнул в него корявым пальцем. – Это река Йокка, которая впадает в Итиль, а вот, на её правом берегу, Урязань. Это столица княжества. Лазутчики рассказывают, что город большой, богатый, так что твоим нукерам, великий повелитель, будет чем поживиться…

– Город укреплён?

– Да, город окружён валом, стены крепости сооружены из дубовых брёвен, вокруг города глубокий ров…

– Ты, мой верный непобедимый барс, покорил немало городов. Как думаешь, по зубам тебе эта… Ри.. Ря… цзань?

– По зубам, повелитель!

– А далеко ли до этого города?

Субудай точно не знал, сколько вёрст до Рязани, и поэтому ответил льстиво-витиевато:

– Великий хан! Твои тумены способны покорить весь мир, они дойдут, куда ты прикажешь.

– Хорошо, – довольно улыбнулся Батый. – Пусть пока мои непобедимые воины основательно отдохнут после долгого похода и подготовятся к решительным схваткам. Но не забывай о дисциплине войска, держи всё в своих руках…

Разговор хана с военачальником неожиданно прервался сообщением телохранителя о прибытии дальнего степного дозора.

– Доставить ертаульных ко мне! – приказал хан.

К юрте приблизились пятеро усталых татарских всадников. Поспешно спрыгнули с коней, встали на колени и уткнули головы в землю у ног Батыя. Шестой всадник, измученный и окровавленный, был привязан к седлу.

– О, великий хан, да сияет твоя звезда на высоком небе! – начал свой доклад старший дозорный. – Мы прибыли от границ страны уруситов. Разведывали удобные пути для подходов к городам. Наткнулись на вражеский разъезд. Произошла стычка. Пятеро наших погибли. Одного урусита мы взяли в плен...

Батый прервал доклад:

– Сколько было уруситов?

Десятник задрожал от страха и еле слышно прошептал:

– Трое.

– А вас?

– Десять…

Бату-хан плетью наотмашь ударил десятника:

– Получай, паршивая собака! Как ты допустил гибель своих воинов? Почему вы вдесятером не справились с троими?

– Они налетели внезапно… – попытался оправдаться десятник.

Хан снова обрушил плеть на его голову и спину:

– А ты не спи! Не спи! Не спи!

Тут взгляд Батыя упал на привязанного к седлу всадника.

– А это кто?

– Тот самый пленённый нами урусит.

– Хорошо. Ты, паршивый пёс, пока помолчи, а мы послушаем пленного. – И обратился к Субедею: – Может, урусит сообщит нам больше полезных сведений, чем эти трусливые шакалы…

– Развязать его! – приказал нукерам.

Пленным оказался командир рязанского степного разъезда Никита Межевик. За время пути в стан Батыя он заметно сдал: осунулся, кожа ни лице потемнела, русая борода торчала клочьями. Доспехов на ратнике не оказалось (видно, сняли татарские хищники), одежда изорвана. Рана на левой руке была небрежно замотана грязной тряпицей. В спутанных волосах на голове запутались травинки.

Никита с помощью развязавших его нукеров спрыгнул с коня и размял затёкшее тело. Раненая рука отозвалась резкой болью, но Межевик не подал виду, что рана причиняет ему страдания. «Слава богу, хоть кость не задета, – подумал смутно, – а на костях и мясо будет…»

Один из нукеров толкнул Никиту, и он свалился прямо под ноги Батыю. Можно было подумать, что русич кланяется хану в землю.

– Кто такой? Откуда? – рявкнул Батый.

Услужливый половец-толмач оказался тут как тут и перевёл вопрос хана.

Межевик понял, что затеянный ханом допрос ничего басурманам не даст, поскольку и так всё ясно, и, стараясь гордо держать голову, ответил:

– Я ратник рязанского великого князя. Несу дозорную службу на порубежье.

– Это ты перебил моих разведчиков?

– Да, я… вместе со своими дозорными.

– И много таких лихих молодцов у твоего князя? – хитро прищурился Батый.

– Все как один такие!

– Ты меня не понял, урусит, – нахмурился хан. – Я спрашиваю: сколько человек в войске князя?

Никита видел расставленную ему ловушку, но продолжал гнуть своё:

– Этого мне знать не дано. Я простой ратник и войско князя не считал.

– А сколько всего народу в этой вашей Ря…цзани?

– Многие и многие тысячи, и все как один держать оружие в руках умеют…

– Смел ты, урусит, как я посмотрю. И своё умение в бою с моими трусливыми собаками показал…

Бату-хан задумался и вдруг обратился к Субедею:

– А знаешь что, мой непобедимый воитель, давай не будем казнить ни этого храброго урусита, ни моих опозорившихся шакалов. Пусть ратник рязанского князя сразится по очереди с этими трусами, не достойными носить имя воина Бату-хана. Посмотрим, кто кого одолеет, а оставшихся в живых казним!

В глазах Бату-хана вспыхнул хищный огонь, но он не дал ему разгореться и обернулся к Субедею:

– Ну, что скажешь, непобедимый барс, как моя выдумка?

Субедей почтительно склонил голову:

– Ты мудро решил, о, славный хан!

– Тогда готовь зрелище.

Никите позволили облачиться в защитное снаряжение. Натянуть кольчужную рубашку ему помогли ханские нукеры, шлем он надвинул на голову сам.

Один из нукеров опасливо протянул Никите его меч. Межевик правой рукой привычно сжал удобную рукоять, а левую прижал к груди: всё равно рана не позволяла держать щит.

Первым на поединок с Межевиком выступил опростоволосившийся татарский десятник. Горя желанием реабилитировать себя в глазах хана, он с разбегу вскочил на коня, выставил колени едва ли не до подбородка и стал ловко поигрывать саблей, вызывая противника на бой и пугая его своей удалью.

Никита понимал, что ему, раненному и усталому, нескольких схваток с татарами не выдержать, и поэтому решил поединок не затягивать, атаковать врага сразу и постараться подороже отдать свою жизнь.

Всадники стремительно понеслись навстречу друг другу. Стычка! Лязг желез. Замах. Удар! И голова татарина полетела в жухлую траву…

Межевик отдышался и тронул коня навстречу другому ордынцу. Отточенные лезвия меча и сабли скрестились, и началась рубка. Этот татарин был вёрток и ловок, он крутился в седле юлой, и Никита никак не мог уловить удачный момент для решающего удара. Дзинь-звяк, дзинь-звяк – перекликались меч и сабля, и рязанец стал чувствовать, что долго такой рубки ему не выдержать. А закрыться от ударов врага нечем… Была не была! Никита напружинил десницу и ткнул мечом в живот татарина, прямо под кожаный панцирь. Татарин покачнулся и свалился с седла. Попытался подняться, но рана давала о себе знать, и он сел на землю, подогнув под себя ноги.

Субедей махнул рукой, и нукеры оттащили несчастного раненого к ногам хана.

Третий татарин был ростом невелик и, очевидно, большой силой не отличался. Но и Межевик уже дышал, как загнанный конь. Силы были на исходе, к тому же второй поверженный татарин, падая, успел рубануть Никиту в грудь. Некоторые звенья кольчуги разошлись, и на подкольчужной кожаной стёганке проступила кровь.

Противники рубились отчаянно. Кони ржали и грызли друг друга… Вдруг татарин уколол жалом своей сабли в круп Никитиного гнедого. Конь взвился на дыбы и повернулся на задних ногах. Татарин не дремал и со всего размаха рубанул Никиту саблей по спине. Кольчуга жалобно зазвенела. Никита, чтобы удержаться в седле, приник к гриве коня и в тот же миг почувствовал, как холодный металл входит ему под ребро, – это татарин коварно выхватил из ножен кинжал и вонзил его в тело рязанца.

Никита запрокинулся, его тело начало сползать с седла, но левая нога запуталась в стремени, и умирающий воин никак не мог её высвободить. «Да и зачем?..» – мелькнуло в угасающем сознании. Вдруг смертельная тьма объяла ратника, и последнее, что он увидел, было чужое небо, косо запрокинувшееся над ним.

Конь всхрапнул и испуганно помчался в степь, унося за собой тело погибшего хозяина.

А степной полынный ветер дул и дул, донося до рязанских пределов запах горечи и крови.

Глава шестая

Беда у порога

Время близилось к холодам, снегам и метелям. Известные рязанцам с давних пор кочевые народы, будь то печенеги, половцы или чёрные клобуки, обычно устраивали набеги в пору сбора урожая. Тогда они, словно полуночные тати, изгоном устремлялись к русским рубежам по древним шляхам, пробитым копытами степных скакунов, горя ненасытной жаждой пограбить жителей окраинных поселений, отнять у них собранный урожай, захватить полон и, пока не собрались русские рати, поспешно уйти в спасительные степи.

Правда, случалось, что кочевники устраивали с русичами взаимовыгодный торг. Тогда к условленным местам обитатели степей пригоняли табуны коней, овец, привозили выделанные кожи, а взамен получали хлеб, муку, мёд…

На Руси знали, что кочевники вели торг или устраивали набеги в тёплое время года, когда в степи было достаточно подножного корма для животных, да и самим степнякам было чем поживиться. В зимнее же время кочевые племена отсиживались в своих юртах и ни о каких походах не помышляли. Где уж им соваться на Русь, где зимой по нескольку месяцев лютуют морозы, а если разыграется вьюга, сугробы вырастают с деревенскую избу высотой! Как чужакам не замёрзнуть без тёплой одежды? Где взять корм для своих бесчисленных табунов коней и овечьих отар?

Нет, на зиму глядя едва ли осмелятся степняки потревожить покой княжества. Хотя кто знает этих неведомых нехристей. Попробуй угадай, что у них на уме: может, пойдут на Рязань, а может, устремят бег своих коней в иную сторону… Но всё равно следует быть готовыми ко всему.

С приходом первых холодов в Рязани и окрестных селениях появились толпы уцелевших жителей Волжской Булгарии, разорённой безжалостными степными кочевниками. На Руси всё чаще стало звучать неприятное для слуха, страшное имя: татары.

– Грозная, необоримая сила прёт с востока, – рассказывали испуганные переселенцы. – Алчным ордам завоевателей конца и края не видно. Они сметают всё на своём пути, не вступают ни в какие переговоры. Грабят безжалостно. Многих жителей городов и весей убивают на месте безо всякого повода. Молодых да сильных мужчин уводят в полон, делают рабами или включают в своё войско. Красивых дев и молодых женщин бесчестят. Малых детей хватают за ноги и бьют головой о землю или живьём бросают в огонь…

«И откуда взялась эта степная напасть?» – недоумевали в народе.

Рязанцы давали приют измученным в тяжёлом пути людям. Некоторые из них оседали на приокских землях, большая же часть стремилась уйти как можно дальше от степного пограничья и углублялась в мещёрские и муромские леса…

Как-то ранним промозглым утром Юрий Игоревич был разбужен своим прислужником Филимоном:

– Княже, боярин Фёдор Мстиславович привёл к тебе неведомых послов из Дикого поля. Говорит, дело срочное. Что прикажешь?

– Передай Фёдору Мстиславовичу, чтобы проводил послов в нижние покои, пусть подождут. Скоро выйду. Да скажи теремным служкам, чтобы ко мне бояр покликали.

– Трапезничать будешь, княже?

– Потом, Филимон, потом… А пока кликни Михалку, пусть мне умыться подаст.

Юрий Игоревич оборотился к красному углу покоев, где лампада озаряла суровые лики святых угодников, глубоко поклонился и трижды осенил себя крестом.

Вошёл гридень с объёмистой корчагой холодной воды, полил господину над устроенным в дальнем углу деревянным ушатом.

Отфыркиваясь и разбрызгивая воду, великий князь тщательно вымыл лицо и шею и наклонился над посудиной:

– Давай лей – не жалей!

Михалка окатил своего повелителя водой и подал ему расшитое красными петухами льняное полотенце.

«Что за срочное посольство в Рязань пожаловало? – думал великий князь, обтираясь полотенцем. – Какие могут быть послы из степи? Если бы прибыло посольство из Чернигова или Владимира, меня бояре предупредили бы заранее. Если бы худые вести пришли из Дикого поля, прискакал бы гонец. А тут… Разбудили ни свет ни заря. Не иначе что-то случилось».

Обрядившись в синий с золотой вышивкой кафтан и жёлтые сапоги, Юрий Игоревич водрузил на грудь золотые княжеские бармы, расправил бороду и спешно зашагал в палату для торжественных приёмов. Уселся в резное кресло и велел позвать явившихся по княжескому зову бояр.

В прихожей уже ожидали Фёдор Мстиславович, Адриан Демьянович, Спиридон Бяка и ещё трое бояр. Войдя в приёмную, они поясно кланялись и наперебой приветствовали своего властелина:

– Здрав будь, княже Юрий Игоревич! Утро доброе! Как почивал, княже? Явились по твоему зову. Почто в такую несусветную рань нас собрал?

Юрий Игоревич хмуро оглядел советников и тяжело вымолвил:

– Будьте здравы, други-бояре, только вот утро сегодня у нас, чую я, не совсем доброе…

Степенно пройдя к своим местам на пристенных лавках, бояре по знаку великого князя сели и выжидающе уставились на своего повелителя.

– Что ж, будем послов принимать, – провозгласил тот. Поудобнее устроился в кресле и кивнул стоявшим у дверей стражникам.

В палату под охраной княжеских дружинников вошли трое степняков, невысоких ростом, но плотных. Кривые ноги свидетельствовали об усвоенной с малых лет привычке скакать верхом на лошади. Да и вообще от стенных послов шёл тяжёлый табунный дух. Воняло конским потом, кизяком, сыромятной кожей, едким дымом степных кочевий и ещё невесть чем. Бояре переглянулись. В нос било чем-то чужим, неведомым, враждебным; смердело так, что в голове мутилось. Чуять подобную вонь ещё не приходилось. Так и хотелось зажать нос, но надо было держаться пристойно…

Одеты степняки были в засаленные штаны и клочковатые шубы мехом наружу. У одного из посланцев шуба была увешана разноцветными матерчатыми лентами и круглыми металлическими пластинами, в руках он держал бубен величиной с праздничное блюдо.

«Это что ещё за чудо в перьях?» – подумал князь, но своего удивления не выказал.

Головы иноплемённых посланников при их неказистом росте выглядели непомерно большими. Безбородые, плоские, как блин, скуластые лица всех троих обитателей степи были жёлто-коричневого цвета и выглядели как бубны, обтянутые дублёной кожей. Узкие глаза смотрели насторожённо и в то же время с нескрываемой злобой и презрением.

На головах двоих степняков темнели плотно сидящие войлочные колпаки, отороченные мехом, голову третьего – очевидно, главного из них – венчал металлический, приплюснутый сверху шлем без забрала. Свои головные уборы послы не сразу удосужились снять. И только когда боярин Фёдор Мстиславович сердито зыркнул на вошедших, а дружинник ткнул одного из степняков в бок, те с неохотой обнажили головы. Тёмные засаленные волосы послов были зачёсаны назад и стянуты то ли в хвостики, то ли в косички.

Только тут бояре заметили, что один из посланцев степи – тот, что пониже ростом и одет в шубу с языческими украшениями, – смахивает на женщину. И волосы этого «чуда в перьях» были гуще и длиннее, чем у остальных, и лицо выглядело мягче, да и некие женские выпуклости хоть с трудом, но можно было определить под изрядно потёртой шубой.

«Не иначе как чародейка-язычница!» – осенило великого князя. И словно в подтверждение его догадке пришелица ударила в бубен, закружилась и что-то завопила высоким голосом. «Так и есть, свою молитву справляет, – решил Юрий Игоревич и вольготнее откинулся на спинку трона. – Ладно, посмотрим, что дальше будет…»

Между тем шаманка прекратила свои вопли и попятилась в глубь палаты. Вперёд выступил степняк в боевом шлеме и заговорил на непонятном наречии. Третий посланник, видом смахивающий на половца, очевидно, выполнял обязанности толмача. Снова поклонившись князю, он бойко перевёл речь посла:

– Покоритель многих государств и народов великий Бату-хан – да продлит Всевышний его годы! – пришёл с войском в землю урусов и послал нас к тебе, князь, с такими словами. Князь Юрий, отдай нам десятую часть во всём: и в людях, и в князьях, и в конях. Тогда Бату-хан – да хранит его Всевышний! – не будет воевать твою землю, а будет считать тебя кунаком. Иначе непобедимые тумены хана превратят твои города и поселения в пепел, а все твои подданные захлебнутся собственной кровью…

Внимательно выслушав степных послов, Юрий Игоревич нахмурился, глубокая складка пробороздила его лоб, а в глазах мелькнул затаённый огонь непокорности.

– Ну что скажете, бояре? – обратился к членам совета.

Бояре изумлённо переглядывались друг с другом, и казалось, они напрочь утратили дар речи. И тогда в разговор снова пришлось вступить князю:

– Неужели ваш степной царь Батый так силён, что смеет диктовать мне, рязанскому князю, свои условия?

– Ты мало о нас знаешь, коназ, – хитро усмехнулся посол. – Татары слов на ветер не бросают. Под копыта наших коней уже легли многие государства. Татары непобедимы, и ты должен знать, какую ужасную смерть приняли твои братья, князья-урусы, на Калке-реке. В войске Бату-хана – да будет славно в веках его имя! – воинов столько, сколько волос на головах всех твоих подданных, и даже больше. Бег наших коней неукротим. Наши тумены скоро дойдут до Последнего моря и выполнят завет повелителя вселенной. Остерегайся вставать на нашем пути, князь!..

Дружинники рванулись вперёд, чтобы унять зарвавшегося татарина, но Юрий Игоревич остановил их взмахом руки и обратился к степным посланникам:

– Запомните и передайте своему хану: рязанцы его угроз не принимают и на милость завоевателей не сдаются. Когда нас всех не будет, тогда всё ваше будет.

И приказал дружинникам:

– Проводите послов.

– Однако нам в коназу Юрию володимерскому надо… – возразил старший татарин.

– Что ж, путь во Владимир вам чист, – ответил Юрий Игоревич и махнул гридням рукой, приказывая проводить степных посланцев.

Когда непрошеные гости удалились, Юрий Игоревич обратился к боярам:

– Будем созывать большой совет. Шлите гонцов ко всем рязанским князьям. Как только они прибудут, тотчас же меня известить. Кроме того, нынче же загрузить работой всех рязанских кузнецов, оружейников, бронщиков, кольчужников и прочих знатоков ратного рукомесла. Созывайте ополчение. Будем готовиться к обороне. – Великий князь задумался и после недолгого колебания тяжело вымолвил: – И ещё: надо срочно отправить гонца во Владимир, сообщить князю Юрию Всеволодовичу о пришельцах и предложить совместно выступить на бой с нечестивыми язычниками.

– Сей же час будет исполнено! – заверил Адриан Демьянович.

– А нет ли вестей из Чернигова? – поинтересовался великий князь.

– Пока наши посланцы, князь Ингварь и воевода Коловрат, гонцов не присылали.

– Что ж, будем действовать, – подытожил рязанский государь.

Озабоченные бояре направились к выходу, а великий князь приблизился к божнице и, шепча слова молитвы, долго клал поясные поклоны.

…Вечером тонкий месяц по-хозяйски выплыл на небо и повис над тревожно притихшим городом, словно остро заточенная татарская сабля.

Глава седьмая

Невинные жертвы

Стольная Рязань готовилась к обороне. Оружейники ковали мечи, наконечники копий и стрел, мастерили кольчужные брони. Плотники меняли в крепостной стене подгнившие брёвна, надстраивали заборолы. Женщины заранее готовили провизию: коптили ветчину и мясо, солили рыбу, пекли хлебы, сушили сухари…

На княжеский двор то и дело прибывали гонцы со степного пограничья, а также из других городов княжества: из Переяславля, Пронска, Коломны, Ростиславля, Белгорода, Ижеславца, Красного, Ольгова…

Обстановка накалялась, словно печь в кузне, и Юрий Игоревич решил собрать на совет всех рязанских князей и бояр.

Вскоре в горнице собрались ближайшие сподвижники князя и молча разместились на лавках. В окна из венецианского стекла робко пробивался сумрачный свет. На стенах висели щиты и мечи. В углу дышала теплом изразцовая печь. Потрескивали медные светильники.

Тишина в горнице полнилась тревогой, готовой вот-вот расколоться, как спелый лесной орех.

Юрий Игоревич прохаживался от стены к стене и всё никак не мог собраться с мыслями. Наконец трудно выговорил:

– Братья-князья и бояре-советники. Рад, что немешкотно собрались… Порадовать мне вас нечем. Вести приходят день ото дня тревожней. Басурмане вплотную подступили к границам нашего княжества. Порубежные караульщики доносят, что в верховьях реки Воронеж скапливаются силы степных кочевников. Это не печенеги, не половцы, с которыми рязанцам не раз приходилось скрещивать мечи. На нас идут войной дикие язычники-сыроядцы, которых называют татарами, во главе с их царём Батыем. Судя по тому, как они изуверски замучили разгромленных на Калке русских князей, татары – народ жестокий, и милости ждать от этих варваров не приходится…

– Княже, а нет ли вестей от наших гонцов к черниговским и владимирским князьям? – поинтересовался Олег Красный.

