УКУС «ЧЕРНОЙ ВДОВЫ»

Иван Валентинович ЦУПРИКОВ родился 27 августа 1962 года в Крыму. В 1984 году окончил Львовское высшее военно-политическое училище.

Офицерскую службу начинал в газете воздушно-десантных войск в Прибалтийском военном округе. С 1985 году служил в Афганистане. Награжден орденом Красной Звезды.

С 1989 года работает редактором корпоративной газеты «Транспорт газа» ООО «Газпром трансгаз Югорск». Живет в городе Югорске Тюменской области.

В 2007 году в московском издательстве «Газоил пресс» вышла его первая книга «Афера». Член Союза писателей России.

Иван ЦУПРИКОВ

УКУС «ЧЕРНОЙ ВДОВЫ»

 

Вечный капитан

 

Капитану было тридцать шесть лет, а на вид далеко за пятьдесят: щеки обвислые, под глазами мешки, давно небрит.

Кто-то в строю брякнул: «Полковник в отставке». Но этого шутника стоящие рядом офицеры сразу же одернули.

Слышал ли Иван Иванович эту новую свою кличку? Если да, то виду, как всегда, не подавал. Сутулясь и прихрамывая, пошел к командиру дивизии, стоящему на середине плаца. Некоторые из молодых офицеров, прапорщиков, кто не знал Иванова, смотрели на него с ухмылкой, мол, какой из этого старика десантник? Даже развернуться толком перед командиром дивизии не может: стал вполоборота и докладывает. Ну, смехота, а еще и орден или медаль получит. За что, спрашивается?

– Капитан Иванов, заместитель командира… – голос начальника штаба дивизии был громким, но из-за сильного ветра и постоянного шепота в строю не все его слова можно было хорошо разобрать. Но последние услышали все: − …награждается орденом Красного Знамени!

Молодежь, толком еще не нюхавшая пороха и не слышавшая легенд об этом человеке, была в замешательстве. Орден Красного Знамени просто так не дается.

Новая волна шепота пошла по шеренгам офицеров. И «старикам» было о чем рассказать молодым.

В Афганистан Иванов пришел уже кавалером двух орденов Красной Звезды и медалей «За отвагу» и «За боевые заслуги». Его руками были обезврежены тысячи мин, снарядов, авиационных бомб, оставшихся в землях Белоруссии и Смоленщины после Великой Отечественной войны. Этот человек привык ходить по лезвию бритвы.

– Мне бы так! – шепнул мой сосед, молоденький лейтенант.

– Да уж лучше как-нибудь без этого, – повернулся к нему майор Назин. – Еще все у тебя впереди, лейтенант, нагероишься. Только бы живым остался.

Поздним вечером, когда в дивизии прозвучала команда «Отбой», в модулях горел свет только в окнах офицерских кубриков. Кто-то занимался служебными делами, кто-то писал письма, а кто-то просто чаевничал, отдыхал, слушая музыку. Только вчера закончилась операция на Дехсабзе, было о чем поговорить, что вспомнить.

– А Иванова-то привезли из госпиталя на награждение, – сказал капитан Черниогло. – Три контузии подряд. Он что, из стали? – вздохнул командир.

– А этот орден за что получил? – поинтересовался я.

– Да кто ж знает. На Пагмане на прошлой операции взяли огромный склад с минами и ракетами. Слышал?

– Да, их группа еще была обстреляна.

– Так сколько прошло после этого? Месяц-полтора? Нет, еще рано, так быстро представление к награде там не подписывают. Значит, за операцию на Пули-Хумри, он там вроде тоже отличился, семь мин под обстрелом снял с дороги.

– Да, да, слышал, – забасил старшина, – но его тогда вместо награды в капитанах восстановили.

– А за что разжаловали? – поинтересовался я.

– А за то, что выпивает не вовремя. Вечно попадается на глаза кому-то из верхов. Хотя мужик тихий, говорят, и букашки не раздавит.

– Да, меньше пить нужно, − и тут же, закашлявшись, опустил глаза. – Хотя после такой работы не у каждого нервы выдержат.

– Вот и у него так, – согласился со мной Черниогло.

В комнате воцарилась тишина. Никому сейчас не хотелось обсуждать вечного капитана, которому так и не удалось в свои тридцать шесть лет подняться даже до командира роты. А то, что он герой и достоин не только наград, а всеобщего уважения, понимали все. Но нервы у него сдают, что туту скажешь…

Взрыва мы не услышали, а ощутили его волну, вырвавшую не только окна, но и стол, за которым мы чаевничали, вместе с посудой. В ушах звон, солдаты бегут из казарм на улицу, а за ними и мы. Позже, как выяснилось, на расположение нашей части упали несколько мин, разорвавшихся около двух модулей. Они горели, как спичечные коробки, вокруг была кутерьма, из модулей вытаскивали оружие, боеприпасы, одежду, хотя первым делом нужно было спасать личный состав, отводя его подальше от казарм…

Через несколько часов все улеглось, рядом с плацем установили палатки, в которых расположились погорельцы. Никто не пострадал, только несколько человек получили травмы, но не опасные для здоровья. Оружие и боеприпасы спасены. Все к утру начинало успокаиваться.