– Любезный племянник, ты не хуже моего знаешь: черниговцы затаили на нас обиду за то, что рязанские дружины не участвовали в бесславном походе к реке Калке. Мыслю я, что наш воевода Евпатий Львович в черниговских землях охочих ратников собирает… От нашего соседа, великого владимирского князя Юрия Всеволодовича, вестей тоже нет – знать, гордыню великокняжескую унять не может…

– Ох уж этот Юрий Всеволодович! – осуждающе вздохнул кто-то из бояр. – Всё норовит на чужом горбу в рай въехать. Небось мыслит так: пускай рязанцы в одиночку с врагом бьются, а я потом с ратью выступлю – вся слава мне и достанется…

– Да погоди ты о победе баять, – оборвали боярина из угла горницы. – Что понапрасну шкуру неубитого медведя делить?..

– Ох-хо-хо! – опять вздохнул боярин. – Все мы горазды чужими руками жар загребать…

Юрий Игоревич задумался и, как бы размышляя вслух, продолжил:

– Неужто владимирский князь даже сейчас, когда нам угрожает общий враг, с Рязанью замириться не хочет? Наши послухи доносят, что хитрит наш сосед, тянет время. Человек он гордый. Наверно, и впрямь мыслит в одиночку с татарами управиться, чтобы славу победителя с нами не делить. Ну да Бог ему судья! Да и то сказать, мало ли владимирцы над нами верховодили, мало ли крови рязанцев проливали?.. Мало ли…

Юрий Игоревич внезапно оборвал себя на полуслове и тяжело стал ворочать в голове невесёлые думы. Неловко погладил бороду и зло изрёк:

– А сами, сами-то мы намного ли лучше? Как задумаюсь, оторопь берёт. Мы же все – русские князья, побеги от единого корня, а в бесконечных сварах сами себя губим…

Великий князь высказал давно наболевшее и махнул рукой:

– Ладно, ныне не о том речь. Что делать будем, братья-князья и бояре?

– Дозволь мне, княже, – вступил в разговор Адриан Демьянович. – Всё верно сказано. Правы мы или не правы, но помощи нам ждать неоткуда. Опять Рязани тяжёлая доля досталась… Однако, мыслю я, худой мир лучше удачной войны. Давайте попытаемся этого – как его там? – царя Батыгу богатым подношением умаслить. Слышал я, степные владетели до злата-серебра уж очень охочи…

Князья и бояре одобрительно закивали головами, кивнул согласно и Юрий Игоревич:

– Что ж, попытка – не пытка. Драгоценности в княжеской казне найдутся. Вот только кого мы пошлём к Батыю?

В палате повисло тягостное молчание. Задумались князья и бояре. Посольство к неведомым степнякам предстояло опасное, а кому охота свою голову под кривую саблю подставлять?

– Всё понятно… – выдавил свинцовые слова Юрий Игоревич. – Дабы никто из рязанцев не посмел своего князя нелестным словом упрекнуть, моё решение будет таково: послом к татарам поедет мой сын Фёдор.

По палате прошелестел удивлённо-одобрительный шёпоток, а великий князь продолжил:

– Далее. Всем князьям срочно готовить к походу свои дружины, боярам – поставить в строй боевых холопов. Нынче же воеводам начать сбор ополчения. Оружие и ратные доспехи на княжеский двор уже привозят. В случае неудачи посольства Фёдора Юрьевича немедленно выступаем с нашей ратью в поле. Пока у меня всё. За дело! Время не терпит.

Юрий Игоревич поднялся со своего кресла, давая понять, что разговор окончен, княжеское решение обсуждению не подлежит и нужно спешно его выполнять. Потому и советовались лучшие рязанские люди недолго.

Из донесений порубежных стражников, из рассказов купцов-доброхотов было ясно, что Рязани угрожает враг жестокий, враг сильный, враг невиданный и избежать битвы с ним едва ли удастся. Все участники совета разделяли озабоченность великого князя, вот только будущее княжества виделось им в тумане…

«Время не терпит…» – провозгласил великий князь. Действительно, когда дел невпроворот, время летит так, что уследить трудно. А вернее сказать, у рязанцев никакого времени в запасе уже не было.

На следующий день князь Фёдор в сопровождении нескольких знатных рязанцев, под охраной конных дружинников отправился с посольством к Батыю. Среди княжеских посланников находился и боярин Спиридон Бяка, самолично изъявивший желание «склонить царя Батыя к миру». В опасную поездку напросился также Фёдоров пестун Апоница, старый ратник, с малолетства находившийся при княжиче, обучавший его воинскому ремеслу и долгие годы служивший ему верой и правдой.

– Береги себя, Фёдор, – напутствовал Юрий Игоревич сына. – Но и честь Рязани ни при каких условиях не роняй!

Жена Фёдора, княгиня Евпраксия, гречанка родом, поражавшая всех своей нездешней красотой, припала к узорчатому кафтану мужа, потом подняла на него омутно-тёмные глаза, смотревшие из-под густых чёрных ресниц:

– Буду ждать тебя, любый мой. Возвращайся скорее.

Троекратно расцеловала Фёдора и осенила его крестом:

– Дай Бог тебе удачи!

Посольство выехало из города через Пронские ворота. Под Фёдором так и плясал, так и поигрывал молодой серый жеребец в яблоках, которого сын рязанского князя сам выбрал в табуне, приручил и объездил, и теперь умное животное беспрекословно слушалось своего хозяина, а если и артачилось, то лишь для виду, от нетерпения пуститься вскачь.

Рядом степенно восседали бояре, по краям гарцевали дружинники.

Вот за спинами всадников скрипнули закрывающиеся створки ворот. Уезжающие тоскливо оглянулись на родной город, заметив вверху, на крепостной стене, родные и знакомые лица. Сытые кони сразу взяли в карьер, и снежная замять бойко закружилась над застуженным полем.

– Прощай, Рязань родная! – донеслось издалека, эхом отзываясь от прихваченных морозом дубовых стен крепости, и дружный цокот копыт, отбивавших поспешный ритм по стылой земле, вскоре затих вдали…

Потянулись томительные дни ожидания. Молодая княгиня Евпраксия, приехавшая в Рязань проводить в поездку мужа, вернулась в свой удел – в город Красный. Этот рязанский городок горделиво возвышался над рекой Осётр, которая и дала ему первоначальное имя. Стены и башни городского острога были срублены из дерева. Крепостные строения опоясывал ров с водой. Высоко над жилищами горожан виднелась островерхая крыша княжьего терема. Ещё выше, господствуя над всей округой, вздымалась колокольня недавно срубленного храма. Чудотворная икона Николая Чудотворца, по имени которой и был назван храм, была доставлена в город из далёкого Корсуня, что расположился на берегу моря Русского. (Корсунью на Руси называли древний город Херсонес, основанный греками на юго-западном побережье Тавриды; ныне Херсонес – городище на окраине Севастополя.)

В ожидании мужа Евпраксия места себе не находила, только годовалый сынок Иванушка радовал материнское сердце. Да и как было не радоваться: наследник уродился точь-в-точь в отца!

– Ванюша, милый, что-то от папки нашего вестей нет… Успокойся, родной. Усни, а я тебе спою…

Молодая княгиня, пригорюнившись, садилась к окну и затягивала недавно заученную песню:

Ах, матушка, тошно мне, голова болит,

Сударыня, грустно мне, сердечко ноет.

Болит моя головушка – не знаю как быть.

Сяду я на лавочку, погляжу ль в окно,

Погляжу ль в окошечко – на улице дождь,

На улице дождичек, во поле туман.

Во поле большой туман-туман затуманился,

А мой-то любезный друг припечалился,

Припечалился, душа моя, призадумался…

Евпраксия смахивала ладонью то и дело набегавшие слёзы и с невыразимой тоской всматривалась в заснеженную даль.

Привезённая на Русь из далёкого Царьграда, юная византийская царевна сначала никак не могла освоиться в непонятной для неё, пугающей северной стране. (Царьградом на Руси называли Константинополь, столицу Византии, ныне Стамбул.) Однако, став женой рязанского княжича Фёдора, Евпраксия полюбила не только своего суженого, но и его родную Рязань. Здесь всё стало ей близким и понятным: и неохватные глазом приокские просторы, и русский климат с его жарким, цветущим летом, с невиданными в Царьграде снегами, с январскими морозами и февральскими метелями…

Но в эти дни с Евпраксией происходило что-то странное. Непонятная, подспудная тревога окутывала сердце молодой княгини, и она в слепой тревоге отказывалась от еды и питья, ночью бессонно расхаживала по теремным палатам и всё никак не могла обрести покой и мир в душе.

Евпраксия ежедневно отправлялась в храм и истово молилась, прося у Господа заступничества для любезного мужа от гнева и козней басурман-язычников.

Женское любящее сердце – во все века вещун безошибочный, незаменимый. Сбылись тёмные предчувствия княгини Евпраксии. Беда чёрным вороном прилетела из Дикого поля и накрыла своей испепеляющей тенью не только приютившийся на берегу Осетра городок Красный, но и всю рязанскую землю…

Как-то поутру в покои княгини Епраксии комнатная девушка ввела пожилого человека в потрёпанной одежде, осунувшегося, с всклокоченной бородой, едва стоявшего на ногах от усталости.

Евпраксия только взглянула на вестника – и сразу всё поняла. Сердце княгини забилось часто-часто, словно голубка в силках, кровь гулким родником забила в виски, ноги налились свинцовой тяжестью.

– Апоница, ты? – ахнула княгиня. – Ну что? Говори! – приказала строго, хотя уже предугадывала ответ, и всё же в любящем сердце ещё теплилась, словно огонёк свечи, робкая надежда.

Пестун князя Фёдорова рухнул на колени:

– Княгиня-матушка, прости… Не смог уберечь… – и из глаз видавшего виды Апоницы выкатились тяжёлые слезинки.

Рассказ Апоницы был недолог, но столь труден, что княжеский пестун не раз прерывался, тяжело вздыхал, сглатывал слюну и смахивал ладонью слёзы.

Посольство князя Фёдора обнаружило стоянку хана Батыя у истока реки Воронеж. Впрочем, отыскать многочисленные тумены было немудрено: чем дальше рязанцы продвигались по заснеженной степи на полдень, тем чаще им встречались конные татарские отряды, которые рыскали по русским просторам, словно свирепые волки. Однако, услышав от толмача известие о том, что посланники рязанского князя направляются к Батыю, татары отпускали их с миром, а затем и вовсе выделили проводника, который и привел посольство к стоянке хана.

Степь до самого горизонта чернела многотысячными конными воинами, которые издалека казались суетливыми муравьями. Тут и там тёмными кочками виднелись бесчисленные юрты кочевников. Скрипели повозки, слышался хриплый рёв быков и верблюдов, изредка взлаивали собаки. Словно чёрный мох, расползались по равнине овечьи стада. Огненными язвами пылали костры. Над всем стойбищем стоял тяжёлый дух прелой овчины, навоза, людских испражнений. Ни мороз, ни горьковатый дым костров не могли перебить этот удушливый запах татарской орды – запах дикого варварства, запах бесчеловечного насилия, запах лютой смерти…

Белый войлочный шатёр Батыя располагался на взгорке посреди стана. Рядом, словно изваяния, застыли вооружённые нукеры ханской охраны. Высоко поднятые на шестах, на пронизывающем степном ветерке устрашающе развевались бунчуки, сооружённые из конских хвостов.

Батый принял послов в день их прибытия – видимо, повелителю орды не терпелось лицезреть первых представителей этой непонятной страны уруситов, широко раскинувшейся на пути его туменов, алчущих добычи, ясыря и крови.

Однако рязанским посланникам перед встречей с всемогущим Батыем пришлось пройти унизительную церемонию очищения огнём. Обряд состоял в том, что всякий проситель, перед тем как встретиться с ханом, должен был пройти между двумя кострами, полыхавшими перед входом в его шатёр, покорно склонив голову. Татары-язычники полагали, что таким образом огонь очистит всех входящих в ханский шатёр от злых духов и отнимет у них силу.

Случалось и такое: на пути пришедших к хану, между кострами, протягивали на некоторой высоте от земли плетённую из конского волоса верёвку, и всякий приходящий к хану должен был проходить под ней, согнувшись в своей покорности, а то и вползать в шатёр на четвереньках, если верёвка была натянута низко. К счастью, рязанских послов избавили от столь унизительной процедуры.

Ханские охранники проводили посольство князя Фёдора к кочевому обиталищу Батыя. Нукеры грубо отняли у рязанских посланников мечи, щиты и копья и ввели их в белый просторный, богато украшенный шатёр, пропахший духом кочевий.

В куполе шатра имелось отверстие, через которое выходил дым. В металлических жаровнях тлели угли, излучая тепло и скупо освещая пространство. В медных светильниках дрожал и переливался огонь. Стены юрты были задрапированы восточными коврами ручной работы.

Хан в дорогом шёлковом халате и отороченной соболиным мехом шапочке, поджав под себя ноги, восседал на расшитых подушках, уложенных на дорогом ковре. Рядом замерли личные телохранители, вооружённые копьями и саблями. Лицо Батыя лоснилось, как масленичный блин, – то ли от сала, то ли от грязного пота. В узких, глубоко запрятанных глазах таились злоба и ненависть.

Рязанцы поясно поклонились. Вперед выступил князь Фёдор и преподнёс Батыю богато украшенный резьбой ларец с драгоценностями, связки соболиных и куньих мехов.

Батый небрежно приоткрыл позолоченный ларец, поворошил грязными пальцами алмазы и рубины, жемчуга и ювелирные изделия и, довольный, усмехнулся. Провёл ладонью по мягкому меху и отложил шкурки в сторону.

Толмач перевёл непонятный, гортанный возглас хана:

– Повелитель спрашивает: кто вы такие и с чем пожаловали?

– Мы послы рязанского князя Юрия Игоревича. Я – его сын Фёдор. Прибыли приветствовать тебя, могучий хан. Просим принять наши подарки и не воевать Рязанский земли. А дать тебе требуемую десятину ныне никак не можем…

В глазах Батыя запрыгали коварные огоньки – и затаились. Хан снова властно заговорил на непонятном наречии. Толмач перевёл:

– Великий хан Батый – да продлит Всевышний его годы! – высказал недовольство тем, что рязанцы отказались платить ему десятину. Но раз уж вы поклонились хану знатными дарами, он согласен обойти стороной Рязанскую землю, если рязанский князь обещает не чинить ему зла.

По бесстрастному лицу Батыя невозможно было догадаться, правду ли говорит хан или беззастенчиво лукавит. Рязанские послы переглянулись. И тут вперёд протиснулся боярин Спиридон Бяка и что-то прошептал на ухо толмачу. Толмач – также на ухо – перевёл Батыю слова Спиридона.

Батый алчно сверкнул глазами, похотливо усмехнулся и ответил через посредство толмача:

– Почему вы от меня скрыли, что рязанские девушки славятся красотой и пригожестью, а твоя жена, князь Фёдор, и вовсе происходит из царского рода и прекрасней всех она телом своим? Так дай мне отведать на ложе красоту жены твоей – и тогда я помилую Рязанскую землю.

Князь Фёдор вспыхнул, протянул было руку к поясу, где должен был висеть отнятый стражниками меч, поднял глаза на Батыя и гневно воскликнул:

– Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жён своих на блуд! Когда нас одолеешь, тогда и жёнами нашими владеть будешь!

Разъярённый Батый привстал со своего места и начал что-то кричать, брызгая слюной и давясь своими же словами. Потом гневно указал рукой на послов.

В тот же миг нукеры окружили рязанцев и скрутили им руки.

Батый отдал новый приказ, и от пленников отделили Спиридона Бяку и Апоницу.

– Ты, – указал толмач на Спиридона, – останешься у нас и укажешь дорогу на Рязань. А тебя… – толмач ткнул рукой в опешившего Апоницу, – тебя, как самого старого из посланников, великий хан милует. Ты поскачешь в Рязань и скажешь князю Юрию, что мы со всеми рязанцами поступим точно так же, как с его посланниками. – И толмач, явно от себя, добавил со злорадной усмешкой: – А это ты сейчас увидишь…

Нукеры выволокли рязанских послов из шатра, отвели к ближайшей балке и со звериной яростью изрубили на куски…

Апоницу крепко держали за руки, задирали ему голову и силой заставляли смотреть на кровавое изуверство. Затем подвели неосёдланного коня, несколько раз окровавленной саблей, но плашмя крепко ударили Апоницу по спине и дико завыли. Потрясённый увиденной жестокостью, старик дрожащими руками накинул на коня уздечку, вскарабкался ему на спину и умчался в завьюженную степь…

На второй день пути одинокий всадник повстречал конный разъезд рязанцев и рассказал порубежным стражникам о случившемся несчастье…

Земляки накормили Апоницу, изнемогающего от холода и усталости, и спешно снарядили гонцов к великому князю. Затем порубежные стражники продолжили свой степной рейд, а несчастный пестун князя Фёдора понёс горькую весть о его гибели в рязанский городок Красный…

– Прости меня, княгинюшка, не уберёг я нашего сокола… – завершил своё горестное повествование Апоница и склонил голову до полу. – Нет теперь у нас князя Фёдора, нет у нас заступника… А басурмане-нехристи так и прут, так и прут…

Услышав рассказ о мученической смерти мужа, Евпраксия смертельно побледнела и застыла в тягостном молчании, не в силах вымолвить ни слова. Однако оцепенение княгини длилось недолго. Тёмные глаза её вдруг озарились решительностью, гибкое тело обрело силу и подвижность. Евпраксия подхватила на руки малолетнего сына, возившегося рядом на полу, и торопливо направилась к лестнице, ведущей на крышу своего высокого терема.

Апоница не успел сообразить, что задумала молодая княгиня, как со двора донеслись истошные, рвущию душу крики:

– Княгиня! Матушка наша! Что же ты наделала?

– Убилась! Убилась! До смерти заразилась!

– Господи, и маленький княжич убился!

– Ой горюшко горькое!...

Не помня себя, Апоница опрометью бросился на княжеский двор. Выбежал на резное крыльцо и в ужасе застыл. Неподалёку от теремного крыльца на стылой земле лежали два неподвижных тела. Стройное, прекрасное тело Евпраксии было уродливо изогнуто и смято. Тёмные волосы выбились из-под чепца и тяжёлой, колеблемой ветром волной рассыпались по снегу. Правая рука надломилась за спину, в левой мёртвая княгиня сжимала мертвого сына. Из разбитой головы княжича Ивана вытекала кроваво-серая масса…

Первые невинные жертвы Батыева нашествия обрели вечный покой на небесах.

Глава восьмая

Тревога нарастает

После известия о приближении вражеских полчищ по всему рязанскому посаду оживилась работа. Ремесленный люд приободрился. Ярость закипела в сердцах, мастеровитость и умение – в руках. Бойчее и звонче застучали молотки, гуще повалил дым из плавильных печей и кузнечных горнов. По княжескому приказу мастеровые люди спешно готовили оружие, ратные доспехи и снаряжение.

В кузнях было особенно горячо. Здесь раскалённый, ставший податливым металл в руках мастеров превращался в обоюдоострые мечи, кинжалы, наконечники для стрел, жала для копий.

Умельцы выковывали из железа знаменитый «русский чеснок». Обычно на южном порубежье рязанские сторожи рассыпали эти занозистые, острые якорцы на речных бродах или в устрожливых местах степных шляхов, и тогда кони алчных кочевников ранили якорцами ноги и не могли идти дальше.

Не стихал металлический стук и звон и в мастерских оружейников, бронщиков, кольчужников. Мастера доводили до боевой готовности только что откованные мечи и прочее оружие. Не забывали и про оборонительное снаряжение: мастерили островерхие стальные шлемы с бармицами или без оных, овальные мисюрки, тяжёлые колонтари, пластинчатые панцири, кольчуги, наручи…

По всему посаду раздавался стук молотков. Несмотря на морозную стынь, в кузнях и мастерских было душно и жарко – не только от огня печей и плавилен, но и от солёного пота ремесленного люда. Работа кипела, как вода на огне.

Племянники рязанского князя Давыд Муромский и Глеб, удельный князь коломенский, прибыв со своими ратниками в столицу княжества, занимались подготовкой и обучением молодых воинов. Князь Всеволод Михайлович Пронский привёл в Рязань не только свою дружину, но и ополченцев и теперь вместе с воеводой обучал их приёмам встречного боя.

Степной дозорный Иванко вступил в молодшую дружину рязанского князя и теперь во время учений, подражая бывалым ратникам, без устали размахивал мечом, пускал в цель стрелы из лука, колол копьём чучела, сработанные наподобие огородных пугал. Через несколько дней почувствовал, что рука его окрепла, тело обрело упругую подвижность, а глаза остроту.

«Ну погодите, степные изверги, – бормотал про себя Иванко, – дойдёт дело до битвы – отомщу нехристям за дядю Никиту Межевика и несчастного Акимушку…»

А в княжеских палатах в это время царило тягостное ожидание. Замолкли беспечные разговоры, не было слышно смеха сенных девушек. Так природа затихает перед грозой, так замолкают перед бурей птицы.

Юрий Игоревич следил за бранными заботами княжеский дружины и сбором ополченцев, но отвлекался от тяжёлых дум только тогда, когда выезжал в город и наблюдал, как посадский люд трудится, не теряя бодрости духа.

Княгиня-мать Агриппина Ростиславовна тревожилась за любимого внука Фёдора, отправившегося послом к неведомым басурманам, и тайком смахивала слёзы…

Гонцы от порубежной стражи на взмыленных конях прискакали под вечер, когда все городские ворота были уже заперты. Постучали в тяжёлые дубовые двери рукоятями мечей и, когда воротные стражники пропустили их в город, поспешили к княжескому терему.

Горькая весть из Дикого поля подняла всех на ноги. Теремные покои наполнились плачем, криком и стонами.

Великий князь, хоть и таил в душе надежду на благополучное возвращение сына, не исключал возможность драматических событий. Но никто в Рязани и помыслить не мог, что исход посольства окажется столь трагическим. Сомнений в звериной лютости степняков, предавших жестокой смерти князя Фёдора и других рязанских послов, больше не было. Тревожные слухи о диких нелюдях, нагрянувших на Русь из глубин Азии, нашли своё подтверждение.

Юрий Игоревич созвал князей и бояр и обратился к ним с горячими словами:

– Любезные братья-князья и верные бояре! Случилось ужасное: пришельцы из азиатских степей, яко дикие звери, растерзали наших послов. Супостаты безжалостно порубили их, обезоруженных, на куски, как повара рубят мясо. Погиб и мой сын, мой наследник Фёдор… – Князь потупился, в глазах его блеснули слёзы, но он переборол себя, проглотил липкий, давящий комок, застрявший в горле, и продолжил: – Горько говорить об этом, но среди наших бояр нашёлся иуда-христопродавец. Боярин Спиридон оказался изменником и переметнулся к Батыю. Нет ему ни прощения, ни пощады! А разве можем мы простить поганым татарам их нечеловеческое изуверство? Разве допустим, что кровь наших лучших людей останется неотомщённой?

Княжеская палата вздрогнула от возмущённых криков:

– Смерть басурманам-иноплеменникам!

– Отомстим степным нечестивцам!

– Смерть боярину Спиридону – иуде-христопродавцу!

– В поход, братья! В поход!

– Не посрамим землю Рязанскую!

Дождавшись, когда крики затихли, Юрий Игоревич повелительно повёл рукой и продолжил:

– Вместе с вами, братья, я скорблю и плачу о погибших, вместе с вами готов испить смертную чашу в открытом бою со степными нехристями. Лучше смертью славу вечную добыть, чем во власти поганых быть! Обнажим мечи за землю Русскую, за церкви Божии и веру христианскую!

Князь тяжело выдохнул и отдал приказ:

– Завтра отправляемся в поход!

Огни в домах погасили рано: надо было перед походом покрепче выспаться, а нет – так с женой всласть намиловаться…

Наутро в городе звонили колокола всех трёх храмов: Борисоглебского, Спасского и Успения Богородицы. Рязанцы толпами спешили на литургию. В Спасском соборе молились князья и высшая знать, в остальных храмах били поклоны дружинники и ремесленники, торговцы и холопы, посадские жёнки и девицы… Разноголосо звучали слова молитвы, изо всех выделялся бас настоятеля Успенского собора. Двери храмов были распахнуты, и мерный гул множества голосов поднимался прямо к небу…

Когда рязанская рать, гремя оружием и доспехами, выстроилась и полки потянулись в заснеженную степь через Пронские и Исадские ворота, над городом повис неумолчный женский плач, который то и дело прорезали крики:

– Не посрамите славы русской!

– Бейте супостатов до последней капли крови!

– Возвращайтесь с победой!

– Буду ждать тебя, любый мой!

– Береги себя, родимый!

– Прощай, лада моя!..

Оставленные князем в городе бояре и ратные начальники организовали подготовку к обороне. Дубовые стены и башни крепости укреплялись, в бойницах устанавливались тяжёлые самострелы, на помосты поднимались камни и сучковатые брёвна, которые в случае осады предстояло бросать с высоты на врага. Горожане устанавливали на помостах котлы со смолой, под ними раскладывали дрова. Поливали водой стены крепости с внешней стороны; вода стекала по бревенчатым пряслам, по крутому откосу рва и постепенно застывала на морозе, образуя скользкую, блестящую как броня ледяную корку, которая не позволила бы осаждающим забраться на стену...

Все жители города – и стар и млад – трудились на крепостных стенах и около них. Да что там крепостные стены! По всему городу царило оживление, но оно ничем не напоминало привычную предпраздничную суету. Оживление это было тревожным, отчаянным, нервозным, заполошным…

Ремесленники-оружейники по приказу князя остались в городе и продолжали трудиться в поте лица.

Глава девятая

Неравная сеча

Сверкающая доспехами рязанская рать всё дальше углублялась в степь. Княжеское знамя с изображением Спаса трепетало на холодном ветру. Юрий Игоревич двигался в окружении других князей и воевод. Рядом скакали гридни. Верховые кони бодро выступали по четыре в ряд. Впереди, а также влево и вправо от основной рати сновали ертаульные разъезды.

Шли спешно. Санный обоз с провиантом и воинским снаряжением едва поспевал за конными ратниками. Иногда встречались жиденькие рощицы, тянувшиеся вдоль балок, и снова под копыта коней стелилась заснеженная неприютная степь… Унылая природа навевала тревожное настроение. Недаром эти места издавна звались Диким полем.

На пути не попадалось ни одного селения. Лишь в редких порубежных острожках несли дозорную службу рязанские воины. Юрий Игоревич делал передышку, расспрашивал дозорных о движении татарского войска – и снова в путь. Воевода Георгий Александрович на несколько вёрст в стороны высылал конных дозорных. Ертаульные отряды вели разведку впереди, время от времени присылая гонцов с докладом к князю Юрию.

Юрий Игоревич ехал на соловом аргамаке во главе рати. Рядом, бок о бок, на гнедом коне двигался его племянник Олег Красный. Далее в окружении воевод следовали другие князья: Давыд Муромский, Всеволод Пронский, Глеб Коломенский... Охраняя своих правителей, тут же гарцевали на крепких конях княжеские гридни

Вслед за князьями двигались конные дружины, далее шла окольчуженная рать и ополченцы-пешцы, вооружённые копьями, секирами, рогатинами. На головах некоторых из пешцев виднелись шлемы из бычьей кожи, грудь многих прикрывали плотные стёганки с нашитыми металлическими пластинами.

Колючая позёмка змеилась у ног, пронизывающий ветер сёк в лицо, и казалось, что степному безбрежью конца-края нет.

На ночь князья остановились в приграничном острожке. Выставив дозорных, войско расположилось неподалёку, в степных овражках и балках. Огня разводить было не велено. Перекусили сухарями, вяленой рыбой и заранее сваренным мясом и устроили чуткий ночлег прямо на снегу. Вытоптали полянки, постелили конские попоны или куски войлока. Укрылись кто чем мог: зипунами, тулупами, овчинными полушубками. Дремали, согревая друг друга собственным дыханием...

К исходу второго дня пути ертаульные донесли: передовые ордынские тумены располагаются на ночлег в долине одной из речушек, русло которой едва угадывалось под снегом и льдом.

Вдоль речной поймы темнели войлочные юрты кочевников. Сосчитать юрты было невозможно: их ряды тянулись к туманному горизонту и казались издали стогами пропадающего сена, оставленного нерадивыми хозяевами зимовать в степи.

В центре становища возвышался богатый шатёр джихангира. Тут и там дымили костры, вокруг которых сидели воины. Некоторые прохаживались по становищу, ведя в поводу лошадей. По возвышенным берегам виднелись конные караульные, но не подавали сигнала опасности.

Очевидно, татары уже получили от своих высланных в степь конных дозорных сведения о приближении рязанской рати, но были настолько уверены в своей всесокрушающей силе, что никак не рассчитывали на то, что эти несговорчивые уруситы сами начнут сражение, а не бросятся наутёк при одном только взгляде на несметную орду Батыя.

После короткого совета князья и воеводы решили в сумерках приблизиться насколько возможно к стану кочевников и атаковать врага внезапно, лишь только начнёт светать. По ратям разнёсся приказ: готовиться к завтрашнему бою.

Ночь прошла тревожно и бессонно. Едва занялся неторопкий декабрьский рассвет, рязанцы ринулись на незваных пришельцев.

– Рязань! Рязань! – грозно пронеслось над степью.

Конные дружинники врубились в ненавистное скопище татар и начали сечь врага направо и налево. Звон мечей и сабель, храп и ржание коней, топот копыт, пронзительные крики и дикий визг раненых и погибающих – всё слилось в зловещую музыку боя, музыку смерти. Казалось, тяжело стонет сама земля.

Татарские юрты и кибитки, табуны коней и овец, русские окольчуженные ратники и ополченцы со смертоносными пиками, нукеры с кривыми саблями и луками… Мельканье рук, яростный блеск глаз. Удары, толчки и новые удары. Вздох, взмах мечом – а-ах! – и летит в снег голова степного хищника. Разбег татарского коня – и в пузо ему вонзается острозубая рогатина. Предсмертное ржание, конь заваливается набок, всадник запутывается в стременах – и русский ополченец добивает поверженного врага тяжёлой, окованной железом палицей… Теснота, толчея и смертельная давка. И всюду на взбудораженном снегу кровь, кровь, кровь…

Русские, глубоко вклинившись в расположение татар, бились зло и решительно. Татары, привыкшие сами первыми атаковать врага, внезапно почувствовали себя уязвимыми и беззащитными.

Обычно лёгкая ордынская конница первой открывала сражение. Лихие наездники и меткие лучники, татары с дьявольским визгом мчались на противника и на всём скаку осыпали неприятельских воинов градом стрел и метательных копий. Если не успел прикрыться щитом – пиши пропало… А тем временем степняки делали разворот и снова метали из луков стрелы, причём стреляли так быстро, что и глазом не уследить.

Израсходовав запас стрел, ордынцы поворачивали коней вспять, показывали противнику спину и уносились прочь. Обманутый хитрым манёвром татар, противник устремлялся в погоню, и тут с флангов ударяли основные силы татар и безнаказанно крушили потерявшего осторожность неприятеля…

На этот раз татарам не удалось применить излюбленную тактику, и они были вынуждены обороняться от наседавших русских ратников.

Однако нукеры Батыя были опытными воинами. Опомнившись после внезапного нападения рязанцев, они выстроились в боевые порядки и организовали отпор атакующим.

Воинственные крики, ржание коней, топот, стук и лязг железа, сверкание сабель и мечей – всё слилось в жуткую картину боя. Тут и там в тесноте сражающихся разыгрывались смертельные поединки противников.

Юрий Игоревич в пылу боя столкнулся с дюжим степняком в пластинчатом панцире и металлическом шлеме. «Видать, какой-либо ратный начальник», – мелькнуло в голове великого князя, и он нанёс противнику прямой удар мечом. Татарин ловко подставил под удар саблю и увернулся. И тут же на князя Юрия посыпались частые сабельные удары слева направо и справа налево. Сабля татарина сверкала как молния, и Юрий Игоревич едва успевал отражать удары своим круглым щитом, а сам тем временем готовил замах мечом.

Вдруг татарин изогнулся и попытался ткнуть саблей княжеского коня в бок. Аргамак завизжал, оскалил зубы и взвился на дыбы, а когда конь опускался на копыта, великий князь со всей мощью обрушил меч на голову врага. Удар был настолько силён, что булатное лезвие пробило шлем, снесло татарину полчерепа и вонзилось ему в плечо.

Великий князь быстро отдёрнул меч и повернул коня в сторону. Обливающийся кровью ордынец тяжело осел в затоптанный конями и залитый кровью снег. К счастью, аргамак князя не пострадал: сабля ордынца угодила в луку седла и лишь оставила на ней зарубину…

Князю Олегу Ингваревичу в бою пришлось туго: на него яростно наседали два конных ордынца. Отбив атаку одного из них, князь с разворота рубанул мечом другого. Раздался короткий вскрик – и враг покатился под копыта коней.

– И-е! И-е! – завизжал отступивший было татарин и бросился на князя.

Олег, почувствовав, что не успеет развернуться к противнику лицом, вонзил шпоры в бока своего скакуна, поднял его на дыбы, резко повернул и вынес меч навстречу врагу. В это время к Олегу подоспел на помощь воевода Георгий Александрович и копьём пронзил насквозь грозного кочевника…

Бой разгорался всё сильнее, всё жарче, место татарского становища кипело, словно кровавая похлёбка в котле.

И та, и другая стороны несли огромные потери, но если к татарам на помощь прибывали из глубин степи всё новые сотни и тысячи, то рязанцам ждать подкрепления было неоткуда.

Вырвавшись на короткий миг из сутолоки боя, князь Олег подскакал к Юрию Игоревичу и крикнул:

– Княже, выходи из боя!

Сквозь грохот, шум, рёв, сквозь жуткий скрежет металла Юрий Игоревич с трудом расслышал оклик племянника и помчался к нему:

– Что стряслось, Олег?

– Княже, посмотри, супостаты начинают теснить нас, а во-о-он там, – Олег Ингваревич указал рукой в сторону подёрнутого дымкой окоёма, – видишь, новая туча супостатов густеет и к нам приближается. Послушай, княже, я останусь до конца биться с неверными, а ты созывай дружину и уходи в Рязань. Надо наш стольный град оборонять, степные дьяволы скоро туда нагрянут…

– Ты что, мне бежать от боя предлагаешь?

– Да пойми ты, главный бой у тебя ещё впереди! А сейчас надо вывести из боя дружинников и скакать домой. Может быть, ещё удастся спасти Рязань. Поспешай, княже, а я останусь здесь и вместе с другими князьями и ратниками задержу татар насколько смогу. Костьми ляжем, а не уроним чести!

Действительно, боевые ряды рязанцев с каждой минутой таяли, а татары всё прибывали и прибывали.

Олег тронул своего коня и вплотную приблизился к великому князю:

– Давай обнимемся на прощание. Не вини ни себя, ни меня: тут виновных нет. Судьбу не выбирают. Прости меня за всё.

– И ты меня – тоже…

Князья обнялись, не слезая с коней, и троекратно расцеловались.

Вскоре уцелевшие в сражении княжеские дружинники собрались вокруг своего повелителя и тронулись в обратный путь. Оставшиеся на поле боя рязанцы с новой яростью ринулись в сечу. Сквозь грохот битвы донёсся хриплый голос князя Олега Красного:

– Не поминай меня лихом, Юрий Игоревич! Да хранит тебя Бог!

Небольшой отряд всадников быстро скрылся в снежной круговерти, растворился в степном просторе, словно его и не существовало. Вражеской погони не было – видимо, татары в пылу боя не заметили отъезда рязанского князя.

Битва в степи ещё долго не затихала. Стиснутые татарами со всех сторон, рязанские ратники рубились ожесточённо, но силы были на исходе. Один за другим воины падали в затоптанный конскими копытами, залитый кровью снег…

Когда ни верхом, ни на собственных ногах не осталось ни одного русича, ордынские нукеры прочесали поле битвы: не вылезая из глубоких сёдел, ехали по степи и пиками добивали пытающихся подняться, едва шевелящихся раненых; на всякий случай тыкали остриём и в ещё не успевшие остыть тела убитых. Своих воинов, если они не в силах были подняться и передвигаться самостоятельно, тоже безжалостно добивали: к чему в боевом походе лишняя обуза?.. Раненых лошадей тоже добивали, но в отличие от людей не бросали посреди заснеженной степи, а разрубали их туши и складывали куски мяса в кожаные перемётные сумы: запасали конину на еду…

А спустя некоторое время старый иссиня-чёрный ворон медлительно кружил над заснеженной степью. Он по-хозяйски оглядывал поле битвы, сплошь заваленное трупами, и не спешил приступать к кровавому пиру, высматривая добычу по своему вкусу. Постепенно к ворону присоединялись его пернатые сородичи и тоже начинали выписывать в небе плавные круги.

Кругом, куда ни глянь, среди разбитых и переломанных доспехов, кусков порванной одежды и конской сбруи лежали трупы, в некоторых местах громоздясь друг на друга и образуя страшную гору из перемешавшихся в смертельной схватке тел, рук, ног…

Вот, распластав руки, лежит русоволосый богатырь в иссеченной кольчужной рубашке, и его голубые глаза мёртво глядят в стылое небо. Рядом согнулся в предсмертной муке молодой парнишка в тёплом зипуне, а из его рассеченной головы ещё струится, застывая на морозе, алая кровь. А вон там безобразной кучей валяются трупы кривоногих и широкоскулых варваров, и от них тошнотворно смердит…

Старый ворон издал торжествующий крик, взмахнул широкими крыльями и хищно ринулся вниз. Следом за ним с неба на землю посыпались, словно шишки с сосны, все особи голодной стаи.

Глава десятая

Рязань в осаде

Когда усталые, замёрзшие всадники достигли Рязани, их глазам предстал впечатляющий вид. Город широко раскинулся на приокских холмах. Сказочными лебедями, опустившимися с небес, казались белокаменные соборы. Со стороны дикополья городские стены опоясывал рукотворный земляной вал высотой до пяти сажен, на валу возвышались дубовые крепостные стены с наугольными и иными, расположенными вдоль стен башнями. Для удобства стрельбы башни выступали от линии стены наружу, в сторону поля. Рубленые клети-городни стояли вплотную друг к другу. Длина прясел составляла около ста саженей. Это как раз составляло расстояние в два полёта стрелы, так что защитники крепости с соседних башен могли простреливать весь периметр укреплений.

Первый ярус крепостной стены снаружи был засыпан глиной, над ним нависали защитные рубленые заборолы, в которых виднелись узкие щели бойниц. Попробуй враг подступить вплотную к стене – и на него сверху посыплются калёные стрелы…

С внутренней стороны вдоль стен простирался боевой ход с перилами и приставными лестницами.

Высота крепостной стены достигала пяти сажен, сверху её покрывала двускатная тесовая крыша. Крыши башен тоже были тесовыми, они венчали стену четырёх- и многогранными шатрами с резными флюгерами на верхушке.

В лучах солнца заиндевелые и покрытые ледяным панцирем рубленные из дуба укрепления выглядели мощно и внушительно, и возвращающиеся с поля битвы ратники невольно залюбовались представшей перед ними картиной. В памяти выплыли полузабытые слова былины:

Почему это Рязань прославилась?

Потому Рязань это прославилась,

Что хорошо она-де испостроилась.

Князь Юрий замедлил бег коня, снял с головы позолоченный шлем и перекрестился на сияющие в солнечных лучах купола соборов. Спутники последовали примеру князя.

Юрий Игоревич взглянул на тяжело наливающееся розовым цветом светило, и оно показалось ему червлёным щитом, выставленным силами небесными на помощь Рязани…

Караульщики на башнях заметили приближение княжеского отряда. Тяжелые ворота со скрипом распахнулись. Копыта коней дробно простучали по доскам перекинутого через ров моста, и всадники въехали в город.

Весть о прибытии отряда дружинников из Дикого поля чёрной птицей облетела город, и спустя некоторое время встревоженные жители уже толпились на площади, ожидая вестей.

Тем временем на красном крыльце терема появился князь в сопровождении своих лучших людей. Юрий Игоревич успел сменить ратное облачение на одежду для торжественных случаев. Князь вышел к людям в меховом, шитом золотом кафтане тёмно-вишнёвого цвета. На груди сияли золотом и самоцветными камнями знаменитые бармы. Голова князя была не покрыта, и морозный ветер развевал его длинные густые волосы.

В толпе зашептались:

– Гляди-ка, гляди, какое у князя оплечье благолепное!

– Да-а, сияет, аки солнце….

– Да что там оплечье! Посмотрите на лицо князя Юрия – в нём ни кровинки нет…

– А волосы-то, волосы, гляньте, сплошь побелели.

– Ой да и правда! А ведь допрежь наш князь седым не был.

– Беда, братцы… Знать, лихая беда к нам припожаловала…

– Ой да тише вы!

Дождавшись, когда толпа приблизилась к крыльцу и нестройный гомон умолк, Юрий Игоревич властно поднял руку.

Тишина распростёрлась над площадью, да такая, что, казалось, можно было услышать, как с неба тихо сыплется снег. Даже вечно гомонящие воробьи приумолкли и затаились под стрехами крыш.

– Рязанцы! – сурово возгласил великий князь. – Пришла к нам беда неминучая. Неведомый доселе народ – степные кочевники татарове – пришёл на нашу землю. Злолютый нехристь Батый потребовал у нас десятины во всём: в воинах, жёнах, конях. Разве могли мы пойти на такое?.. Озверелые варвары растерзали наше посольство, лишили жизни моего сына Фёдора… – Голос Юрия Игоревича споткнулся, словно конь на полном скаку, но тут же окреп и гневно зазвучал над площадью:

– Ныне на реке Воронеж наши ратники бьются с погаными степняками. Силы неравные. Со дня на день надо ждать татар под стенами Рязани. Нас мало, а враг силён и коварен. Неужто мы, христиане, склоним головы перед сыроядцами-язычниками? Неужто отдадим им на поругание наши православные храмы, наших сестёр и жён?