Вышел покурить. Смотрел на звездное небо, правда, ни о чем думать не хотелось, а только глазеть на звезды, метеориты или спутники, летающие в космосе…

Топот группы солдат заинтриговал. Из любопытства направился за ними.

У дальнего модуля (щитовой казармы) меня остановил патруль. Одна из мин, которыми обстреляли нас ночью, попала в казарму, пробила крышу и, воткнувшись в доски пола, не взорвалась. Солдат удалось эвакуировать через окна. Сейчас с ней разбирался вечный капитан.

– И долго? – поинтересовался я у помощника оперативного дежурного.

– Не знаю, – пожал плечами лейтенант. – Может, час, а может, и больше. Через стенку оружейная, капитан запретил из нее выносить оружие, гранаты. А то вдруг…

Рядом стояли еще несколько любопытствующих офицеров, чуть поодаль комдив с начальником штаба и разведки, несколько пожарных машин, командирский БТР. Воцарилась удивительная тишина. Несмотря на такое скопление людей и техники, тишина. Только песня сверчка или цикады была хорошо слышна.

Разговор по рации командира дивизии с кем-то мы расслышали хорошо. Потом несколько солдат с носилками прошли к окну модуля, и из него высунулись руки, держащие небольшую мину.

Вечный капитан медленно положил ее на носилки и, сползая с подоконника на песок, направился впереди солдат, уводя их за пределы воинской части.

…Взрыв был тихим. Он произошел в заранее вырытой траншее.

Во рту пересохло. Я взял у кого-то из офицеров пластмассовую фляжку и сделал большой глоток.

– Ты че, совсем того?! – выхватил у меня ее из рук, неожиданно откуда-то появившийся вечный капитан. – Он же не разведен.

А я так и стоял открыв нараспашку рот, пытаясь хоть как-то восстановить дыхание.

– Ну летеха, смотрю, еще совсем молод, – похлопал меня по плечу капитан Иванов, после того как я погасил пожар внутри себя из другой фляжки с водой.

– А вы как, товарищ капитан, мина же на боевом взводе? – сильно кашляя, пытался я спросить у вечного капитана.

– Ну и что. Я ж, видишь, живой, и модуль тоже, – захмелевшим голосом сказал Иванов. – Скоро у меня грудь будет как у самого генсека. – И, подняв руку с флягой, крикнул: – За все!

 

Искупались

 

Колонна ползет длинная, конца и краю не видно. БТР перед нами движется рывками, поднимая за собой пыль, которой приходится дышать в пропеченном до каления воздухе. Она забивает ноздри, песок крошится на зубах... Но это не раздражает, так как стена пыли – твоя защита.

До Пули-Хумри прошли спокойно, а вот в горах начинает потихонечку знобить, и не от холода или страха, а от мысли, что вот-вот что-то произойдет и... И всё, придётся прыгать за свой БТР. Если с вершины откроют огонь, то влево сигать, спрятаться за броней или в зелени тщедушной лесополосы, тянущейся с обеих сторон арыка. Хотя могут взять и в клещи, духи в последнее время так часто делают.

А время идет. Громкий хлопок раздался впереди. Костя поднялся во весь рост, но из-за пыли ничего не может рассмотреть.

– Товарищ лейтенант, можно я сбегаю туда? – в глазах у пацана азартный огонек. – А пулемет оставлю. Пока.

– А потом собирать то, что от тебя осталось. Так? – вопросительно смотрю почти на своего сверстника. – Так?

И после небольшой паузы продолжаю:

– Костя, это у тебя какие боевые?

– С вами пятые, без вас еще пару раз ходил.

– Так вот, ефрейтор, ты все понял?

– Да, – он не смутился, словно не на войне человек. А может, и смутился, на сером от пыли лице мимики не увидеть, а вот по глазам – озорник, посматривает то на дембелей, сидящих рядом на броне, то на меня.

– Ну, салага, что там произошло? – опершись на автомат, спросил мой помощник, сержант Иванов, ефрейтора.

– Машина подорвалась. Вы же тоже слышали.

– Чья?

– Саперов вроде. Танк же первым шёл.

– Хочешь им помочь гусеницу натянуть или оказать помощь раненым? – наступает Иванов.