По толпе прокатился возмущённый гул голосов:

– Не бывать такому!

– Не сдадимся на милость безбожного Батыги!

– Умрём, но не покоримся нечестивцам!

– Ляжем костьми за Рязань-матушку!

Князь одобрительно оглядел собравшихся и со слезами на глазах воскликнул:

– Спаси Бог. Благодарю за верность, братове-рязанцы! Будем держать оборону. Каждому найдётся место. Не посрамим ратную славу наших пращуров! Умрём, но Рязань не сдадим!

Толпа словно преобразилась. Некоторое время назад на городское вече пришли озабоченные и растерянные люди, а с площади уже расходился единый народ, готовый на битву, на подвиг и смерть.

После стихийного вече бояре и воеводы собрались в княжеском тереме. Расселись по лавкам вдоль стен в большой горнице и тяжело задумались. Положение складывалось хуже некуда. К Рязани вот-вот подступят орды диких язычников, а кому оборонять город? Ни из Чернигова, ни из Владимира помощи нет как нет. Многие опытные воины – цвет рязанской рати – полегли в сече у верховьев реки Воронеж. Оставшимся в городе ратникам будет трудно противостоять несметным полчищам жестоких кочевников. Вся надежда на городское ополчение…

Неожиданно у княжеского крыльца появился известный мастер-оружейник Могута и стал умолять стражников пропустить его к Юрию Игоревичу. Могута клялся и божился, что у него есть неотложное и тайное сообщение, которое он может доверить только самому князю.

Вышел княжий ближний человек узнать в чём дело, но ничего выведать не смог. Могута упёрся – и ни в какую: откроюсь-де только князю Юрию. Мастера провели в тёплый подклет и велели ждать.

Князь Юрий в своих покоях мучился тяжёлыми мыслями о предстоящей неизбежной битве со степными пришельцами и готов был выслушать любой дельный совет – так утопающий хватается за любую подвернувшуюся под руку соломинку.

Юрий Игоревич приказал ввести оружейника.

Войдя в терем, Могута широко перекрестился на образа, испуганно взглянул на князя и бухнулся на колени:

– Здрав будь, князь-милостивец! Дозволь слово молвить.

– Будь здрав и ты, мастер. Встань, не раболепствуй понапрасну.

Могута поднялся с колен и замер в почтительном поклоне.

– Что за срочное дело у тебя появилось? – строго спросил князь. – Мне нынче недосуг. Если побеспокоил меня по пустякам, велю выпороть, чтоб впредь неповадно было… Ну говори, что там у тебя?

Бронник снова упал на колени:

– Прости, князь-батюшка. Твоя воля, казнить или миловать. Но дело у меня дюже тайное, доверить его могу только твоей милости.

И Могута поведал князю, что его сын Родослав со своим другом Саввой случайно отыскали тайный ход из крепости, который может сослужить добрую службу в случае осады Рязани чужеплемёнными нечестивцами.

– Сведения верные?

– Своей головой ручаюсь, князь. Ребята вот только что открылись мне и показали тайный ход. Я сам спускался в пещеру и убедился: выводит она к берегу реки. Ход старинный, по всему видать, надёжный…

Князь задумчиво потеребил бороду, осмысливая принесённую Могутой новость, потом поинтересовался:

– Кому ещё известно про тайный ход?

– Того не ведаю, княже. Отроки одному мне, и то под большим секретом, свою тайну поведали. Горят желанием гонцами послужить…

– Значит, так, – подвёл итог разговору князь. – За сведения о подземном ходе благодарю. Тайну сию держи в секрете и отрокам своим накажи молчать. Если возникнет нужда, я тебя позову. Всё. Ступай с Богом!

Отпустив Могуту, князь направился к ожидавшим его боярам.

Совет у князя был недолгим. Распределили обязанности на случай осады и отправились на крепостные стены и в оружейные мастерские. Однако строгий догляд лучших мужей жителям города и не требовался. Все и так понимали, какая опасность им угрожает, и силились противостоять ей.

На следующий день у стен города появились остатки рязанской рати, разбитой татарами в верховьях Воронежа. Усталые, промёрзшие, израненные и окровавленные воины представляли собой трагическое зрелище. Ещё трагичнее оказались вести, принесённые ими с поля боя.

Воины тяжело и опасливо ступили на крыльцо княжеского терема, и слуга проводил их в покои Юрия Игоревича.

– Здрав будь, князь Юрий, – виновато поклонился до земли воевода Георгий, рука которого висела на перевязи, а в волосах на голове виднелись сгустки крови; спутники воеводы рухнули ниц.

– Прости, князь, что не смогли остановить злохищных супостатов, – ещё раз поклонился Георгий Александрович. – Сеча с басурманами была лютой, но неравной. Один рязанец бился с тысячью, а два – с десятью тысячами. Почти все ратники пали в неравной битве. Молодые князья Ингваревичи тоже сложили головы в сече. Мужественный витязь Олег Красный был так иссечен татарскими саблями, что на нём живого места не осталось. Степные нехристи арканом полонили еле живого князя, и я не смог его выручить… Прости, князь-батюшка, прости, если можешь… Нашей рати больше нет. Полегли в бою князья и бояре, полегли воеводы, дружинники и простые ратники – удальцы и резвецы рязанские. Ни один из них не показал врагам спину. Все равно умерли и единую чашу смертную испили… А боярину Спиридону, иуде-перемётчику, я самолично голову с плеч вот этим клинком снёс… – И воевода показал взглядом на висевший у пояса тяжёлый меч.

В княжеской палате повисло тягостное молчание. Беда, грозящая из Дикого поля, стала неотвратимой.

Разбив в степи рязанскую рать, Батый устремил бег ордынских коней в глубь княжества. Тумены семи ордынских ханов смертоносными волнами катились по земле, уничтожая и предавая огню беззащитные малые селения и укреплённые города, убивая, насилуя и уводя в полон мирных жителей. Во главе войска стоял внук «повелителя вселенной», сын Джучи Батый, туменами командовали Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулькан, Кадан, Орда и Бури.

Степные варвары разорили до основания Ижеславец, обманом взяли хорошо укреплённый Пронск. Пал Белгород и другие рязанские города...

Со всех городов и весей в Рязань потянулись несчастные беглецы. Вольные поселяне и дворовые холопы, смерды-землепашцы и простолюдины, посадский и торговый люд, старики, женщины с малыми детьми – конные, пешие, в санях-розвальнях и повозках – все устремились из степного ополья к Оке, все искали спасения за могучими стенами стольного города княжества. Некоторые поселяне гнали разномастные стада коров, гурты овец и коз… Животные шли неохотно, ревели, мычали, блеяли, но погонщики кнутами и прутьями заставляли их выкладывать в пути все силы…

Жители рязанского предградья, встревоженные не менее беглецов со степного порубежья, тоже собирали свой нехитрый скарб, запасались провизией, жгли собственные курные избы и хозяйственные постройки и спешили укрыться за стенами города.

Велика была Рязань – город раскинулся на площади пятидесяти девяти с половиной десятин (в переводе на современную систему мер – более 65 гектаров), а с предместьями и того больше: около девяноста двух (примерно 100 гектаров), но и здесь трудно было разместить прибывающих и прибывающих день ото дня беглецов…

Дозорные на крепостных башнях круглосуточно несли службу, вглядываясь воспалёнными глазами в пугающую неизвестностью степную даль. И вот на рассвете шестнадцатого декабря словно грозовая туча показалась на горизонте. Она всё набухала и набухала, растекаясь по всему степному окоёму, и страшной массой наплывала из степи…

Уже можно было различить тысячи и тысячи вооружённых всадников, уверенно двигавшихся по заснеженному полю. На шестах устрашающе развевались бунчуки. Вслед за войском двигались повозки с огромными колёсами без спиц, сплошняком сработанные из досок. Невиданные горбатые животные и быки тащили странные сооружения из брёвен, своим видом напоминающие гигантских пауков…

Неумолчный топот копыт по мёрзлой земле, отрывистые, пронзительные голоса военачальников, рёв и храп животных, скрип колёс – все эти неприятные для слуха звуки сливались в убийственную какофонию и далеко разносились в морозном воздухе…

Караульщики доложили князю о приближении неприятеля, и Юрий Игоревич в сопровождении оставшихся в городе бояр и опытных ратных мужей появился на стенах крепости.

Зрелище, открывшееся с высоты, было действительно пугающим. Неисчислимые массы степных обитателей кипели, словно огромная муравьиная куча. Все ордынцы находились в движении, но это была не беспорядочная суета, а строго организованное действие. Было заметно, что каждый воин знает свою обязанность и своё место.

С напольной стороны незваные пришельцы уже плотно обложили город. Серыми поганками на заснеженном лугу выросли войлочные юрты кочевников; тут и там зловеще заполыхали костры. Со стороны Оки, на льду, под речным косогором, тоже разбухал, как навозная куча, разрастался вширь стан степняков.

Когда завечерело, на всей прилегающей к городу равнине, на всём обозримом с крепостных стен пространстве запылали костры. Сколько же тысяч иноплемённых степняков грелось у живительного огня, если даже число костров не поддавалось счёту?

Рязань тревожно затихла в ожидании штурма. Жители в этот вечер огня в своих домах не зажигали…

Глава одиннадцатая

Опасная вылазка

На Рязань неторопко опускались сумерки. Мороз к вечеру крепчал, и закат огнём разливался по небу. Из приоткрытых дверей курных изб валил клубами дым, натыкался на сугробы и устремлялся ввысь. Боярские хоромы топились по-белому, и их трубы попыхивали пахучими дымами, которые, свиваясь в крендельки, поднимались столбом и таяли в небе. В затянутых бычьим пузырём оконцах изб простых горожан тут и там зажигались приветливые огоньки. Пахло хлебом, домашним теплом и уютом.

Бахрома инея обильно висела на гибких ветвях берёз, на башенках княжеского дворца, на карнизах посадских изб, на скатах дощатых и соломенных крыш. Весь город выглядел словно посыпанный сахарной пудрой пирог. Вот только никакого праздника не предвиделось, напротив, жителей города ожидало грозное, смертельное испытание, и каждый из них тревожился за свою жизнь…

Когда стемнело, в дверь избы Могуты постучали. Вошёл княжеский посыльный в подбитом мехом кафтане и заячьей шапке. Перекрестился на образа, поздоровался с хозяином и заявил:

– Собирайся, Бронник, пойдём. Тебя князь требует.

Могута переглянулся с сыном, накинул овчинный полушубок, подхватил малахай и поспешил вслед за посыльным.

Великий князь принял оружейника немешкотно. Юрий Игоревич выглядел озабоченным, у переносья темнела упрямая складка, глаза смотрели тревожно и строго.

Как водится, Могута стал на колени, перекрестился на образа, поклонился и приветствовал князя, но тот нетерпеливо отмахнулся рукой:

– Встань, встань, мастер. Ныне не до челобитья…

Юрий Игоревич, заложив руки за спину, прошёлся по горнице и обратился к оружейнику:

– Слушай меня внимательно, Могута. Положение наше тяжёлое – сам ведаешь. Обложили нас супостаты со всех сторон. Штурма и битвы не избежать. Посовещались мы тут с боярами. Решили послать гонца навстречу воеводе Коловрату. Чернигов далеко, туда и обратно нескоро обернёшься. Мыслю я, Евпатий Львович собирает в Чернигове рать из охочих людей и скоро приведёт её в Рязань. Надо его предупредить, чтобы он не угодил в татарскую ловушку. Ишь как басурмане широко ратный невод раскинули!.. Вот тут бы и ударил им Коловрат в спину!

Великий князь снова прошёлся по горнице и продолжил:

– Конного гонца из города послать невозможно – незамеченным ему не проскочить. Спустить со стены охотника-храбреца тоже опасно. Выходит, вся надежда на потайной ход. Слушай и запоминай. Невдалеке от Рязани, верстах в трёх ниже по Оке, есть Челновской сторожевой острожек. Татары, вероятнее всего, о нём ни сном ни духом не ведают. Кони у наших караульщиков добрые, дорога на Чернигов ратникам ведома, весть об осаде города они донесут быстро. Главное, добраться бы тайком до острожка на лыжах и передать нашим воинам мой приказ поспешать навстречу Коловрату. Как мыслишь, твоим чадам такое под силу?

– Под силу, княже, под силу, – закивал головой Бронник. – Отроки сами предлагали сделать вылазку…

– Понимаешь, мастер, посылать на опасное задание малолетних юнцов для меня – как мечом по сердцу, – словно оправдываясь, сказал великий князь, – но иного выхода не вижу. Любого взрослого татары перехватят и учинят жестокий допрос, а на отроков могут и внимания не обратить. Мало ли куда они путь держат?..

Великий князь отвернулся к затянутому слюдой окну и тяжело задумался. Разговор с Могутой давался с трудом и стоил Юрию Игоревичу немалых душевных сил.

– Не сумлевайся, княже, – заверил Могута. – Раз надо, значит, надо. Всё исполним. Наши с Данияром чада донесут твоё повеление порубежным стражникам. Когда им отправляться?

– Думаю, надо выйти на рассвете, когда супостаты ещё спать будут. Налёта наших ратников из крепости со стороны Оки они не опасаются: там у нас ворот нет. Свой стан на льду басурмане разбили, чтобы нагнать на нас страху. Думаю, со стороны Оки они на приступ не пойдут: окский крутояр набежникам не по зубам, они там себе шеи переломают…

Великий князь спохватился, что размышляет вслух, и резко оборвал себя:

– Ладно. Решено. Вылазку держать в тайне. Уяснил, Бронник?

– Как же, как же… – закивал головой Могута.

Юрий Игоревич вызвал двух дюжих молодцов из княжеской дружины, Харитона и Сильвестра, и посвятил их в задуманную операцию. Дружинники должны были подобрать лыжи для Родослава и Саввы; если понадобится, снабдить юных гонцов тёплой одеждой и на рассвете проводить на секретное задание.

Родослав с нетерпением ждал отца, и когда тот, напустив понизу морозного воздуха, ввалился в избу, коротко спросил:

– Ну что там, батюшка?

Отец молча кивнул в сторону возившихся в углу Бориса и Глеба: дескать, при них говорить нельзя, и озабоченно шепнул сыну:

– Одевайся, пойдём к Савке.

Вышли на улицу. Отец сразу посерьёзнел и ответил на горевший в глазах сына вопрос:

– Князь вам с Савкой важное задние поручил. Опасное. С рассветом на вылазку пойдёте. Ты только матери пока ничего не говори, а братьям и подавно…

По дороге отец пересказал разговор с князем. Савву уговаривать не пришлось: он и сам ожидал чего-нибудь подобного.

Лыжи в княжеской кладовой подобрали быстро, от тёплых вещей отказались, заявив, что своя рубашка ближе к телу. Условились с княжескими дружинниками о встрече и отправились по домам – перед опасной дорогой нужно было получше выспаться...

Утром, лишь небо на востоке робко начало светлеть, участники секретной экспедиции собрались на княжеском дворе. Могута ещё с вечера посвятил Данияра, отца Саввы, в тайну, и теперь оба они пришли проводить своих чад в опасный поход. Родя и Савва ещё раз примерили короткие, но широкие, снизу обшитые мехом лыжи и остались довольны.

Из гридницы вышли Харитон и Сильвестр. У дружинников в руках виднелись заранее приготовленные факелы.

Перекрестились на еле-еле проглядывающие в сумраке купола соборов и тронулись в путь.

В потайном уголке крепости разгребли снег, откинули прикрывавшие вход плахи и друг за другом спустились в подземелье. Впереди двигались дружинники с зажжёнными факелами в руках. Далее следовали Родослав и Савва, их отцы замыкали шествие.

Длинный подземный ход миновали быстро. Когда на пути оказалось оборудованное друзьями подземное помещение, их отцы понятливо переглянулись.

Ну вот и площадка у выхода из пещеры. Следовавшие впереди дружинники подали остальным знак соблюдать тишину и чутко прислушались. Со стороны Оки не доносилось ни звука.

Выглянули наружу. Звёзды уже едва проглядывали сквозь тягучую наволочь. Месяц таял словно кусочек льда в бадье с водой, принесённой в избу из колодца. Ленивый свет занимающегося утра медлительно растекался по небу.

Далеко внизу, на льду Оки, призрачно виднелись походные юрты кочевников. Кое-где теплились костры, но никакого движения в стане не наблюдалось. Постовых тоже не было видно.

– Ну, ребята, пора… – прошептал Харитон. – Спускайтесь по склону осторожно, а лыжи потом приспособите, когда на лёд выберетесь.

– Будьте опасливы, – напутствовал Могута. – С Богом!

Обнялись на прощание. Родослав и Савва закинули за плечи лыжи на кожаных лямках и двинулись вниз по склону. Спускались по заснеженной крутизне осторожно, где в полный рост, где на корточках, придерживаясь руками за сухие стебли. Благополучно выбрались на берег и ступили на заснеженный лёд. Оглянулись. В предутренней мгле на склоне невнятно темнели ольшаник и голые кусты буйно разросшейся сирени. Провожающих не было видно, хотя они – юные гонцы догадывались – наверняка следили за их спуском. На всякий случай повернулись к крутояру и помахали руками: дескать, всё нормально. Приладили к валенкам лыжи, потуже затянули сыромятные ремни и двинулись к застывшему руслу Оки.

Снег на льду оказался неглубоким: зима ещё не вошла в силу, не намела сугробов, тем более здесь, на речном просторе, где вдоль русла то и дело тянул ветерок и сметал снег с ледяного панциря.

Смазанные салом лыжи хорошо скользили, и приятели уже подсчитывали в уме время, за которое они смогут достигнуть укреплённого острожка.

Стан кочевников остался в стороне и уже начал совсем исчезать из виду, как вдруг вдали замаячили невнятные тени.

– Саввушка, стой! – тревожно воскликнул Родя. – Смотри, кто это там?

– Где?

– А во-он там, – Родослав показал рукой вдоль Оки.

Друзья замедлили ход и вгляделись в предутренний сумрак. В белёсой мгле всё отчётливее вырисовывались два всадника, неспешно двигавшиеся вдоль русла реки.

– Басурмане… – тревожно выдохнул Родослав. – Не иначе как ертаульный разъезд. Айда к заречному лесу!

Повернули лыжи и спешно двинулись к противоположному берегу, где тёмной стеной вставал мещёрский бор.

Снег под лыжами заскрипел хрипло и тревожно. Ребята с каждой минутой ускоряли бег. Расстояние до спасительного леса шаг за шагом сокращалось. Скорей, скорей! В густой чащобе ни один всадник дорогу не сыщет. Да и поостережётся степной нелюдь в русский лес сунуться…

Дыхание друзей становилось всё чаще и горячей. Морозный воздух обжигал щёки, покалывал в груди… Ну ещё немного – и лес укроет отчаянных гонцов. Вон уже виднеются заснеженные лапы сосен, кусты бересклета и колючего шиповника на опушке…

Вдруг Родостав оглянулся, и его сердце забилось как воробушек, угодивший в силки. По заснеженному льду вслед за друзьями, настёгивая плётками коней, скакали два ордынских воина. Всадники быстро приближались, и казалось, не было от них спасения.

– Савка! Погоня! Нас заметили! – во всю силу легких закричал Родя. – Жми быстрей к лесу!

Оба приятеля мчались на пределе сил, понимая, что их спасение – в скорости. Они, как и другие сверстники-мальчишки, с малых лет катались с горок на санках и лыжах. Им было не привыкать бегать на лыжах наперегонки. Но разве можно убежать от мчащегося во весь опор коня?

Кочевники что-то кричали визгливыми голосами. Топот копыт доносился всё отчётливей и громче. Вот уже слышно, как утробно отфыркиваются кони…

– Быстрей, Савка! Наддай ещё!

Родослав с разбегу вымахал на окский берег. Дыхание сбилось, стало хриплым. Пот застилал глаза. Быстрей, быстрей! Ещё несколько шагов – и Родя нырнул под густую сень заснеженных кустов. Оглянулся. Савва тоже достиг опушки и торопился укрыться под развесистыми лапами молодых сосёнок. Но и кровожадные преследователи были в нескольких десятках шагов.

Всадники на ходу выхватили из саадаков луки и стали прилаживать стрелы.

– Савка, берегись! Падай в снег! – крикнул Родя и не узнал своего внезапно сорвавшегося голоса. Добежал до ближайшей сосёнки и попытался укрыться за её ещё не разросшимся стволом.

– Ураг-х! И-и-е! – раздался дикий, режущий слух возглас.

Родослав расслышал грозный свист стрелы, разрывающей упругий воздух. Поспешно оглянулся и краем глаза заметил, что Савва неловко упал, уткнувшись лицом в сугроб, а из его спины, зловеще подрагивая, торчит стрела с чёрным оперением.

– Сав-ка! – хрипло закричал Родя, не помня себя от ужаса, и тут же почувствовал, как острое жало, пробив зипунишко, разрывает ему левое плечо. Острая боль пронзила тело, горячая влага заструилась под рубахой, в глазах запрыгали колючие искры, и Родослав тяжело рухнул в снег… «Как же так? За что?» – мелькнуло в угасающем сознании, и кромешная тьма навалилась немыслимой тяжестью...

Глава двенадцатая

Батыев погром

Утром со стен рязанской крепости открылась пугающая картина. Татарские тумены в отдалении от города строились в боевые порядки, а прямо под крепостными стенами копошились невольники, на которых сыпались удары плетей. Угодившие в рабство к ордынцам поселенцы забрасывали ров связками хвороста, комьями снега и льда, сооружали защитный частокол вдоль периметра стен, тащили длинные штурмовые лестницы.

Другие люди, с виду не похожие на низкорослых и кривоногих татар – очевидно, тоже подневольные, копошились около странных орудий, устанавливали их против крепостных ворот, подносили в огромных корзинах округлые камни. Теперь стало понятным, что сооружения, сработанные мастерами из покорённых татарами земель, предназначались для метания в город камней и иных снарядов.

А вот появились новые толпы людей, которые тащили к стенам крепости огромные брёвна, намереваясь соорудить из них примёт, по которому можно было взобраться на стены.

– Ах вы, басурмане нечестивые! – процедил сквозь зубы Юрий Игоревич. – Вон какую хитрость задумали – хотят в наш город, как к тёще на блины, по помосту взобраться! Не бывать этому!

Великий князь взмахнул рукой – и с крепостной стены на голову подступающих «примётчиков» посыпались камни и глыбы льда. Побросав брёвна, татары отступили.

В это время начали обстрел метательные орудия. Тяжело забухали в стены и ворота города огромные камни, полетели через стену горшки, а то и бочонки с зажигательной смесью.

Великий князь велел трубить сбор. Звонко прокричал рожок, ему тут же откликнулись тревожным звоном колокола рязанских храмов.

Густой многозвонный сполох тяжело поплыл над городом. Со всех площадей, со всех улиц и переулков города посыпались закованные в броню дружинники, пешие ратники, боевые холопы, ополченцы… Женщины и подростки тоже не остались в стороне.

Вооружённые защитники города: дружинники, вооружённые ратники, боевые холопы, ополченцы – поднялись по лестницам на помост, распределились по всему периметру стен и укрылись за заборолами, приладив в бойницах луки и тяжёлые самострелы.

Другие горожане: мужчины, женщины, подростки – изготовились пособлять воям, подносить заранее заготовленные стрелы, копья и иное оружие, разводить огонь под котлами со смолой, перевязывать раненых…

Никаких послов татары не прислали: очевидно, Батый уже принял решение штурмом взять непокорный город и жестоко наказать его несговорчивых обитателей.

Пощады от врагов ждать не приходилось. Великий владимирский князь молчал. Помощь из Чернигова запаздывала. Оставалось надеяться только на собственные силы. Выбора не было: предстояло либо отстоять родной город от степных ворогов, либо погибнуть.

Напряжённое ожидание затягивалось. Казалось, над городом была натянута невидимая струна, готовая вот-вот оборваться и поранить его защитников. Мороз уже начинал прохватывать рязанцев. Но вот ближе к полудню во вражеском стане тяжело загремели барабаны: там-бум, там-бум, там-бум! Послышались крики темников, отдающих приказы, затем дикий, душераздирающий визг прокатился по рядам ордынцев. Вперёд выскочили конные лучники и понеслись вдоль крепостных стен, на ходу осыпая защитников города стрелами, среди которых были и зажигательные, с пылающей просмолённой паклей на острие.

– Всем укрыться! – разнеслось над крепостной стеной.

Последовал новый заход кочевников. Ещё и ещё… Всадники неслись на коротконогих косматых конях, низко пригнувшись к седлу и высоко выставив колени. Ловко изогнувшись, на ходу молниеносно выхватывали из колчанов стелу за стрелой и сплошной колючей массой обрушивали их на защитников города.

Стрелы густо усеяли заборола и дощатый навес над дубовой стеной, глубоко вонзившись в неподатливую древесину. Крепость стала напоминать огромного ежа, ощетинившегося иголками.

В рядах защитников города появились первые покалеченные и убитые.

И вот раздался яростный рёв тысяч застуженных глоток – штурм начался. В сторону идущих на приступ ордынцев посыпались стрелы, но тут рязанцы заметили, что идущие в атаку татары прикрывались за толпой разноплемённых невольников. Пленники создавали живой щит, за которым коварные степняки оставались неуязвимыми. Русские были вынуждены прекратить обстрел, в то время как татарские лучники продолжали одну за другой пускать стрелы в цель.

Но вот атакующие взметнули на стены крепости штурмовые лестницы и с диким воем ринулись вперёд. Словно живые гроздья, татары – кто с копьём в руке, кто с саблей в зубах – громоздились на ступенях лестниц, поднимаясь всё выше и выше. Сверху на них сыпались стрелы и сулицы, падали брёвна, камни и глыбы снега, лилась расплавленная смола и кипяток… Женщины и отроки пособляли ратникам. Одни враги получали смертельный удар в голову, других настигала калёная стрела, третьи, ошпаренные смолой, надрывались в предсмертном крике – и падали, падали один за другим со страшной высоты. Ров под стеной постепенно наполнялся телами погибших, но не ведающие страха воинственные кочевники всё лезли и лезли вверх, словно степная саранча…

Напротив выходящих в степную сторону Пронских и Исадских ворот скапливались конные сотни ордынцев. Сложные осадные сооружения, спервоначалу озадачившие рязанцев, оказались камнемётными машинами, так называемыми пороками. Обслуживающие эти орудия невольники закладывали в них камни или сосуды с зажигательной смесью, с помощью ворота натягивали упругие воловьи жилы, потом нажимали на спуск – и снаряд летел в сторону крепости. Камни тяжело бухали в стены и ворота крепости, сосуды с зажигательной смесью залетали в город, попадали на крыши деревянных строений. Тут и там вспыхивали пожары, но подростки и женщины успевали гасить огонь, не давая ему разойтись…

Вдруг защитники города заметили, как к Пронским воротам со стороны степи двигается странное сооружение. Многие десятки людей, очевидно рабов, тянули канатами и толкали сзади крепко слаженную из брёвен повозку с огромными, выше человеческого роста колёсами. Колёса были сплошными, без спиц, сбитыми из толстых досок, они тяжело переваливались на ухабинах. Странное сооружение надсадно скрипело и медленно продвигалось к воротам. Наверху, на столбах с распорками, покачивалось огромное бревно, висевшее на цепях между дубовыми стойками.

– Да ведь это же таран, стенобитная машина! – догадался кто-то на стене. ‒ Они же сейчас ворота ломать будут!

Один из воевод скомандовал:

– А ну-ка, богатыри рязанские, вперед! К воротам! Подпирайте створки брёвнами, заваливайте камнями, чтобы басурмане не смогли пробиться в город!

Несколько дюжих молодцов поспешили на зов. Пришлось раскатать по брёвнышкам несколько близлежащих изб. В дело пошли и столбы заборов, и камни фундаментов...

Татарским невольникам никак не удавалось подкатить таран к воротам: путь им преграждал глубокий ров. Тогда невольники, понукаемые и нещадно избиваемые плетьми татар-надсмотрщиков, принялись таскать в ров связки хвороста, комья снега.

Рязанцы с воротной башни стреляли по находникам из луков, метали в них сулицы, и вскоре ров перед воротами оказался завален не столько хворостом и обломками брёвен, приносимых несчастными рабами, сколько их телами.

– Бух! Бух! – тяжело стало бить в ворота окованное на конце железом бревно, раскачиваемое невольниками на цепях.

Створки ворот скрипели и стонали.

Защитникам города ничего не оставалось, кроме как лить со стены расплавленную смолу и кипяток и стрелять из луков в беззащитных людей, обслуживающих страшное стенобитное приспособление.

Несчастные с криком валились в ров, но на смену им татары гнали новых и новых невольников, и мощные удары тарана продолжались:

– Бух! Бух! Бух!..

Татарские хищники шли на приступ одновременно со всех сторон. Только обращённая на закат стена крепости пока ещё не подверглась нападению. Здесь крепостные сооружения высоко вздымались над Окой, и татары пока не предпринимали попыток идти на штурм по обледеневшему, местами обрывистому прибрежному крутояру. Скорее здесь можно было руки-ноги переломать, чем добраться до основания крепостных стен...

Пленные и рабы подтаскивали к стенам крепости штурмовые лестницы, и Батыевы нукеры один за одним устремлялись на стены. Метали в город копья, стреляли из луков, забрасывали за ограждения металлические крючья с верёвками – и лезли, лезли, лезли наверх.

Защитники города били врагов так, что руки уставали, мечи и копья тупились, неимоверное напряжение вырывалось из груди болевым криком...

Погибших кочевников сменяли их одноплеменники, пылающие жаждой мести, – и приступ продолжался. Остервенелые татары наседали с воинственным визгом и воем. Казалось, степным набежникам не было счёта, как невозможно сосчитать пылинки на степном шляхе, но на стенах слышались уверенные команды князя и воевод – и рязанцы, несмотря на потери, продолжали держать оборону.

Воеводы распределили обороняющихся по всему периметру крепостных стен. Каждому воину было назначено его место. Около бойниц расположились ратники, метавшие в наседавших на город нехристей стрелы из луков и самострелов. Дружинники, прикрываясь круглыми червлёными щитами, рубили наседающих татар мечами, кололи копьями. Окольчуженные ратники орудовали короткими сулицами, луками со стрелами. Ополченцы были вооружены топорами на длинных рукоятях, самодельными копьями, охотничьими рогатинами, окованными железом палицами, а то и обычными крестьянскими вилами. Были и такие, чьё оружие составляли насаженный на длинную ручку топор, дубьё, шест или жердь от прясла.

Княжеский дружинник Харитон, закованный в тяжёлую броню, исполином возвышался на стене. Лишь только над стеной появлялась голова взбиравшегося по лестнице кривоногого татарина, он, не дав возможности врагу перемахнуть через ограждение, мигом бросался вперёд. Резкий взмах меча – и оскаленная голова азиатского пришельца летела с плеч, а вслед за ней тяжело бухало в ров его бездыханное тело, источавшее едкую вонь…

Другие защитники города старались во всём подражать опытному воину. Подступали к ограждению и, надсадно дыша, били, кололи, секли, резали и сталкивали вниз озверелых нукеров Батыя.

Молодой дружинник Иванко сражался на крепостной стене легко и даже весело, как будто он был не на кровавом пиру, а на праздничной гулянке. Он чувствовал в теле ядрёную крепость, и казалось, что ему всё по силам, всё по плечу, а о грозящей ежеминутно смерти он и не задумывался.

Иванко ловко орудовал пикой, не давая татарам подняться на стену, а если какой нехристь переваливался через заборола – у юного молодца тут же появлялся в руке меч, и нежадный гость уже корчился в последних судорогах, пригвождённый к настилу острым лезвием.

– Что, получил, гад ползучий? – довольный, отдувался Иванко и снова становился к заборолам.

Рядом с Могутой Бронником на крепостной стене сражался Данияр Пришелец, отец Саввы, тоже детина дюжий и сильный. На груди обоих отливали закалённой сталью пластинчатые доспехи, сработанные Могутой.

Богатырского вида оружейник ловко орудовал тяжёлой оглоблей, обитой жестью на одном конце и с кованым жалом на другом. Могута выжидал, когда на лестницах набиралось побольше жаждущих крови ордынцев, затем упирался оглоблей в верхнюю ступеньку лестницы и отталкивал её от стены. Лестница с хрустом валилась в ров, а с неё градом сыпались вниз татары. Если тут и там над заборолами показывались приплюснутые шлемы ордынцев, богатырь разил врагов оглоблей с размаху.

В это время Данияр, с копьём в одной руке и со щитом в другой, оберегал приятеля.

– Прикрой, друг! – и Бронник широко замахивался оглоблей.

– Держись, Могута! – и Данияр выставлял вперёд широкий каплевидный щит и колол копьём подвернувшегося под руку противника.

– Пособляй, Данияр!

Удар! Скрежет металла. Треск дерева. Ужасающий хруст костей. Предсмертный вопль и стон. Брызги крови. Захлёбывающийся, душераздирающий крик:

– А-а-а-а!..

– Получай, вражина!

Снизу доносился стук тела о мёрзлую землю – и уши закладывало мутной тишиной. Богатырь отступал на шаг и переводил дыхание в ожидании нового приступа. По соседству тяжело дышал Данияр.

На некоторое время стена крепости оставалась очищенной от нахлынувшей из степи нечисти, а потом приступ начинался заново...

На другой день битва за Рязань продолжилась. Не стихла она и на второй день, и на третий… Остервенелые татары пёрли на стены сплошной шевелящейся массой, которой, казалось, конца и края не будет, а силы защитников города ослабевали. Да что там силы! Каждый выкладывался как мог, вот только численность рязанцев день ото дня таяла…

На помосте становилось скользко от крови. Убитых и раненых относили вниз и передавали на руки женщин. Над изувеченными воинами хлопотали травницы-ведуньи: поили горячим настоем, прикладывали к ранам целебные растения, перетягивали их тряпицами и провожали раненых в безопасное место. Мёртвых относили подальше и складывали скорбными рядами на утоптанном, пропитанном кровью снегу…

Жители города – женщины, отроки, мальчишки – суетились под крепостной стеной: готовили поленья дров, чтобы поддерживать огонь в котлах с кипящей смолой, подносили сражающимся оружие.

Если где-либо занимался огонь, все бросались его тушить. Парни таскали бадьями воду из колодцев, орудовали топорами и баграми; старики, женщины и девицы забрасывали тлеющие головешки снегом…

Над городом стлался прогорклый дым, напитанный запахом смерти. Морозная мгла застилала солнце. Тяжёлые пороки продолжали долбить в ворота крепости, разбивать дубовые стены, размётывать во все стороны заборола и тёсаные навершья.

Редели ряды защитников города, а кровавое чрево орды изрыгало всё новых и новых бескрылых стервятников на кривых ногах.

Во рву с внешней стороны крепости страшно копошилось сплошное грязное месиво из покалеченных тел, обрывков одежды, кусков войлока, обломков лестниц… Вся эта разнородная масса была щедро полита горячей кровью, расплавленной смолой, кипятком; она ужасающе шевелилась, исторгая удушливый зловонный пар и смрад…

Пять дней тревожный сполох звучал над Рязанью. Пять дней княжеские дружинники, ратники и обычные жители отстаивали родной город. Пять дней с башен и стен крепости летели в наседающих татар стрелы и сулицы, камни и брёвна, лилась расплавленная смола и кипяток. Пять дней рубились ратники с разъярёнными врагами. Пять дней полыхали в городе пожары…

Татарских нукеров было повержено бессчётно. Но и защитников города пало огромное множество. Если Батый располагал огромным войском, насчитывающим десятки тысяч хорошо обученных, вскормленных кровью войны безжалостных кочевников, и мог бросать на приступ всё новые свежие сотни и тысячи, то силы рязанцев таяли с каждым днём, с каждым ордынским приступом, и пополнения взять было негде.

Князь Юрий получил тяжёлое ранение в грудь и, истекая кровью, был вынужден оставить крепостные стены, поручив руководство обороной воеводе Георгию Александровичу. Воевода, тоже не единожды раненный, круглые сутки не покидал крепостных стен, ел и пил в надвратной башне, здесь же забывался на несколько часов и снова занимал командный пункт… Но спустя ещё какое-то время воеводе уже некем было командовать. Все княжеские удальцы-дружинники погибли в сече со степными нечестивцами. Полегли и многие рязанские ратники.

Дружинник Харитон, словно в подтверждение своего прозвища Храбр, мужественно бросился вперёд и своим тяжёлым мечом разрубил надвое сунувшегося к нему с саблей татарина, но и сам получил смертельный удар в спину от перебравшегося через стену степного хищника.

– Га-ды… – просипел дружинник и замолк.

Сильвестр, боевой товарищ Харитона, не поспел на помощь другу – поскользнулся на залитом кровью помосте, а едва поднялся, был поражён в горло татарской стрелой. Хрипя и содрогаясь всем телом, попытался выдернуть руками смертельный снаряд, но жизнь вместе с кровью уже покидала его израненное тело.

Удачливый Иванко за все дни битвы не получил ни одного серьёзного ранения (синяки и царапины не в счет!), но на пятый день обороны города сражение для веселого молодца окончилось неожиданно и нелепо: тяжёлая стрела, очевидно, выпущенная из метательного орудия, угодила ему прямо в лоб. Иванко рухнул на помост; на его лице застыла улыбка, стекленеющие глаза уставились в стылое, закопчённое небо, а изо рта заклокотала кровь. Красные ручейки растекались по сосновым затоптанным доскам, исходили паром и застывали на морозном воздухе…

Данияр Пришелец, как ни старался прикрыть Могуту, крушащего озверевших басурман, не уберёг друга. Могута Бронник получил удар татарской саблей и ткнулся головой в стену.

– Друже, подсоби! – окликнул раненый Данияра.

– Сейчас, сейчас! – отозвался тот. – Держись, Могута!

Данияр подхватил раненого под мышки и помог ему спуститься со стены. Могута вынужден был отправиться домой на попечение жены Евфросинии.

На крепостной стене оставалось всё меньше защитников города, тут и там в дубовых брёвнах зияли бреши, пробитые камнемётными орудиями, кровля переходов дымилась и, охваченная огнём, рушилась на головы ратников.

Без Могуты Данияр не смог сдержать натиск атакующих и был безжалостно зарублен перебравшимися через крепостную стену нукерами. Подоспевшие ратники отбросили врага, но в стенах уже зияли огромные пробоины, через которые устремились на приступ новые узкоглазые хищники. Ворота крепости трещали, пороки непрерывно изрыгали каменные глыбы и сосуды с горючей смесью.

На пятый день осады Батый бросил в бой своих «бешеных» – личную гвардию головорезов, считавшуюся непобедимой. Сеча на стенах города закипела с новой силой. Разъярённые татары атаковали непрерывно. Штурмовые лестницы трещали под тяжестью взобравшихся на них нукеров. Стены тут и там зияли пробоинами. Безжалостный таран бил и бил в дубовые ворота. Летели щепки, и створки вот-вот должны были не выдержать… Ряды защитников города таяли, редели.

К исходу пятого дня обороны стало ясно, что защищать город стало некому. Все, кто был способен держать оружие, испили единую смертную чашу и полегли на крепостных стенах. Оставшиеся в городе женщины и дети были обречены.

На шестой день, спозаранку, татары под барабанный бой ринулись на штурм с лестницами, таранами, зажжёнными факелами. Отразить приступ беспощадного врага не было никакой возможности…

Князь Юрий Игоревич скончался от ран. Его мать, княгиня Агриппина, вместе с другими княгинями и ближайшими боярынями затворилась в храме, но татары обложили белокаменные стены брёвнами, соломой, хворостом, облили горючей смесью и подожгли. Молитвы, доносящиеся из храма, вскоре замолкли: многие затворившиеся в соборе приняли смерть, задохнувшись в дыму. Когда татары таранами высадили двери храма, они без разбору стали сечь саблями и живых, и мёртвых.

Двуногие хищники не пощадили и служителей церкви: над инокинями зверски надругались, священников посекли саблями, а кого и бросили в огонь.

Озверевшие татарские всадники по всему городу гонялись за уцелевшими жителями. Били, секли, кололи, насиловали, распинали копьями, топили в Оке…

Чёрный смрад стлался над городом. Снега на улицах не было видно – он таял от огня пожаров, от горячей крови и расползался мутным чёрно-красным месивом. Да и сами улицы перестали существовать – лишь повсюду жутко топорщились обгорелые брёвна и закопчённые остовы печей… Страшное багровое зарево окрасило рязанское небо и всё набухало и набухало, словно пропитываясь коровью невинных жертв диких степных варваров. Пепел густо витал в раскалённом воздухе и не находил места, куда бы приземлиться.

Цветущий, густонаселённый город перестал существовать.

Глава тринадцатая

Схватка с ордынскими хищниками

Темнота стояла непроглядная, густая, тягучая. Казалось, пугающий мрак шевелится как неведомое чудовище. Перед глазами колыхался кровавый туман. Жара одолевала нестерпимая. Пот стекал по лицу, всё тело было противно липким, горячим и словно чужим. Вдруг завертелся огненный вихрь, подхватил парнишку и понёс, понёс над землёй, увлекая всё выше и дальше…

– А-а-а! – в страхе закричал Родослав… и очнулся. Тяжело дыша, огляделся, не понимая, где он находится.

Родослав лежал на жёстком топчане и был укрыт тяжёлой лохматой овчиной. Вокруг властвовал мрак, было жарко и душно, липкую тишину нарушало лишь спокойное потрескивание горящих поленьев. В темноте проглядывала грубо сложенная из камней печурка, в которой отчаянно трепыхалось пламя. Пахло дымом, овчиной, сухими травами, землёй.