– Нет.

– А с любопытными знаешь что бывает?

– Старятся быстро, – нашелся пулеметчик.

Все рассмеялись. Напряжение стало спадать.

– Товарищ лейтенант, – вылез из-под брони радист, – командиру передали, что трое «трехсотых», скорее всего, контуженых. Это ж по сколько они контузий сегодня получили? – вслух рассуждал солдат. – Третий подрыв у них.

– Несладкая работа у саперов, – сказал кто-то у меня за спиной.

«А у нас что, сахар?» – хотел заступиться я за своих, но, сделал это про себя. А что говорить? Задал же этот вопрос не какой-нибудь заезжий журналист, а свой солдат, у которого это уже десятые, а может, и сороковые боевые, и, скорее всего, не раз уже был он в бою. А я-то перед ними хоть и офицер, а такой же салага, как и этот ефрейтор, пулеметчик Костя.

Хоть и четыре года в училище, почти два года офицером я прослужил, а на боевых-то еще и пяти месяцев нет, а у этих дембелей за полтора года в месяц минимум по два-три выхода. Иванов имеет сквозное ранение в предплечье, Федор сломал руку в скалах. Ох и потаскались же с ним ребята под обстрелом с крыши, с зелёнки, да еще пару атак за ночь отбили, и за следующий весь день нанюхались пороха. Вот это мужики! Но слушаться меня, правда, не сразу стали.

А сержант хитер, сам, как говорится, в атаку против командира не шел, только науськивал молодежь, думая, что я этого не вижу, и… И получал в ответ в принципе неплохой отпор, типа марш-броска до учебной скалы, с рытьем окопов, взятием высотки и бегом назад – на обед, ужин. Мы эту школу до тебя, сержант, тоже проходили, еще в училище. Твой однофамилец полковник Иванов из нас на тактических занятиях жилы вытаскивал. Даже не знали, что он фронтовик, шестьдесят мужику, а выглядел он молодо, под полтинник. Вот такие у нас учителя были.

– Так что, салага, нам скребки доставать? – продолжал вести промежуточный обстрел ефрейтора мой заместитель.

– Да нет, товарищ сержант, я все по…

‒ Что?! – закричал я, так и не сообразив, что же произошло.

Звон в ушах, дым идет из-под брони соседнего, только недавно пылившего нам в лицо бронетранспортера. И все солдаты с него прыгают и бегут в кустарник, к арыку. А я, так еще ничего и не поняв, подталкиваемый кем-то сзади, прыгаю с брони за Ивановым, ефрейтором, механиком-водителем Лисяком. Кто-то из наших начинает стрелять по вершине. Я из любопытства выглядываю из-за брони и слежу, как ракета, оставляя за собой дымную полосу, летит в нас. Но к счастью, она ушла куда-то за арык. Взрыва ее из-за грома автоматов и пулеметов я не расслышал.

Бой был недолгим. Зенитчики, бээмпэшки открыли по скале огонь, и уже не столько от пуль противника мы сейчас могли пострадать, сколько от сыплющихся в нас с вершины камней. Но мой приказ отойти глубже в арык услышали все.

Вода прохладная, приятно остужает разгоряченное тело…

Из горящего БТРа солдаты начали выбрасывать ящики с патронами и гранатами. Из ведра обливали водой бронетранспортер. Их офицера и не слышно, но и без него все делают правильно. Дым истончился и почти иссяк.

Гляжу на своих − все на месте. Так, Иванов, Каплин, Лисяк… Взрыв, раздавшийся сзади, заставил нырнуть под воду. Поднимаю голову, смотрю, ребята так же среагировали и нырнули в арык, чтобы не достали осколки.

Два «крокодила» проползли на малой высоте над горкой, подошли к тому месту, с которого в нас стреляли, и дали залп из нурсов. Огонь, пыль на отвесной части горы и град камней, покатившихся вниз. Всматриваюсь в них и тут же невольно догадываюсь, кого рядом не вижу из солдат, и кричу:

– Где радист?

– Сейчас! – чуть ли не в ухо мне заорал ефрейтор и ринулся к БТРу, на который вот-вот обрушится камнепад.

Он открыл боковую дверь и тут же шмыгнул в броню.

Успел. Камнепад был недолгим, но пару хороших обломков попало прямо на броню, рядом с пулемётом.

Через какое-то время из дверцы вылез Костя и притащил за собой радиста. Фу-у, живой, не раненый он, а только испуганный, закрыв голову руками, бежит к нам в арык.

– Я притаился, думал, обстреливают, – начал оправдываться передо мной солдат.

– Успокойся, – отмахнулся я.