Когда липкий морок перед взором рассеялся и глаза привыкли к темноте, озаряемой лишь отблесками огня, Родослав огляделся и обнаружил, что находится в незнакомом убежище. Стены тесной каморки были обшиты нетёсаными берёзовыми плахами, которые светились скрутившейся кое-где в завитки берёстой. С низкого потолка свисали пучки трав, связки сушёных грибов и ягод. Земляной пол был обмазан красной глиной, которая давно затвердела, закалилась от жара и теперь напоминала броню.

«Где я? Что со мной?» – промелькнуло в разгорячённом мозгу. Попытался подняться, но тут острая, жгучая боль сильно отдалась в левом плече и прокатилась по всему телу.

Переждав, когда боль затихла, Родослав стал ворошить в памяти недавние события, но в голове словно стоял туман, и обрывки воспоминаний то выплывали из горячей мути, то снова растворялись в ней и таяли… Осаждённый воинственными иноплеменниками город. Подземный ход. Заснеженная Ока. Поодаль дремлющий стан кочевников. Погоня. Острая боль в плече…

Скрипнула дверь, и в жилище хлынула морозная стужа и заклубилась у пола подвижными волнами.

– Ну что, страдалец, очухался? – послышался бодрый мужской голос.

Родослав мучительно приоткрыл глаза и с трудом разглядел в темноте дюжего детину в полушубке овчинным мехом наружу, заячьем малахае и валяных сапогах. Лицо незнакомца заросло густой, давно не стриженной и не чёсанной бородой, но его голос показался знакомым.

– Не узнаёшь? – наклонился над Родей незнакомец. – А вот я тебя сразу признал. Ты ведь Родька, сын Могуты Бронника, верно?

Родя хотел ответить, но в горле было сухо, и только жалостный хрип вырвался из груди. «И откуда этому лесному чудищу известно моё имя?» – подумал с испугом. Попытался приподняться, но снова в плечо ударила боль и перед глазами поплыли розовые круги.

– Лежи, лежи, – махнул рукой бородатый детина. – Ты пока ещё слаб.

Поднёс к губам Родослава глиняную кружку, приподнял ему голову и помог отпить несколько глотков тёплой влаги, от которой исходил приятный запах мяты, чабреца и ещё каких-то трав.

– Ну вот, – снова подал голос мужчина, очевидно, хозяин жилища. – Так-то оно лучше.

Заметив обеспокоенный взгляд Родьки, незнакомец удивился:

– Не узнаёшь? – И пояснил: – Я ведь Любомир, ваш бывший посадский сосед…

И тут Родька понял, откуда ему знаком голос бородача, и разрозненные осколки недавних событий постепенно начали в его сознании складываться в узнаваемую картину. Он знал, что Любомир стал отшельником из-за несчастной любви.

В тот злосчастный декабрьский день Любомир-отшельник поднялся ни свет ни заря и отправился в город, чтобы поспеть к утреннему торгу. Накануне охотник завалил матёрого волка и теперь надеялся удачно сбыть шкуру лесного разбойника: зимой волчьи полсти в ходу.

Выбравшись из чащобы на опушку, охотник сразу почувствовал неладное. Лёгкий ветерок донёс горький запах дыма, и, выглянув из-за прибрежных кустов, Любомир рассмотрел в утренних сумерках многочисленные юрты неведомых пришельцев, темнеющие на льду реки. Мутными огоньками проглядывали костры, разбросанные по всему стану. Никого из обитателей походных юрт не было видно.

«Что это? – пронеслось в голове охотника. – Откуда здесь чужаки? Кто они и знают ли в городе о непрошеных набежниках? Надо бы предупредить воевод…»

Только Любомир Мещеряк успел подумать о грозящей городу опасности, как заметил две фигурки, спешащие на лыжах к лесу, а вслед за ними скакали всадники на низкорослых конях. Бег спасающихся от погони был резв, но не ровен. Расстояние между ними и верховыми преследователями быстро сокращалось.

Пустынножитель стал продираться сквозь кустарник и поспешил навстречу убегающим. Вот они достигли берега и устремились под спасительную сень леса, но и гнавшиеся за ребятами степные кочевники – Любомир узнал их по одежде, низкой посадке в седле и мохнатым коням – были уже рядом. Охотник сдёрнул со спины лук и стал прилаживать стрелу. В это время вражеские вершники выпустили по стреле в сторону кустов, где скрылись преследуемые.

Охотник услышал отчаянный мальчишеский крик и выстрелил из лука в одного из всадников. Успел заметить, что стрела угодила в цель и наездник на всём скаку свалился в снег, но тут на Любомира ринулся второй степной хищник с обнажённой саблей в руке. Искать спасения в лесу было поздно, достать из колчана новую стрелу времени тоже не хватало. Мещёряк выхватил из-за спины рогатину, с которой не расставался, и выставил её остриё навстречу врагу. Против лесного хозяина применить рогатину не пришлось, а вот в схватке с кочевыми пришельцами это грозное оружие верно послужило охотнику.

Хрустнуло древко рогатины. Округу огласило резкое, отчаянное ржание. Конь степного хищника поднялся на дыбы, чуть не задев Любомира копытами, тяжело рухнул и забился на снегу.

Лесной отшельник вынул из-за голенища охотничий нож и изготовился продолжить поединок. Иноплемённый супостат при падении коня не успел выдернуть ноги из стремян и теперь отчаянно пытался выпутаться из ремённой ловушки. Изувеченный конь жалобно ржал, пробовал подняться и опасно бил копытами…

Мещеряк прыгнул на врага и несколько раз вонзил нож под его кожаный панцирь. Кочевник обмяк, в его узких глазах застыл испуг, а изо рта показалась кровавая пена…

Раненый конь степняка продолжал биться на снегу, издавая пронзительное ржание. Чтобы животное не мучилось, охотник полоснул его ножом по горлу. Другой степной скакун, лишившись седока, ускакал вдоль реки.

Любомир осмотрел место схватки. Его противник затих рядом с лошадью, а другой степной стервятник, скрючившись, лежал поодаль; стела угодила ему в шею и вышла со стороны спины.

Неподалёку, на опушке, в снегу виднелись тела убегавших от погони отроков. Один из них лежал неподвижно. Его напарник, подстреленный татарской стрелой, глухо стонал. Любомир подошел, повернул его лицом вверх и узнал в нём Родьку, сына Могуты Бронника…

Выслушав рассказ Мещеряка, Родослав заволновался:

– Послушай, Любомир, а где Савка?

Отшельник виновато опустил голову и тяжело выдавил:

– Крепись, Родя, твоего друга больше нет…

– Как – нет? Где он?

– Погиб твой Саввушка. Стрела кочевника пронзила его насквозь. Рана оказалась смертельной.

Родослав словно получил удар дубиной по голове. Его глаза расширились, челюсть задрожала, и по щекам заструились слёзы…

Любомир пытался как мог успокоить парнишку, но подобное горе утихает не сразу. Хозяин снова подал раненому целебный напиток, и тот, горько вздыхая и давясь слезами, осушил кружку до дна. Полежал некоторое время с открытыми глазами, словно силясь вспомнить что-то важное, и опасливо спросил:

– А где татары?

– Успокойся, Родя, давай пока не будем говорить об этом.

– Но мы с Саввой несли весть от князя…

Родя спохватился и замолчал: нечаянно он выдал тайну своей вылазки.

Любомир успокоил раненого:

– Знаю, Родя, всё знаю… Ты ведь у меня в землянке пятый день лежишь. Крепко тебя супостат стрелой задел. Я тебе рану травяным настоем промыл и барсучьим жиром помазал. А ты всё метался в жару и бормотал: «Острожек… Конные гонцы… Предупредить Коловрата…» Смекнул я что к чему, окольным путём на лыжах добрался к нашим порубежным караульным, всё обсказал. А они, оказывается, уже выследили кочевников, сами догадались гонцов навстречу Коловрату послать… Ну а я вот тебя выхаживаю. Слава Перуну, кажется, всё обошлось…

– А Рязань держится? Коловрат с ратниками пришёл?

Отшельник снова поник головой и с трудом выдавил из себя:

– Третьего дня выбирался я к Оке. Бой там идёт страшный. Рязань в дыму. Басурмане штурмуют город. Наши ратники сражаются на стенах, да, видно, сил у них маловато… Знать, Коловрат припозднился в дороге, а окромя него помощи ждать неоткуда…

– Пойдём в город!

– Куда тебе идти? И так еле-еле оклемался. А к городу нам не подобраться, супостаты крепость со всех сторон обложили… Эх, кабы воевода Евпатий подоспел да им в спину ударил!

– Ударит, ударит… – с надеждой прошептал Родя, смахнул со лба испарину и откинулся на подушку.

– Ну, ладно, ты, как вижу, устал. Поспи пока. Утро вечера мудренее…

Раненый уснул, а хозяин жилища принялся готовить пищу. Налил в закопчённый котелок воды, опустил в нее сушёные травы и прочие снадобья, приладил котелок над огнём в печке и долго-долго смотрел на красные языки пламени, лизавшие крутые бока медной посудины.

Издревле излюбленным занятием человека было смотреть на пылающий огонь или на бегущую в реке или ручье воду. Это наводило на добрые мысли, исцеляло и успокаивало. Плясал в очаге огонь, потрескивали поленья – и казалось, что всякие беды минуют, сгорят, как вот эти дрова в печи, и останется от горя только прах остывающего пепла…

Глава четырнадцатая

Горькое возвращение

Евпатий Коловрат торопил в Рязань свою боевую дружину, пополненную новыми силами. Добиться серьёзной ратной помощи в Чернигове не удалось. Здесь, как и по всей Руси, кипели междоусобные брани. Южнорусские князья боролись за киевский, черниговский, галицкий и другие престолы; ратились не только между собой, но и ввязывались в новгородские дела.

Михаил Всеволодович, правивший в Чернигове более десяти лет, по приглашению бояр взял под свою властную руку Галич, а затем занял и великокняжеский киевский стол. Тем временем черниговский стол захватил его двоюродный брат Мстислав Глебович. Трон под новым черниговским правителем шатался, и князю было не до просьб рязанцев: самому бы на княжении усидеть!

Переговоры князя Ингваря Ингваревича с черниговцами затягивались, и Евпатий Коловрат, поняв, что благополучного исхода ждать не стоит, занялся пополнением рязанской рати.

В Черниговской земле в то время обреталось немало ратных людей, оставшихся не у дел, раздумывающих, кому из противоборствующих князей предложить свой меч. Не рассчитывая на помощь черниговского князя, Евпатий Коловрат набрал в свою рать местных охочих людей. На его призыв откликнулось немало люда: пожилые воины – бывшие княжеские дружинники, не желающие встретить старость в постели; оружные молодцы, жаждущие бранной славы, прочие удальцы. Было среди них немало и коренных рязанцев, в былые годы ушедших в соседнее княжество искать лучшей доли.

В общей сложности под рукой Коловрата набралось тысяча семьсот конных ратников. Прежде чем выступить в путь, воевода построил войско и сказал напутственное слово:

– Братья-дружинники и охочие люди! Жестокий враг угрожает Рязани. Неведомые кочевники, злые татарове, движутся на нас из диких степей. Дадим им отпор! Поспешим скорым ходом к Рязани. Не посрамим русского оружия!

Конная рать борзо пошла вдоль русел застывших рек, по дорогам, укатанным крестьянскими розвальнями. Заводных коней меняли на ходу. Позади ратников следовал санный обоз с провизией, войлочными полстями для походных шатров, тёплой одеждой, оружием.

Прошли окраиной Новгород-Северского княжества, миновали широко раскинувшиеся дебрянские леса и продолжили путь по степному пограничью. Жилища мирных поселенцев попадались редко, пополнить запас провизии было негде, и воины не раз в душе помянули добрым словом запасливого Коловрата, снарядившего в путь добрый обоз со съестными припасами. Копчёное мясо и ветчина, вяленая рыба, мёд, поджаренные сухари поддерживали ратникам силы в долгом пути.

Вскоре в усторожливых местах стали встречаться небольшие крепостцы, в которых несли службу черниговские, новгород-северские, а далее – рязанские порубежные стражники. В острожках и окрестных степных балках ратники Коловрата делали недолгую передышку, пополняли в родниках запас воды и двигались дальше.

Чем ближе к Рязани, тем чаще в заснеженной степи попадались выжженные начисто русские селения – только остатки глинобитных печей да торчащие кое-где обуглившиеся брёвна свидетельствовали о том, что здесь ещё недавно жили мирные поселенцы.

Коловрат всё больше хмурился, обеспокоенный видом разорённых дотла селений. Наконец, уже на подступах к Рязани, встретилась конная сторожа, осведомлённая о последних событиях. Порубежники поведали, что недавно здесь прошли алчущие добычи татарские тумены, ведомые Батыем, которые оставили после себя выжженную пустыню. Рязанская рать схлестнулась с ордынцами на берегах степного Воронежа. Сеча была лютая, многие рязанцы полегли на поле брани, в том числе и большинство князей.

Разъярённый Батый безжалостно расправился с угодившими в плен ранеными воинами, залил кровью степь и двинулся дальше. Ненасытная орда расползлась по Рязанской земле, словно туча пожирающей всё на своем пути саранчи. Противостоять нашествию варваров было невозможно. Злохищный Батый разорил малые города на степном порубежье и устремил бег своих туменов на стольную Рязань…

Выслушав сообщение пограничного разъезда, Коловрат выстроил своё воинство в боевой порядок и отдал приказ готовиться к сражению.

– Братья-рязанцы! Русские ратники! – зычно воззвал воевода. – Поганые басурмане пустошат нашу землю и ушли воевать Рязань. Готовьтесь к сече. Ударим ворогам в спину!

По приказу Коловрата ратники спешно облачились в панцири, пластинчатые доспехи и кольчуги, сменили меховые шапки на островерхие шлемы и шишаки с тёплыми подшлемниками, приготовили щиты, мечи, копья, луки со стрелами.

Кованая рать пересела на запасных коней и ходко двинулась по степи, минуя чахлые рощицы, заметённые снегом овраги и балки. Вот наконец и знакомые рязанские места, ещё немного – и взору откроется величественная панорама стольного города Рязанского княжества…

Но что это? Не купола соборов и не крепостные башни показались впереди, а во всю ширь окоёма стлался тягучий чёрный дым. Встревоженные ратники ускорили бег коней – и вот перед ними предстал обширный холм на правом берегу Оки. А где же Рязань?.. Города больше не существовало.

Воевода Коловрат придержал всхрапывающего вороного жеребца и, не веря своим глазам, огляделся. На месте городских улиц чернело сплошное пепелище. Посад выгорел полностью. Кое-где сохранившиеся развороченные остатки крепостных стен дымились. От башен-стрельниц ничего не осталось. Место въездных ворот с трудом угадывалось по прогалу в крепостных стенах и насыпном валу. Весь ров вокруг крепости был заполнен изувеченными трупами степных набежников и даже на морозе ужасно смердел…

– Опоздали… – горько выдохнул Коловрат.

– О-о, вот горе-то нам…

– Как же так, Господи? – послышалось за спиной.

Евпатий Львович спрыгнул с коня и двинулся к бывшим Пронским воротам погибшего города. Ступил на родную землю, залитую кровью соотечественников, и в глубоком горе сорвал с головы богатый шлем. Русые, с проблесками седины волосы Коловрата рассыпались до плеч и, подхваченные ветром, затрепетали как знамя. Евпатий стал озираться, ища взглядом знакомые купола рязанских храмов, чтобы привычно осенить себя крестным знамением. Смотрел вокруг – и ничего не видел. Глаза застилал горький дым, в воздухе носились чёрная гарь и пепел.

«Господи! – ужаснулся воевода. – Воистину дикие супостаты-безбожники сотворили ад на земле!»

Наконец в дымной морозной мгле сквозь гарь и пепел проглянули закопчённые остовы храмов: слева – осанистого Борисоглебского, далее, в глубине, – изящного Успенского, справа, на значительном отдалении, – Спасского.

Купола храмов были покрыты жирной копотью и припорошены пеплом, кресты покорёжились от несносного жара и почернели.

Коловрат земно поклонился и широко, истово перекрестился:

– Господи, спаси души невинно убиенных!

По лицу воеводы пробежала судорога, на глаза навернулись слёзы. Взяв себя в руки, Коловрат осторожно ступил сапогами в схваченное морозом кроваво-чёрное месиво. Дружинники, поражённые ужасным видом разорённого басурманами города, обнажив головы, двинулись за воеводой.

Некогда существовавшие площади, улицы и переулки с трудом угадывались в нагромождении каменных развалин, обгоревших брёвен, чадящих головней… Всюду, припорошенные пеплом и снегом, виднелись порубленные татарскими саблями, исколотые стрелами тела защитников города. Вповалку лежали окольчуженные ратники и обычные горожане в домашней одежде, седобородые старики, женщины, подростки… Некоторые из погибших застыли обнявшись, словно не желая отдавать друг друга на растерзание лютым степным хищникам.

Скорбно обозревая это огромное братское кладбище, Евпатий удивился, не заметив среди множества погибших детей и младенцев.

«Может быть, малышей успели вывезти из города и укрыть в мещёрских дебрях? – промелькнула обнадёживающая мысль. – Или степные варвары пощадили детей, взяли их в полон? Но какая басурманам прибыль от малолеток?»

Евпатий Львович повнимательнее вгляделся в жалкие развалины домов, превратившихся в сплошные пепелища. Тут и там среди чадящих головней виднелись жуткие человеческие останки, припорошенные снегом и пеплом… Пробитые, развороченные маленькие черепа; переломанные, скорченные в нечеловеческих муках детские скелеты… Коловрат понял всё, и ему, бывалому воину, повидавшему на своём веку немало, стало до того жутко, что зашевелились волосы на обнажённой голове. Страшная догадка молнией пронзила сознание: ордынцы, ворвавшись в город, не церемонились с малолетками и грудничками – лютые нелюди безжалостно разбивали беспомощным младенцам головы и бросали их тела в огонь…

Ратники-рязанцы разбрелись по сожжённому городу в поисках хоть каких-то остатков родных очагов, однако всюду их ожидало разорение, всюду громоздились трупы, всюду стыли на морозе лужи крови их отцов и матерей, их возлюбленных, жён, детей.

Тишина над руинами города висела действительно мёртвая. Лишь пропитанный кровью ледок пугающе похрустывал под сапогами. Нигде на глаза ратникам не попалось ни единой живой души. Словно сама смерть раскинула над погибшим городом свои чёрные крыла и изрыгала ужас, смятение и горе. Над огромным, глазом не окинуть, задымлённым, пропахшим гарью и кровью пожарищем грозно вились, медленно остывая, хлопья чёрного пепла да пеплу под стать кружило вороньё…

Из обгорелых развалин появились несколько измождённых людей, чудом спасшихся во время бесчинства татар и пожара. Они робко сбились в кучку и приблизились к дружине Коловрата.

– Братья-рязанцы! – обратился воевода к соплеменникам. – Вижу, что страшная беда обрушилась на нашу землю. Погиб наш город… Рязанцы погибли… Простите меня, что опоздал!

 Евпатий спрыгнул с коня и двинулся к замершим безмолвно, словно тени, рязанцам и земно поклонился им:

– Простите, ради Бога!

Коловрат приблизился к страдальцам, вглядываясь в их отрешённые лица и пытаясь увидеть хоть кого-то из знакомых. Рязанцы стояли скорбно опустив головы, и Евпатий никого не узнавал… Да и разве можно было признать в этих молчаливых призраках живых людей?

– И это всё, что от рязанского люда осталось? – не то обратился к толпе, не то спросил сам себя Коловрат, и на его ресницах едва приметно блеснули слёзы. – Вот горе какое…

Из толпы выступил седой словно лунь старик:

– Слышь, Евпатий, ты меня должен помнить… Я Савелий, бывший княжий дружинник. Не казни себя, Коловратушко, ты ни в чём не виноват. Наше горе – общее…

– А где Юрий Игоревич? Где другие князья? Где бояре с воеводами?

– Погибли, Коловратушко, все погибли… – прошамкал старик. – Была битва в степи… Затем басурмане, как саранча, набросились на город… Ты не думай, мы бились славно, но, сам помаешь, сила солому ломит… Не выстояли мы против степных супостатов, не выстояли…

Словоохотливый старик откашлялся и продолжил:

– Поверь, Коловратушко, я сам не рад, что жив остался. Завалило меня рухнувшей стеной, я сознания-то напрочь и лишился. Думал, совсем уже дух отдам… Ан, нет, пришёл в себя, оклемался малость, помятый и покорёженный… А когда я из-под завала на свет божий выбрался, всё было кончено…

– А где великая княгиня, где княжны молодые?

– Погибли, Коловратушко, все погибли… В храме от дыма задохнулись…

Коловрата передёрнуло болезненной судорогой, он проглотил в горле ком.

Снова поклонился:

– Простите, люди добрые, за всё простите… Мы отомстим нелюдям, мы отомстим…

Тяжело вскарабкался в седло и тронул коня вдоль едва угадывающейся среди головней улицы. Дружинники Коловрата молча последовали за ним.

Кровожадной вражеской орды нигде не было видно, лишь во всю ширину замерзшего русла Оки отчётливо виднелся шлях, вытоптанный многими тысячами степных скакунов. Всё стало ясно: степные хищники ушли верх по Оке, по направлению к Коломне, загадив лёд разными отбросами, обрывками одежды, конскими испражнениями…

– Братья-воины! – провозгласил Коловрат. – К нам обращаются чистые души наших погибших отцов и матерей, наших жён, любимых, братьев и детей. Отомстим злолютым нелюдям за кровь родных и близких! На коней! В погоню!

Отставшего в пути обоза дожидаться не стали. Кровь в жилах кипела жаждой мести. Скорей, скорей! Догнать безжалостных убийц и разорителей, пока их следы не остыли! Ратники построилась сотнями. Грозный стук обнажаемых и тут же вгоняемых в ножны мечей слился с перезвоном кольчуг. Всадники дружно тронули коней. Комья перемешанного с грязью и пеплом снега полетели из-под копыт. Лошадиное ржание прорезало тяжёлый топот – и спустя малое время Коловратова рать растаяла в морозной дали.

Глава пятнадцатая

На развалинах стольного города

В жилище Любомира-отшельника было тепло и сухо. Пахло смолой, берёстой, сушёными травами. Вот только света было маловато: через узенькое оконце, затянутое бычьим пузырём, солнечные лучи едва сочились. По вечерам зажигали сухие сосновые лучины, связки которых лежали на полке. Каменная печка кроме тепла давала и свет, отбрасывая вокруг красноватые пляшущие отблески. Правда, светло от печи становилось лишь тогда, когда в ней полыхал огонь. Впрочем, дни стояли морозные, и топить в избушке приходилось и утром, и вечером.

Пустынножитель частенько уходил по своим делам: то надо было поставить силки на зайцев и лис, то рыбёшку из-подо льда лесных озёр вытянуть, то дров принести.

Родославу день ото дня становилось лучше. Рана в левом плече, нанесённая стрелой кочевника, побаливала, особенно по ночам, но уже начала затягиваться. Любомир часто менял раненому повязку, смазывал рану целебной мазью собственного приготовления. Родя начал вставать с лежака и осторожно прохаживаться по избушке: пять шагов до стены, пять – обратно. Как-то раз он распахнул тяжёлую дверь, обитую ватолой и волчьим мехом, и выглянул наружу. Морозный дух ударил в нос, и Родя глубоко вздохнул. Свежий воздух с отвычки закружил голову, и раненый едва не упал за порог. На счастье, Любомир оказался рядом – он вышел набрать вязанку дров под навесом. Подхватив своего подопечного под мышки, он уложил его на постель, приговаривая:

– Погоди, дружок, погоди… Ты ещё слаб…

Долгими вечерами обитатели лесной избушки вели неспешные, тягучие разговоры. За годы одиночества Любомир отвык от людского общения и теперь охотно отводил душу в бесконечно вьющихся, как нить из прошлого, воспоминаниях.

Воспоминания, то светлые, то тревожные, мучили и Родослава, особенно когда он оставался в избушке один. Уставившись глазами в потолок, сработанный из плотно пригнанных друг к другу стволов молодых сосёнок, он чутко прислушивался к «шагам» мороза по лесу или шуму вьюги за стеной, к потрескиванию поленьев в печке или шороху мыши в уголке. В голове смутно толкались, нахлёстываясь одно на другое, воспоминания о недавних днях – и беспокойство овладевало всем его существом.

«Как же так вышло, что мы с Саввой нарвались на татарский разъезд? Доскакали ли гонцы до Евпатия Коловрата? Успел ли воевода на помощь Рязани?» Вопросов возникало множество, а ответов на них не было, и оттого становилось ещё горше.

Родя тяжело переживал гибель друга, но ещё больше терзала собственная немощь. Родославу хотелось сорваться с топчана и куда-то бежать, спешить кому-то на помощь, только бы не томиться в лесной глуши.

Сильнее боли давила неизвестность. «Как там батюшка с матушкой? Как младшие братья? Живы ли они?» – обжигали сознание новые вопросы.

Как-то раз Любомир вернулся домой раньше обычного. Поплотнее прихлопнул дверь, уселся на служившее лавкой бревно и тяжело опустил голову. Жилистые руки, сцепленные на коленях, так и ходили ходуном, туго сплетаясь крупными, привыкшими к работе пальцами…

– Любомир, – окликнул Родя, – что с тобой? Иль какая беда приключилась?

Мещеряк молчал, только желваки ходили на скулах. Наконец он тяжело и хрипло прошептал:

– Степные нехристи взяли Рязань приступом. Взяли и полностью сожгли… А теперь уходят… ‒ Любомир опустил голову на руки.

– А люди? Где же люди? – голос Родьки задрожал и сорвался.

Любомир ответил не сразу.

– Люди… Где они, наши рязанцы? Уцелел ли кто? Не ведаю.

– Как же так, Любомир? Нам надо спешить в город! – с отчаянием воскликнул Родослав.

– Поздно спешить, Родя… Поздно… Да и что мы сможем сделать, чем помочь?

– Мне надо своих отыскать, – решительно возразил Родя, и мысли его рванулись к родителям и братьям.

– Родя, не мучь себя, да и мне не рви душу. Пойми, сейчас к городу не подступиться. Кругом рыщут конные степняки. Всё пылает… Всё горит… А супостаты что-то дико вопят по-своему как оглашенные, видать, радуются… Видел я, они свой стан на Оке сворачивают. Уходят, изверги… Так что собирайся с силами, а через день-другой в путь и тронемся.

Наутро раненый с помощью хозяина выбрался прогуляться на свежем воздухе. От долгого лежания ноги казались чужими, непослушными, но Родя был рад уже тому, что может самостоятельно передвигаться и обозревать окрестности.

Избушка Любомира-отшельника, словно играя в прятки, нахлобучила снеговую шапку и укрылась за кустами боярышника. Вокруг расстилалось болото, сейчас замерзшее, густо поросшее дикой растительностью. Из снега торчали хилые стволы берёз, изогнутые ветки кустарников, сухие метёлки рогоза. А дальше по всему окоёму раскинулся мещёрский лес, дикий, глухой, нетронутый.

Голые берёзы и осины толпились вперемежку, образуя из веток густую сеть, а дальше тёмной стеной вставали мохнатые островерхие ели и золотые стволы сосен с тяжёлыми шапками наверху, присыпанными снегом.

В сугробах угадывалась тропа, пробитая лыжами лесного отшельника да следы мелких зверушек.

Любомир помог своему подопечному надеть лыжи. Левую руку Роде пришлось укрепить на перевязи, перекинутой через противоположное плечо, чтобы при движении не беспокоила рана, уже начавшая затягиваться.

Мещеряк заранее вытесал для друга надёжный кленовый посох и теперь подал его Роде в правую руку, а сам тоже нацепил на ноги широкие охотничьи лыжи, подбитые снизу волчьим мехом, и тронулся в путь по тропе.

Родослав медленно двинулся следом. Каждое движение резко отдавалось в раненом плече, но раненый терпел и шаг за шагом скользил на лыжах, опираясь на тугую кленовую палку.

Миновали неприглядную заболоченную местность и ступили под сень мещёрского бора. Здесь дышалось легче. Родя смахнул рукавом пот со лба и остановился передохнуть. Только тут он заметил, что впереди никакой тропинки, никакой лыжни не было. Он недоуменно посмотрел на Любомира, и тот ответил на его невысказанный вопрос:

– Зимой оставлять следы на снегу негоже. Мало ли кто может выследить. Обычно я по пути домой заметаю свои следы еловыми лапами. Вот потому здесь моих следов и нет.

Прошли ещё с полверсты по лесу, и Родя стал уставать – сказывалась болезненная слабость после ранения. Заметив, что пот всё гуще струится со лба его напарника, лесной отшельник сказал:

– Что ж, Родя, прогулялись, и будя. Давай-ка назад поворачивать.

– Нет, что ты, Любомир, я не устал… – попробовал было протестовать Родя, но Мещеряк остался непреклонен:

– Давай-давай, поворачивай. Иди к дому по нашей лыжне, а я за тобой. Надо наши следы замести.

Мещеряк привычным движением выхватил охотничий нож, срезал пушистую еловую лапу – и метла была готова.

Вернувшись в жилище, перекусили варёной зайчатиной, напились горячего отвара из шиповника и улеглись отдохнуть: Родослав на уже обжитом топчане, Любомир на грубом настиле, сооружённом у противоположной стены и прикрытом пахучим сосновым лапником и старым зипуном.

– До города нам идти вёрст пять-шесть, – вслух размышлял Мещеряк. – Сегодня мы версты полторы одолели. Завтра подальше пройдёмся, а там, глядишь, ты и вовсе поправишься… Так что отдыхай, Родя, и не рви сердце…

На другой день Любомир со своим подопечным совершили новую недальнюю прогулку, на третий – прошлись на лыжах в глубь мещёрского бора. И хотя рана ещё давала о себе знать, Родославу не терпелось вернуться в Рязань, отыскать родичей и Любаву. Обитатель лесной чащи понимал чувства своего юного друга, но в то же время опасался, что в разорённом городе Родослава ждало неизбежное горе, которое никак не утешить…

Наконец пустынножитель решил, что его подопечный достаточно окреп и ему под силу одолеть путь до Рязани.

С вечера приготовили снедь и питьё на дорогу, улеглись спать пораньше. Вышли с рассветом, когда солнце только-только начало одолевать долгую зимнюю ночь. Шли на лыжах не торопясь, то и дело устраивая передышки и подкрепляя силы несколькими глотками отвара шиповника.

Вот и знакомая опушка. В просветах между стволами деревьев завиднелся окский берег, распахнулся заснеженный простор. Но что за вид открывался из-за реки – там, на высоком противоположном берегу? Привычной панорамы богатого и шумного города не было. Вернее сказать, самого города не было. Там, где раньше за дубовыми крепостными стенами дружно вставали княжеские терема, боярские хоромы и избы простолюдинов, виднелись только торчащие там и сям из снега обгорелые брёвна. Там, где раньше на посаде теснились мастерские и жилища ремесленников, чернело сплошное пепелище, кое-где припорошенное снегом.

Над разорённой и одичалой округой господствовали только развалины трёх рязанских храмов, напоминая о былом величии города. Их закопчённые остовы, словно три больных зуба, отчаянно вгрызались в равнодушное небо. Почерневшие от пожара, с изуродованными стенами, с покорёженными крестами, ободранными куполами и вывороченными переплётами окон, храмы являли собой надгробные памятники жителям города, сгинувшим в лютой битве с иноплеменными пришельцами и безжалостном огне.

Лёд на речке Серебрянке подтаял – очевидно, от недавно полыхавшего здесь пожара и заново застыл, перемешавшись с гарью и пеплом, и теперь походил на грязную, в буграх и рытвинах дорогу. Лёд на Оке, насколько охватывал взгляд, выглядел не лучше: повсюду, как язвы, виднелись остывшие головешки, обрывки одежды, пучки соломы, конский навоз…

Студёный ветер дул вдоль Оки и разносил с прихваченного морозом пожарища клочья чёрной гари и пепла, словно горькую весть о трагической гибели стольного города Рязанского княжества.

Потрясённые страшным видением, путники застыли как изваяния языческих идолов и не могли вымолвить ни слова.

Наконец, опомнившись, Любомир сорвал с головы шапку и, глядя на онемевшие и ослепшие соборы, перекрестился дрожащей рукой. Родослав сделал то же, с трудом проглотил давивший горло комок и со слезами в голосе прошептал:

– О Господи!.. Что же это?

Перебрались через Оку по льду и стали подниматься в гору, на городской крутояр. Родослав украдкой глянул на кусты, укрывающие на склоне вход в пещеру. Никаких следов поблизости не наблюдалось. Да и то верно, кому и зачем понадобилось бы лезть на обрывистую крутизну и продираться сквозь колючий кустарник?

Знакомой тропкой вдоль речки Серебрянки поднялись к разрушенным крепостным стенам. Лыжи пришлось снять – здесь, на городище, среди громоздящихся в чудовищном беспорядке обгорелых брёвен, камней и вывороченных комьев земли, они только мешали.

Вышли на бывшую городскую площадь и словно оказались у порога ада. Огляделись, ничего не узнавая, не находя в себе сил понять и осмыслить произошедшую здесь трагедию. Город был мёртв. Не знающий удержу огонь уничтожил строения, и лишь ужасные нагромождения чадящих головней, остатки домашних очагов и каменных фундаментов свидетельствовали о том, что ещё недавно здесь властвовала жизнь.

Тут и там среди развалин, по одному и сразу по нескольку, вповалку, виднелись обезображенные трупы. Несмотря на мороз, тяжёлый запах застоялся в воздухе и никак не выветривался.

Тучи жадного воронья кружились над пепелищем, исторгая хриплые крики. Иногда среди развалин мелькали тени то ли одичалых собак, то ли волков, нахлынувших из леса на кровавое пиршество. Нисколько не опасаясь людей, они только посверкивали глазами и тяжело сторонились с дороги. Невольно подумалось: «И откуда взялось столько четвероногих и пернатых хищников, охочих до мертвечины?»

Родославу не терпелось отыскать родной дом, вернее, хотя бы то, что от него осталось, и путники, измученные тяжёлой дорогой и ещё более убитые открывшейся им действительностью, побрели туда, где некогда шумел посад ремесленного люда.

С трудом отыскали родную улицу. Ну вот и развалины кузнечной печи, вот припорошенная снегом неподъемная наковальня…

Родослав подошёл ближе и вдруг почувствовал, что волосы зашевелились у него на голове. Он увидел трупы погибших родных ‒ матери и отца.

Бориса и Глеба нигде не было видно. Лишь приглядевшись, Родя заметил среди обгорелых брёвен детские останки…

Родослав всё понял и закричал так, что сытые вороны испуганно сорвались с соседнего пепелища. Сначала слёзы задушили парня и никак не могли вырваться наружу, потом обильно хлынули из глаз, и он в беспамятстве рухнул в грязный, затоптанный чужими ногами, пропитанный кровью и пеплом снег.

– Родя! Что с тобой?

Любомир подхватил своего младшего друга, поставил на ноги и похлопал по щекам. Достал из-за пазухи глиняную посудину и напоил парня. Сделав несколько глотков, Родя пришёл в себя и отрешённо спросил:

– Скажи, Любомир, как мне теперь жить? Как жить?

– Держись, дружок, держись… В жизни всякое случается… – пытался успокоить Родю Мещеряк и снова и снова подносил к его губам сулею.

Между тем окончательно развиднелось. Медлительное солнце выкатилось на холодный небосклон и осветило чудовищную картину разорения. Кругом, куда ни глянь, простиралось выжженное пространство, захламлённое остатками крепостных стен и жилых построек.

Откуда-то из руин начали появляться люди. Это были чудом оставшиеся в живых рязанцы. Одни из них находились в отъезде, по торговым либо иным делам, и возвратились в родные края после падения Рязани. Другие, в основном это были жители окрестных селений, успели укрыться от татар в заокских лесах и теперь пришли на пепелище столицы княжества. Третьи – а таких насчитывалось единицы – спаслись в собственных погребах и подпольях, за кадками с соленьями и прочими кладями, и теперь они – те, которым посчастливилось не задохнуться в дыму, выползали на свет божий, словно кроты из своих нор.

Все эти несчастные двигались осторожно и неслышно, словно тени. Они ещё не осознавали того, что остались в живых, не ценили своего горького счастья. Уцелевшие люди были смертельно ошеломлены пережитым и увиденным и никак не могли прийти в себя.

Горе нередко убивает, но совместно перенесённое горе даёт силы перебороть беду и продолжить жить.

На что они надеялись, эти малочисленные рязанцы, спасшиеся во время ордынского погрома? Только на собственное мужество, только на собственные силы. Надо было хоронить павших родичей и земляков, очищать родную землю от степной нечисти, восстанавливать город, обустраивать жизнь.

Глава шестнадцатая

Последний бой Коловрата

На другой день Родослав с Любомиром занимались погребением погибших родственников. Оставшиеся в живых рязанцы тоже воздавали последние скорбные почести жителям города, испившим кровавую смертную чашу, приготовленную безжалостными нукерами Батыя…

Печальный погребальный обряд длился не один день – погибших оказалось слишком много, а погребающих – ничтожно мало. До нашествия хищных кочевников в Рязани насчитывалось около восьми тысяч жителей, теперь же вся территория города была завалена их трупами.

Хоронить погибших по христианскому обычаю не было никакой возможности, как и обряжать их и устраивать для каждого отдельную домовину. Застывшую, промёрзшую в глубину на пол-аршина землю разогревали кострами, долбили заступами, а потом копали лопатами огромные котлованы. Трупы павших складывали в ямы в два-три ряда, не обмытыми, не переодетыми – в том виде, в каком их застала смерть.

Погребальный обряд был скуп и трагичен. Невесть откуда прибившийся к рязанцам священник наспех читал молитву. Собравшиеся крестились – и мёрзлые комья земли, смешанной с пеплом и снегом, прикрывали последний приют несчастных…

Любомир, ловко орудовавший заступом, распрямился, чтобы передохнуть, смахнул со лба пот и огляделся. Вдали, на изгибе Оки, на заснеженном льду показалось какое-то тёмное пятно, которое двигалось по направлению к городу.

– Родя, – позвал Мещеряк, – у тебя молодые глаза, острые. А ну-ка взгляни, что там такое, – и указал рукой вдоль русла Оки.

Тёмное пятно всё более росло и шевелилось и вскоре обрело внятные очертания.

– Да это же ратники на конях! – догадался Родослав.

– Кто бы это мог быть? – вслух подумал Мещеряк.

Рязанцы, копавшие могилы неподалёку, прекратили свою скорбную работу и стали наблюдать за приближающимися всадниками. Вот уже явственно стали видны пятеро вооружённых и закованных в броню ратников. Их кони бежали неспешно, подстраиваясь под шаг упряжной лошади, тянувшей накатистые пошевни.

– Наши! Как есть наши! Вот те крест! – послышалось в толпе.

Между тем малочисленный отряд ратников замедлил ход, повернул к коренному берегу и стал подниматься на городской холм, пробивая в снегу дорогу вдоль речки Серебрянки.

Наконец воины, пробравшись через обгорелые развалины домов, въехали на городскую площадь и остановились. Было понятно, что отряд прибыл издалека. Усталые кони всхрапывали и тяжело поводили боками, от их крупов шёл пар, на мордах и спинах животных курчавилась морозная пена.

Среди прибывших выделялся осанистый ратник в кольчуге поверх тёплого зипуна, в меховой шапке, из-под которой виднелась окровавленная повязка.

– Гляди-кось! – раздалось в толпе. – Никак это Владислав, княжеский дружинник?

– А ведь точно он!..

– Глянь, глянь, а вон и Данила Младший!

– Интересно, откуда они? С какими вестями?

Со всех сторон на площадь потянулись бедовавшие на пепелище рязанцы. Они плотной толпой обступили прибывших ратников и обратили взоры на Владислава, судя по всему, возглавлявшего отряд. В глазах измученных людей затеплилась надежда. Все ждали, что скажет старший дружинник.

Владислав снял шапку и, не слезая с седла, поклонился землякам:

– Братья-рязанцы! Жёны и девы! Перед вами те, кто остался в живых из рати Евпатия Коловрата…

По толпе пробежал горький вздох, и снова напряжённая тишина повисла над площадью, лишь в отдалении хрипло прокричал ворон.

– Мы настигли супостатов, что сгубили наш город, – продолжал Владислав. – Мы отомстили извергам, убившим наших отцов и братьев, угробившим наших детей, обесчестившим и угнавшим в неволю наших сестёр и жён… Сеча была зла и ужасна. Евпатий Коловрат бил нехристей нещадно, так что даже царь Батыга от страха дрожал. Однако силы были неравными. Все наши воины пали. Погиб и Евпатий. Вот он, – Владислав указал на укрытые тяжёлым полотнищем пошевни. – Сам Батыга оказал ему честь. Отпустил нас и тело Коловрата выдал…

Толпа колыхнулась. Высоко к стылому небу взвился трагический крик. Ратники, а вслед за ними и уцелевшие рязанцы обнажили головы. Женщины и девы осенили себя крестным знамением. Жители Рязани почтили молчанием последний подвиг Коловрата.

А подвиг был действительно знатным.

Батый, расправившись с Рязанью, по льду Оки повёл свои тумены к Коломне, чтобы затем направить их удар в сторону Суздаля и Владимира.

Татары, словно волки, отведавшие крови, жаждали новых жертв и торопили бег своих коней. Полона в Рязани они не взяли. Мужское население города погибло, а женщин и дев вести за собой не было смысла. Здесь, на Руси, продать их было некому, а коль нет возможности получить за ясырь приличную деньгу, к чему лишние хлопоты? Попользовались женским естеством – и ладно...