 

Командировка за медалью

 

‒ Ну понял, Леша, понял! – постреливаю глазами в сторону капитана и незаметно для Влада постукиваю легко пинаю по ноге командира.

Только бы не подвел капитан.

– А за что же орден с медалькой получил? – улыбается Влад и такими лоснящимися глазками, с издевочкой, поглядывает на меня, мол, приписал я их себе за чей-то счет.

«Ну ничего, дорогуша, может, и уболтаю тебя, сынулька генеральская, сходить с нами на боевые. Вот тогда и посмотрим, милашка», – и продолжаю подыгрывать, делая вид, что меня, так сказать, застали врасплох.

– Да, – махнул я рукой и начинал даже чуть-чуть заикаться. – Ну только так, по секрету, а то, мужики. Ну сам понимаешь.

– Да ладно, – вальяжно расселся в кресле Влад и, опершись о спинку стула, закинув ногу на ногу, продолжая улыбаться, не сводит с меня глаз.

– Ну а что? Здесь же война народная. Мы только в стороне находимся. В Афгане знаешь сколько партий?

– Ну слы-ы-ышал, – тянет Влад.

– Так вот, они между собой и дерутся, а мы, как говорится, по сторонам стоим. Ну чтобы на правительство не давили.

– А правительство?

– У них своя армия − царандой. А мы так, для виду…

– И за что орден-то получил? – и в глазах его уже нет сладости, а наоборот, что-то наподобие волчьей сытости появляется. Ему, мол, по барабану, как орден я получил.

Папочкин сынуля. Сразу после выпуска он в Германию, в интендантские войска попал, через год старшего лейтенанта получил с медалью юбилейной. А теперь папочка его к себе подтащил да перед академией направил сюда на денек, чтобы капитана дать да медальку, а может, чем и повыше наградить. Знаем мы таких, как он, наизусть знаем.

– Как-как? – елозя пальцем по столу, запинаюсь я. – Ну они там воевали. А я со своим взводом стоял в обороне. Ну там, отдыхаю, смотрю, «Тойота» едет. А по ней духи огонь открыли. А я по ним стрельнул. А тех было-то двое всего, нас-то больше. Машина в наш БТР чуть не врезалась. Я помог мужику вылезти, а он в крови весь, о стекло поцарапался, значит. Мне перевели, что он министр какой-то. Мы его во дворец доставили. Вот и все, орден получил. А медаль потом сам себе приписал. Ну воюем же.

Теперь капитан меня стукнул ногой по коленке, видно, чтобы не завирался. А в глазах его одни вопросы ко мне. Ладно, командир, потом расскажу. А пока молчи, прошу, и поджимаю губы, чтобы он понял меня и снял вопросы ко мне, мечущиеся в его глазах, а то вдруг Влад догадается, что вру.

– Да и завтра вот, – продолжаю свое разглагольствование, – идем на Пагман. Там озеро, база отдыха правительства. Постоим сутки-двое, вот и еще можно писать представление на награду. Там мама одного из моих солдат просила, чтобы ее сынка отметил, не жадничал, – и как бы невзначай мазнул глазами Влада, верит ли. Вроде да, глотает все, что подаю.

– А меня возьмешь с собою? Коль, ну возьми, а. Я тебя не забуду, бате скажу, чтобы после в Московский округ тебя взял, с академией помог. Ну, возьми а.

«Клюнул. Прекрасно, Владиславик, хорошая ты щучка, жирненькая».

Капитан вроде догадался, почему я лью мед в уши этому парню. И правильно, а что здесь догадываться: курит «Мальборо», ткань на брюках и кителе не соответствует уставной, туфельки импортные, все пальцы в золоте.

– Тогда так, мужики, на боевые выход в три утра, а уже одиннадцать ночи. Всем на кровать, водку разрешу пить только послезавтра. Тогда и обмоете свои очередные медали, – в последний раз стукнув меня по ноге, мол, все понял, сейчас пойдем покурим – объяснишься. – А вы свободный здесь человек или нужно выходить на командование, ночь все-таки? – обращается он к интенданту, командированному к нам из Москвы.

– Да чего там, капитан, – он совсем не уважает старших по званию, – сейчас звякну начальнику штаба, и все будет нормально. Какая у вас рота? Третья? Ну и отлично, сейчас к дневальному схожу и звякну, пусть мне сюда форму принесут, размер мой знают, – и, встав со стула, вразвалочку пошел из кабинета.

– Ты чего здесь мутишь воду? – ткнул меня в плечо ротный.

– Да сынок он. С первого курса его ненавидел, – прикусив губу, смотрю на капитана. – Нас всех картошку чистить, а он – в увольнение. Мы в караул заступаем, часовыми на морозе стоим, а он − помощник начальника караула. И это, представляешь, два месяца назад школу окончил, портянок не нюхал, а уже младший сержант, и командиры перед ним сю-сю.