В перемётных сумах диких двуногих хищников позвякивали ювелирные украшения, доставшиеся татарам в Рязани: серьги, перстни, колты, ожерелья… Случалось, что варвары снимали украшения с обесчещенных и замученных ими жён и дев, отрубая им пальцы, отхватывая ножом уши…

Страшный, зловещий груз из множества залитых кровью ювелирных украшений, упрятанный в душной, пропахшей лошадиным потом глубине кожаных мешков, словно взывал о мести. Золото не блестело, самоцветные каменья не лучились яркими искрами, не переливались яркими красками…

Вперёд! Вперёд! Попадавшиеся вдоль русла Оки селения русичей уничтожались полностью. Татары, почувствовав безнаказанность и уверенность в своей устрашающей силе, гнали коней только вперёд и даже не оглядывались. Да и впрямь, что ордынцам могло угрожать с тыла, если за собой они оставляли только смерть и пожарища?

Беспечностью степных хищников и воспользовался Коловрат. Нагнав ордынцев, ратники Евпатия Львовича внезапно ударили им в спину: предупреждать об атаке можно честного противника, но никак не лютых извергов. Русские воины обрушились на становище степняков как гром среди зимнего неба.

Татары оказались в незавидном положении. Обычно они нападали на противника первыми и, выпуская одну за одной стрелы из луков, засыпали его смертельным дождём, а затем, пока противник не опомнился, рассевались. На этот раз степным конным лучникам было негде развернуться в летучий строй, да и выхватить из саадака лук и стрелы времени уже недоставало.

– Братья мои! Храбрецы и удальцы! Узорочье рязанское! Черниговские воины! – окликнул Коловрат своё воинство и во весь опор поскакал на врага. – Не посрамим земли Русской! Вперёд, братья! Вперёд! Бей поганых супостатов!

Ратники Коловрата застигли степных хищников врасплох. Татары смешались в кучу, мешая друг другу развернуть коней и дать отпор яростно наседавшим русичам.

Конная окольчуженная рать, гремя оружием и доспехами, ринулась на врага. Снег летел из-под копыт, горячее дыхание коней обволакивало мчащихся всадников, и казалось, что это льётся сплошная раскалённая лава металла, дымясь и оплывая вниз по равнине…

– Рязань! Рязань! – словно гром, неслось над Коловратовой ратью, и тысяча семьсот воинов ворвались в становище врага.

Безжалостно рубили татар мечами, секли боевыми топорами, кололи пиками и копьями, давили конями; разъярённые, сойдясь врукопашную, резали противников кинжалами, душили… Лязг металла смешался с конским топотом. Зимний холод сменился жаром сражения. Жуткий крик и вой стоял над полем битвы.

Люди рычали, как звери, а кони захлёбывались ржаньем, как люди – слезами…

Сам Евпатий с обнажённым мечом в правой руке и с червлёным щитом – в левой с ходу врезался в ряды ордынцев, словно нож в сливочное масло. Сёк татар направо и налево, топтал выбитых из седла своим верным конём и всё дальше углублялся в скопище татар.

Слева своего воеводу прикрывал дружинник Владислав, отличающийся богатырской силой, справа – черниговский охочий воин Владимир, которого тоже Бог силой не обидел. Следом двигались остальные ратники.

Евпатий схватился с тучным татарином, уверено направлявшим в его сторону своего гнедого коня. Отбил мечом татарскую саблю, успел полоснуть врага по плечу и не успел отдышаться, как другой свирепый кочевник, в металлическом шлеме, надетом на войлочную шапку, воспользовался заминкой и ринулся на Коловрата слева.

– Евпатий, берегись! – что есть силы закричал Владислав и пришпорил коня.

Коловрат успел подставить под удар степняка свой червлёный щит. Раздался треск, но татарская сабля угодила в бронзовое навершье щита, звякнула и отскочила в сторону. В этот же миг Владислав занёс над степняком свой меч.

– У-ух! – выдохнул дружинник и вложил всю силу в прямой – сверху вниз – удар.

Широкое лезвие меча глубоко врубилось в тело кочевника и развалило его надвое. Перепуганный конь степняка взвился на дыбы и тяжело повалился под ноги Владиславова скакуна. Жалобное ржание огласило морозный воздух, на миг прорезав предсмертной болью тяжёлый шум битвы.

Владислав передёрнул плечами и снова ринулся вперёд. Он орудовал мечом ловко и размеренно – словно дрова на княжеском подворье рубил.

Вот перед ним возник татарин в мохнатой шапке, на мохнатом, как шапка, коне.

– И-и-е! – пронзительно завизжал степняк и попытался достать Владислава лёгкой сабелькой.

– Получай! – хрипло откликнулся Владислав и взмахнул обоюдоострым мечом.

Татарин и охнуть не успел, как его широкоскулая голова, брызгая кровью, покатилась в чёрный снег...

Черниговец Владимир был вооружён тяжёлой металлической палицей, ударная часть которой была усеяна шипам. В левой руке ратник сжимал кинжал западноевропейской работы, с длинным, тщательно отточенным клинком. Щита у Владимира не было, зато кольчуга на груди была усилена металлическими пластинами. На голове у ратника красовался блестящий островерхий шлем с металлической личиной и кольчужной бармицей, прикрывавшей шею и плечи богатыря.

Владимир наносил удары палицей то по головам, то по спинам степняков, и выдержать их было делом немыслимым. Татарские головы под плоскими шлемами раскалывались, будто вороньи яйца, панцири из толстой кожи вдавливались в грудь врага и рвались, чешуйчатые доспехи рассыпались по частям, щиты трещали и разлетались в щепки.

Удар богатыря – и дух из врага вон! А если оглушённый кочевник ещё держался в седле, Владимир добивал его кинжалом.

– Вот так! Вот так! – приговаривал Владимир, нанося пудовые удары. – Получай, татарва проклятая! Сгинь, нечисть степная!

Следом за Коловратом с его сподручными уверенно двигались остальные ратники. Они разили степных пришельцев мечами и саблями, секирами и пиками, и за ними в татарском войске образовывалась широкая просека, действительно прорубленная во вражеском строю, залитая кровью и усеянная трупами степняков, переломанными доспехами, обрывками грязной одежды…

– Рязань! Рязань! – устрашающе звучало над местом побоища, и яростная сеча продолжалась.

– Что такое? Откуда эти воины? – испуганно спрашивал Батый своих темников. – Кто они? Что они там кричат? Неужели это рязанцы, восставшие из мёртвых? Неужели и вправду говорят, что они смерти не ведают?..

Темникам нечего было ответить своему предводителю.

Всё ближе и ближе Коловрат со своими воинами продвигался к хану Батыю, окружённому личными телохранителями. Обычно не ведавший страха джихангир почувствовал, как по его потной, немытой спине пробежали колкие мурашки.

«Может, это не ожившие рязанцы, а духи тьмы? – пронеслась в голове пугающая мысль. – Тогда от них нет спасения…»

Батый пригляделся: в сече гибли не только его нукеры, но и сверкающие бронёй неведомые всадники, налетевшие на степняков словно из иного мира.

«Значит, это не духи, – наконец-то дошло до Батыя. – Значит, они тоже смертны…»

Оправившись от страха, джихангир приказал:

– Перебить их всех!

– Будет исполнено, повелитель, – и Батыевы темники поспешили к сражающимся.

Тем временем Коловрат, широко размахивая сверкающим на морозе длинным мечом, всё глубже врубался в плотные ряды ордынцев.

– Этого русского витязя я живьём возьму! – вызвался Батыев сродник Хостоврул и поскакал навстречу Коловрату.

Сеча кипела, словно каша в котле. Евпатий ещё издали заметил богатыря на пегом коне, несущегося от Батыева шатра. Нукеры покорно теснились в стороны, уступая ему дорогу. Разгон коня был силён, вид всадника ужасен. Коловрат отбросил за спину щит, перехватил меч обеими руками и ринулся на врага. Хостоврул пригнулся к седлу и дико завизжал, рассчитывая запугать противника. Коловратов вороной сделал могучий скок. Удар меча был неотразим. Раздался жуткий хруст, и тело татарского богатыря распалось надвое – сверху вниз, от плеча до пояса. Кровь хлынула рекой…

Коловрат едва успел прикрыться щитом, как на него ринулись разъярённые ордынские нукеры. К счастью, русские ратники встали плотной стеной вокруг своего воеводы и ощетинились мечами и копьями.

Боярин-воевода огляделся. Татары наседали со всех сторон, а в его отряде оставалось всё меньше способных держать оружие воинов.

Вдруг надсадно завыли трубы, забили барабаны. Татары, только что плотно обступавшие Коловратовых воев, дружно попятились и отошли на несколько сажен, как будто оставляя простор для разгона в атаку. И тут в воздухе послышался устрашающий грохот и свист, и на головы русских ратников посыпались огромные камни. Не сумев осилить дружинников Евпатия Коловрата в открытом бою, татары привели в действие грозные метательные машины – пороки.

Вот один ратник пал, поражённый гранитным валуном прямо в грудь, вот сразу двоих придавила огромная глыба, а вот и боярин Коловрат распластался на окровавленном снегу…

Тяжёлые булыжники, словно гигантские градины, падали и падали с неба, пока в рядах русичей не осталось только пятеро храбрецов, изнемогающих от ран. Нукеры скрутили их и привели к Батыю.

– Кто вы? Какой вы веры? Кому служите и почему мне так много зла творите? – вопросил хан.

– Мы ратные люди, веры мы христианской. Служим рязанскому князю Юрию Игоревичу в полку Евпатия Коловрата, – гордо отвечали храбрецы. – А посланы мы тебя, царя Батыгу, мечами попотчевать и с честью проводить. Да вот никак не успеваем наливать смертные чаши на всю твою рать татарскую…

Подивился Батый смелому ответу рязанцев и приказал принести к его шатру погибшего Евпатия.

Услужливые нукеры положили к ногам своего повелителя тело рязанского богатыря. Тогда хан созвал своих мурз, темников и санчакбеев и указал им на пленённых русичей и поверженного Коловрата, который, даже будучи мёртвым, внушал ордынцам животный страх:

– Смотрите и дивитесь…

– Великий хан! – отвечали Батыевы приспешники. – Да продлит Всевышний твои дни. Мы во многих землях бывали, во многих битвах сражались, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и мужественно на конях бьются: один – с тысячью, а два – с десятью тысячами…

Батый с восхищением посмотрел на распростёртого у его ног богатыря и громко возгласил:

– О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою дружиною своей, многих моих славных нукеров побил, много полков разгромил. Если бы такой батыр служил у меня, держал бы его у самого сердца своего…

Хан поманил пальцем своих телохранителей и велел им развязать пленённых русичей. Приказал передать ратникам тело боярина Коловрата и отпустил их восвояси, строго-настрого наказав своим нукерам не чинить рязанцам никакого препятствия.

Дружинники во главе с Владиславом завернули тело своего воеводы в дорогую парчу, погрузили его в пошевни, оседлали коней и с глубокой скорбью тронулись в путь…

Рязанцы погребли боярина-воеводу Евпатия Львовича по прозвищу Коловрат со всеми подобающими православными почестями. Мужественного героя отпел чудом спасшийся от погибели священник.

Глава семнадцатая

Сквозь тьму столетий

О трагедии стольного города Рязанского княжества скорбно повествует «Повесть о разорении Рязани Батыем». «И стал воевать царь Батый окаянный Рязанскую землю, и пошёл ко граду Рязани. И осадил град, и бились пять дней неотступно, – трагически-скорбно повествует неизвестный автор. – Батыево войско переменялось, а горожане бессменно бились. И многих горожан убили, а иных ранили, а иные от великих трудов изнемогли. А в шестой день спозаранку пошли поганые на город – одни с огнями, другие с пороками, а третьи с бесчисленными лестницами – и взяли град Рязань месяца декабря в двадцать первый день….

И в городе многих людей, и жён, и детей мечами посекли. А других в реке потопили, а священников и иноков без остатка посекли, и весь град пожгли, и всю красоту прославленную, и богатство рязанское… И не осталось в городе ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мёртвые…

И некий из вельмож рязанских по имени Евпатий Коловрат был в то время в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем, и услышал о нашествии зловерного царя Батыя, и выступил из Чернигова с малою дружиною, и помчался быстро. И приехал в землю Рязанскую, и увидел её опустевшую, города разорены, церкви пожжены, люди убиты. И помчался в город Рязань, и увидел город разорённый, государей убитых и множество народа полёгшего… И воскричал Евпатий в горести души своей, распаляяся в сердце своём. И собрал небольшую дружину – тысячу семьсот человек, которых Бог сохранил вне города. И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись, и брал он мечи татарские и сёк ими. Почудилось татарам, что мёртвые восстали. Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, бил их нещадно. И ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь устрашился».

Когда князь Ингварь Ингваревич вернулся в Рязань из Чернигова, город, уничтоженный хищным Батыем, представлял собой жуткое зрелище. До основания были разрушены и иные рязанские города. Князь пытался поднять княжество из руин, но даже на то, чтобы захоронить тысячи погибших, сил не хватало.

Жизненные силы народа были надорваны, и поднять город из пепла никак не удавалось.

В 1252 году рязанский стол занял князь Олег Ингваревич Красный, возвратившийся из татарской неволи. (Напомним, что князь угодил в плен в 1237 году, в битве на реке Воронеж.) Но ни ему, ни последующим князьям не было суждено возродить былую славу, красоту и могущество Рязани. Древний город постепенно сходил с исторической арены, в то время как отстоящий от него в полсотне вёрст Переяславль набирал силу.

В середине XIV столетия, во время правления великого князя Олега Ивановича, Переяславль Рязанский стал официальной столицей княжества. Этот город не только «переял славу» у древней столицы, но и поучил «по наследству» её имя: в 1778 году по указу императрицы Екатерины Великой Переяславль Рязанский был официально переименован в Рязань. Что же касается местных жителей, то они уже многие годы называли Переяславль Рязанью.

Бывшая столица княжества стала именоваться Рязанью Старой и вплоть до начала XVI века упоминалась в письменных источниках как город. Однако в «Книге большому чертежу 1627 г.» Старая Рязань городом уже не именуется, а в документах, датируемых 1676 годом, значится только село Старая Рязань...

О трагедии древней Рязани долгие годы и столетия официальные мужи не вспоминали, а если и вспоминали, то с некоторым снисхождением. Дескать, стоит ли вести разговор о какой-то там Рязани, когда есть Киев, Владимир, Москва? Между тем в ХII–ХIII веках, в пору расцвета Рязанского княжества, население его стольного города составляло около восьми тысяч человек. Это примерно столько же, сколько было жителей в Киеве времён Ярослава Мудрого (ХI век). Некоторые исследователи полагают, что население Рязани во времена ее наивысшего развития достигало десяти тысяч человек (вероятно, с учётом многочисленных беженцев из иных краёв). Для сравнения: в крупнейших городах средневековья: Париже, Кёльне, Страсбурге – население не превышало пятнадцать–двадцать тысяч человек. Вот и получается, что в начале XIII столетия Рязань являлась одним из самых значительных городов не только Древней Руси, но и Европы.

…Во все времена история в сочинениях летописцев и хронистов предстаёт перед нами в незавидной роли послушной служанки политики. К сожалению, историческая наука играет такую роль, какую ей предпишут власть имущие, сильные мира сего. Издавна известно: кто платит, тот и заказывает музыку.

К сожалению, в последнее время появилось немало «ревизоров» истории. Всё настойчивее заявляют о себе последователи теоретиков евразийства. Всё настойчивее внедряются в общественное сознание основные положения так называемой пассионарной теории этногенеза Льва Николаевича Гумилёва, который – подумать только! – оправдывает татаро-монгольских хищников, а то и воздаёт им хвалу.

«Великий западный поход Батыя правильнее было бы назвать великим кавалерийским рейдом, а поход на Русь у нас есть все основания называть набегом, – считает учёный. – Ни о каком монгольском завоевании Руси не было и речи…» По мнению историка, рязанцы сами виноваты, что не покорились алчным завоевателям, а с оружием в руках вышли на бой. Гумилёв даже злорадствует по этому проводу: «Рязанские князья, не удосужившись узнать, с кем имеют дело, сказали: «Убьёте нас – всё будет ваше». Так и случилось». Иными словами, не поинтересовались рязанцы, кто пришёл «крышевать» их княжество, не дали Батыю «откат» – ну и гибните под копытами ордынских коней… Как это ни покажется странным, подобную «историческую толерантность» некоторые «учёные мужи» пытаются насаждать и в современных общеобразовательных школах.

Иные современные псевдоисторики идут и того дальше: они не только утверждают, что никакого татаро-монгольского ига не было, но и с пеной у рта пытаются доказать, что ордынское нашествие было благом для «тёмной» Руси. А некоторые и вовсе договариваются до того, что в годы монголо-татарщины Русь достигла наивысшего расцвета…

Для того чтобы иметь реальный взгляд на историю, некоторым современным исследователям не худо было бы побывать на городище Старая Рязань, чтобы убедиться в «дружелюбии» степных варваров, стёрших с лица земли цветущий русский город и подвергших жителей столицы великого княжества мучительной смерти.

Вот описание братских могил участников обороны Рязани в 1237 году, сделанное известным историком, археологом Владиславом Петровичем Даркевичем на основании раскопок: «При исследованиях на Северном городище обнаружены погребения со следами насильственной смерти: в позвонок одного из погибших вонзилась стрела, на костях – отметины от ударов холодным оружием. Среди 90 скелетов – мужские, женские, детские… Изучение антропологических материалов показало: из ста сорока трех вскрытых погребений большинство принадлежит мужчинам в возрасте от тридцати до сорока лет и женщинам от тридцати до пятидесяти мяти лет. Много детских захоронений ‒ от грудных младенцев до шести–десяти лет. Это рязанцы, которых завоеватели истребили поголовно, многих уже после взятия города. Юношей, девушек и молодых женщин, оставшихся в живых, вероятно, разделили между воинами. Найден скелет беременной женщины, убитый мужчина прижимал к груди маленького ребёнка. У части скелетов проломлены черепа, на костях следы сабельных ударов, отрублены кисти рук. Много отдельных черепов. В костях застряли наконечники стрел…

Массовые казни происходили методично и хладнокровно: осуждённых разделяли между сотниками, те же поручали каждому рабу умертвить не менее десяти человек. По рассказам летописцев, после падения Рязани оставшихся в живых жителей города ‒ мужчин, женщин и детей, монахов, монахинь и священников – уничтожали огнём и мечом, распинали, поражали стрелами. Пленникам рубили головы: при раскопках А.В. Селивановым Спасского собора обнаружены скопления из двадцати семи и семидесяти черепов, некоторые со следами ударов острым оружием.

В братских могилах Рязани погибших похоронили без гробов, в общих котлованах до метра глубиной, причём смёрзшуюся землю разогревали кострами. Их положили по христианскому обряду – головой на запад, с руками, сложенными на груди. Скелеты лежат рядами, вплотную друг к другу, местами в два-три яруса».

Ну как? Впечатляющая картина «благожелательности» ордынцев? Так что не надо строить туманных иллюзий! На Русь пришли не долгожданные гости, а дикие варвары-азиаты, уничтожающие всё на своём пути. Только на Рязанской земле были обращены в пепел и прах столица княжества Рязань, города Ижеславец, Белгород, Ростиславль, Борисов-Глебов, Ольгов…

Мне не раз приходилось бывать на городище Старая Рязань. Довелось видеть раскопанные археологами братские захоронения защитников города. Хоронили погибших не ордынцы – хоронили родичей сами рязанцы, поскольку погребены невинные жертвы жестокого Батыя по православной традиции.

Довелось мне видеть и редкостные по своим художественным достоинствам, по виртуозному мастерству ювелиров княжеские бармы, хранящиеся ныне в Оружейной палате Московского Кремля, и другие великолепные изделия рязанских ремесленников, золотых дел мастеров, обнаруженные археологами. Учёным попадались шедевры ювелирного искусства, которые в огне пожара 1237 года сплавились в бесформенные драгоценные слитки. Есть среди ювелирных находок и такие, которые не то что повторить в современных условиях, даже объяснить способ их изготовления невозможно.

А как-то раз на раскопе в Старой Рязани археологи с гордостью показали плавающие в банке с водой обрывки берестяной грамоты, обнаруженные в культурном слое. О грамотности рязанцев свидетельствуют и мастерски сделанные металлические палочки – писала. Сохранились в огне лютого пожара и фрагменты древних книг: изящные застёжки переплётов, накладные украшения…

Просто диву даёшься, какие умелые, знавшие грамоту мастера-ремесленники жили и творили в древней Рязани, какие мужественные ратники бились с лютыми ворогами на стенах родного города! И невыразимо горько оттого, что «все равно умерли и единую чашу смертную испили».

…Когда стою на древнем окском крутояре в Старой Рязани и оглядываю открывающиеся отсюда заречные дали, так и кажется, что от земли исходит тёплое дыхание славных пращуров, не посрамивших русской чести. Они предпочли праведную смерть позорному унижению. Потому и уверен: Русская земля стоит до тех пор, пока на ней живут патриоты Отечества, подобные непокорным, мужественным рязанцам, сгинувшим в пламени столетий. Ну а если к глазам невольно подступают слёзы, значит, тревожная память предков не напрасно стучится в сердце.

23 Декабря 2018 20:36

Адрес страницы: http://limited.vr.ric.mil.ru/Publikacii/item/165023/