– Понятно, – с грозой в глазах, с напряжением смотрит на меня командир. – А вдруг что?

– Что, товарищ капитан? Начштаба знает, куда мы ходим, сейчас отговорит генеральского сынульку, с писарями оставит при штабе.

– Лучше б так.

 

 ***

 

Владу не спалось. Несколько раз вставал и выходил из модуля покурить на улицу. До подъема оставалось совсем чуть-чуть, и не заметил, как задремал. Спасибо дневальному, разбудил.

Солдаты выстроились у оружейной комнаты, ожидали команды. Первыми получили оружие механики-водители, за ними – экипажи БМП, а после и все остальные.

Подзываю к себе дневального:

– Боец, иди разбуди старшего лейтенанта, он напротив меня спит.

– Товарищ лейтенант, так он минут двадцать назад ушел. Оделся в форму, в которой приехал сюда, сказал, когда все уйдут на боевые, отнести ему полевую форму. Он остановился в бочке №3-А. Все.

– Понятно, боец, сдрейфил, значит, он.

– Что вы говорите, товарищ лейтенант? – вытянулся передо мной дневальный.

– Да я не тебе. Слушай, вот тебе три письма, каждое отправляешь через три дня. Не забудь. На каждом конверте цифры, я карандашом отметил, какое за каким отправлять, понял? Вот они на верхнем правом углу, циферки.

– Так точно, понял.

– Ну и молодец, – и, похлопав по плечу солдата, скомандовал всем, чтобы надевали снаряжение и через три минуты строились на выходе из модуля.

До выхода осталось полчаса. Еще не осела пыль от колонны второй роты, взвода связистов, отделения саперов и трех бензовозов. В нашей колонне вместо бензовозов две самоходные гаубицы. Да, командир дивизии хочет духов обмануть, высылая на место, откуда планируется начать боевые действия, по горсточке техники с личным составом. Хорошо, если поверят. Все-таки мы уже шестая группа, которая выдвигается на место. И глубоко вздохнул. А солдаты молодцы, разлеглись на броне кто как мог и сны досыпают.

Осматриваюсь по сторонам. В двух шагах штабной модуль, чуть дальше модуль штаба дивизии, а за ним бочки, в которых живет высшее начальство. Присматриваюсь к номерам. Плохо видно. Бужу пулеметчика:

– Принеси-ка мне форму того офицера, что у меня спал, дневальный знает, – и помогаю солдату спрыгнуть с брони.

«Ничего, сынулька, сейчас мы тебе форму принесем и посмотрим в твои смелые глаза».

Только после третьего стука дверь отворилась, и на меня, делая вид, что спал и теперь трет свои глазки, выходит Владик.

– Чё, уже время?

Ох ты, паразит армейский, улыбаюсь ему и без разговоров сую в его трясущиеся руки выглаженную форму – комбинезон, солдатский ремень с бронежилетом в нагрузочку.

 

 ***

 

Мы идем пятыми в колонне. Бээмпэшка, как «жигуленок», идет мягко, покачиваясь по кабульской шоссейке. Передние набирают ход, мы не отстаем. Ветерочек бодрит своей прохладой. Влад что-то мне говорит, но из-за громкого гуда двигателя его не слышно, и поэтому просто киваю ему головой, якобы соглашаясь с ним.

А рассвет уже потянулся из-за гор. Скоро будет перекресток, и пойдем прямо, через ущелье на Пагман. Не был там еще ни разу, говорят, красивые места, озеро огромное, но нам, к сожалению, туда не надо. Мы пойдем в обход его на Чарикар. А там и будет что-то. Командир говорил, что духи в двух кишлаках начали свои порядки наводить, всех, кто хоть как-то поддерживает правительство, вешают. Жен их и всю родню, учителей тоже. Как басмачи…

Поеживаясь от холода, ближе подвинулся к Владу − так теплее.

Когда прошли перекресток и начали уходить от Кабула, что-то екнуло в сердце и задавило. К чему это? Только бы не так рано. И солдаты что-то чувствуют, автоматы подняли, Кузнецов вытащил из пулемета магазин, посмотрел в него и заново вогнал в РПК. Что-то не то, что-то не то…

И точно.

Вспышка и звук взрыва раздались впереди. БМП начал резко притормаживать и невольно руками я лихорадочно искал хоть какую-то опору, чтобы не вылететь с брони под гусеницы машины.

Первая бээмпэшка лежит на боку, другие машины окружили ее, наша тоже, наведя пушку на высотку. С правой БМП открыли огонь по скале, с левой тоже, а нам куда? Верчу головой по сторонам, и вдруг по ушам полоснул чей-то стон. Чей же это? Да это же под перевернутой машиной кто-то лежит. Прыгаю к нему.

Парень так и не успел соскочить с машины, и она при перевороте придавила ему ногу. Все липко вокруг него. Но эта темная лужа не масляная, а кровяная. Я пошарил у парня за спиной в поисках рюкзака, и тут же до меня дошло, что тот лежит в БМП.

– Медбрата сюда! – это, наверное, кричу я. В горле першит, но сколько ни кричи, ничего не слышно, кругом стрельба.

Срываюсь с места, кидаюсь в БМП, но кто-то не дает мне залезть внутрь. Что есть силы заталкиваю его подальше внутрь коленом и кулаками, нахожу свой рюкзак и тащу наружу.

– Федор, Федор! – ору что есть мочи, прыгая вниз с машины.

– Что, товарищ лейтенант? − попадается мне под руку медбрат.

– На! – сую в руки ему свой рюкзак и кричу: – Там под бээмпэшкой человека придавило. Беги!

И тут же хватаю двух солдат и кричу им:

– Радиста мне! Пусть «красный крест» вызывает! – Ухватив за ногу еще кого-то, продолжаю: – Давай домкрат, и к бээмпэшке, быстро!

 

 ***

 

Как все делается медленно. И не знаешь подо что домкрат упереть, все прогибается, то гусеница под руки лезет, то каток. Наконец-то нашли балку и начали работать. Ну что же она не поднимается! Ребята принесли еще один домкрат, теперь дело пойдет.

– Ну как он там, жив? – спрашиваю у солдата, копошащегося около раненого.

– Н-не знаю, – заикается тот. – Он без с-сознания, только стонет.

– А укол сделал?

– Уже три.

– Хватит! – кричу я. – Где «красный крест»?!

– Не отвечают! – пищит как испуганная мышь радист.

– Тогда выходи на «ноль пятый», сейчас их разбудят!

И наконец-то сдвинулась с места броня БМП и начала подниматься.

– Тащи его, – кричу медбрату.

– Рано еще, нужно выше.

– Да какой там выше, нога-то отрезана!

– Нет, только раздроблена, может, еще спасут.

– Ну и поднимай выше, – и выхватываю у кого-то из рук рычаг и начинаю его поднимать и опускать.

Когда солдата оттащили в сторону, под броней еще один оказался, скорее всего, механик-водитель. А вот его уже не вытащить, нужно машину выше поднимать.

Боя уже рядом с машинами нет, он удалился в гору. Моя бээмпэшка становится по центру перевернутой машины. Укреплены тросы, дернули, но она, как назло, вместо того, чтобы приподняться, скользит за тросом по земле.

Что же делать? А вот наконец-то и «скорая помощь» в виде ГАЗ-66 с кунгом, а за ней и кран подошел. Молодцы, ребята.

К счастью, механик-водитель сильной травмы не получил, так капитан медслужбы сказал. А вот второму ногу не сохранить, и нужно его срочно спасать, крови много потерял…

Дрожь так и не улеглась. Вот-вот тронемся вперед, уже и так две колонны пропустили, опаздываем, а Влада, сколько ни кричу, найти так и не могу. Пистолет его нашел внутри БМП, бронежилет с подсумками, автомат. А он где же?

– Лейтенант! – окликнул меня кто-то из соседней машины. – Это не тот ли красавец, такой рыжий и полноватый?

– Ну что, ранен?

– Да ты чего! Перед тем как доктора стали уезжать, он, как заяц, из твоей бээмпэшки выскочил и к ним в кунг.

– Фу ты, хоть успокоил, – схватился я за сердце. – Фу-у-у! А ну-ка, – толкаю в плечо радиста, – узнай у докторов Владислав Н. с ними?

Через минуту радист успокоил:

– Да, валерьянку пьет.

– Ну и фиг с ним. Теперь герой! Передай командиру, что все на месте, можно выдвигаться.

– «Триста третий», «триста третий», у «коробочки» пятой все на месте.

Машина резко дернулась и начала набирать ход, догоняя оторвавшуюся от неё четвертую «коробочку»…

А лет через пять встретился нечаянно в Москве с тем сынулькой. Большой человек, в майорских погонах, и с тремя планками наград. Одна из них медаль «За отвагу». Воевал, значит.

 

Сашкины глаза

 

Я помню его глаза, запавшие, светло-голубые. Все лицо в пыли, черт не разобрать. Только его глаза, казавшиеся почти круглыми, ясным взглядом смотрели на меня.

− Живой?

Кто спросил, не знаю. Может, даже никто и не спросил, а сам я так подумал. Жив ли этот парень, сидевший у бронетранспортера опершись спиной о колесо.

– Саша, Саша! – трясущимися пальцами легонько дотронулся до его плеча. – Саша! – хлопнул по плечу сильнее и смотрел на пыль с песком, ссыпающуюся с его одежды.

– Жив вроде, все нормально, – успокоил меня кто-то стоявший сзади.

Но мои глаза внимательно, сантиметр за сантиметром, осматривают его голову. На светло-рыжем песке, покрывавшем волосы, ни одного темного пятнышка от крови, как и на груди, на руках.

Один из бойцов протянул к его горлу руку и приложил пальцы к сонной артерии:

– Не могу найти. А где она? – спросил он.

– Где-то тут, – прошептал я.

Но рукой я боялся дотронуться до его горла.

– Нашатырь нужен, – сказал кто-то.

– Да, – согласился с ним я.

Сашкины светло-голубые глаза смотрели на меня, так ни разу и не моргнув.

– Рука!

– Что? – смотрю на его ладонь, упертую в ствол автомата.

– Вроде бы дрогнула? – шепчет сосед, так же, как и я боящийся дотронуться до него.

А тот смотрел и смотрел на меня или сквозь меня, как в пустоту.

– Саша, ты же дышишь? – показалось мне.

– Так, ребята, уступите, я медбрат! – твердый и громкий голос сержанта, растолкавшего нас в стороны, привел в себя всех.

…И Сашку. Брови его вздрогнули, как и полуоткрытый рот.

– Контузило парня, что, не видите. Будет жить.

И только сейчас заметил, как из его уха сочится кровь, оставляя после себя темные полоски на песочной маске.

− Жив, жив! – обнимаю сержанта, что-то говорящего мне.

И только через несколько секунд понял, что он говорит: нужно принести носилки. Но я так и не пойму для кого. Для окровавленного парня, которого вынесли из разбитой кабины ГАЗ-66 и положили рядом с черной ямой, образовавшейся от взрыва и провалившегося в нее обода колеса. Или для Сашки, который так и сидел под колесом бронетранспортера, всего метрах в шести-семи от машины.

– «Итальянка», – предположил кто-то из соседей, – накачали ее до нужного давления машины, наезжающей на нее, и она дождалась своего взрыва.

На носилки уложили Сашку и понесли его в сторону кунга КамАЗа с красным крестом. А того парня забрали чуть позже, несли его безжизненное тело с болтающимися руками, свисающими с носилок, к БТРу, стоящему позади взорванной машины.

Прибежал к нам сапер с собакой. Он прятал от нас глаза, будто чувствуя, что виноват перед нами в этом взрыве. А мы молча наблюдали за ним без осуждения: в чем он виноват, этот солдат, как и его или наш командир? Кто подумать мог, что эта мина могла находиться посередине низины, а не на дороге. И так получилось, что мы ее нашли сами, прокладывая себе новую дорогу в высохшей пойме реки, стремясь обезопасить себя.

Кто знает, где тебя ждет смерть.

А Сашка − мы к нему пришли позже, он лежал на носилках рядом с госпитальной палаткой. Голова его была забинтована, а глаза улыбались. А мы легонько жали ему руку. Он жив.

 

Солдатская жатва

 

Поезд после очередной остановки уже набрал ход. Вадим оторвался от окна, посмотрел на часы − минут через тридцать «Владикавказ», последняя станция. Раскрыл журнал и начал листать его все быстрее и быстрее и тут же отбросил его в сторону. Нет, уже ничего его не могло отвлечь от мыслей об ожидающейся встрече.

Достал из военного билета фотографию Алана. Вот он − веселый, смуглолицый, а взгляд глубокий, проникновенный, теребящий душу.

Вспомнилось, где фотографировались тогда на память. Пошли в увольнение, гуляли по городу, размечтались о далеком будущем: никогда не будут забывать друг друга, и через десять, и через двадцать лет останутся друзьями – навсегда. Будут приезжать в гости друг к другу. Сначала к Алану во Владикавказ, а потом к Вадиму в Волгоград, и обязательно со своими семьями. В Волге такие сомы водятся, лещи, хвастался Алану Вадим. А уха из них такая вкусная, жирная.

А в Осетии − виноград, ягоды крупные, набиравшиеся солнечной силы… Так размечтались, что и не заметили шедший им навстречу патруль, чести офицеру не отдали. Тот окликнул их, проверил документы и спросил, о чем размечтались солдаты. И Алан сразу же ответил: «Извините, товарищ капитан, о будущем, когда уволимся из армии, обзаведемся семьями…»

«Семьями, говоришь, – перебил его офицер и улыбнулся. – И берегите их, только сейчас не забывайте о воинской дисциплине. Свободны».

А рядом в парке остановились у цветущей акации и попросили девушку сфотографировать их. Как все прекрасно складывалось…

 

Вот и служба окончена, и ребята сразу же, как и договорились, ехали во Владикавказ. Только без Алана. Нет больше его. Как больно Вадиму было осознавать это. Но память неумолимо возвращала в то раскаленное кубанское лето.

Склонившиеся к земле под ядреной тяжестью пшеничные колосья до самого горизонта. Пшеничное море. Море…

Алан, расстегнув ворот куртки и надвинув на затылок пилотку, стоял рядом с комбайнером, управляющим этой огромной машиной с красивым названием «Дон». Дни уборки урожая для него были праздником, и сколько радости приносил момент, когда очередной КамАЗ, нагруженный пшеничным золотом, отходил от комбайна и отправлялся с поля к элеваторам. И в каждом центнере этой пшеницы была и его заслуга как механика, в короткие сроки восстановившего эти комбайны.

Молодец командир полка, решивший помочь селянам − выделил лучших механиков и дизелистов танковой части.

Капельки пота, стекающие одна за другой со лба, оставляли за собой влажный след на его покрытом пылью лице.

– Ну что, сменишь меня? – спросил комбайнер

– Спасибо, – ответил Алан, – давай попробую!

Многие из сослуживцев Алана в те дни завидовали ему, временно назначенному командиром отделения механиков. В принципе и тем ребятам, четырем сослуживцам, которые попали в его отделение: их свободе, возможности погулять с сельскими девчонками. А кубанские казачки завидные красавицы…

А в перерывах, когда сельские девчонки привозили в поле обед с холодным молоком, Алан Дзабесов преображался: его улыбка была безграничной, в глазах искрились огоньки. Но вот когда хоть одна из дивчин смотрела на него, тут же опускал свои голубые глаза.

В такие минуты Вадим, работавший рядом с Аланом, понимал товарища и не задевал шутками, как Азат, их друг из солнечного Татарстана, весельчак и балагур.

– Ну что, девчонки, айда к нам в Казань, там такой мед, там такие реки молочные, а кумыс вкуснее кавказского вина. А какие у нас парни…

Девчонки смеялись в ответ от всей души, а одна из них вдруг тут же подскочила к Азату и говорит:

– А зачем долго ждать? Пошли к моему батьке, ему такие хлопцы работящие во как нужны: быка за рога потаскать, дочку замуж выдать.

Чего-чего, а Азат такой выходки от кубанской казачки не ожидал и под хохот своих друзей убежал за комбайн…

Перед глазами опять возник образ Алана, смеющегося, радостного, вытирающего тряпкой руки, испачканные машинным маслом. «Что же я его матери и отцу скажу», − с горечью думал Вадим. Азат, сидящий рядом, упер лоб в оконное стекло вагона, наверное, думал о том же самом…

В самый разгар страды к ним прямо на поле во время обеда приехали деревенские артисты-школьники. Кубанские частушки, веселые казачьи песни порадовали. Ветер, идущий с реки Кубань, освежал разгоряченные тела своей прохладой. Люди расположились на дамбе, оберегающей поля, село от бурных вод реки, по рассказам селян, сметающих все, что стоит на их пути.

Невдалеке от них остановился самосвал, груженный землей. Развернулся и начал сдавать к реке, к месту образовавшейся трещины на дамбе. Люди поднялись, наблюдая за ним и закричали водителю, чтобы он остановился, не ссыпал землю, не поднимал пыль. Но водитель их не услышал, и куски сухой глины скатились с кузова на дамбу, подняв пыль.

«Ну что делать? Так всегда: хотели по-хорошему, а вышло как всегда!» – выпалил с досады комбайнер и начал хлопать в ладоши, поддерживая маленькую девочку, исполняющую веселую частушку про быка, который зашел не в хлев, а в магазин…

И вдруг раздался крик водителя того самосвала:

– Братцы! Братцы, бомба! Вот-вот упадет с кома. Братцы, бомба!

Алан первым бросился к самосвалу, через некоторое мгновение все остальные. Но Алан остановился и громко крикнул: «Стой! – он поднял правую руку вверх. – Вадим, Азат, отведите всех людей за тот холм! Быстро, быстро!»

Невзирая на желание увидеть, что там произошло у самосвала, Вадим пересилил себя, и растопырив руки, остановил комбайнеров, своих сослуживцев, детей: «Назад, всем назад, за холм, бегом марш!»

И люди, осознавая, чего может стоить неподчинение в данной ситуации, развернулись и побежали в поле. Вадим и Азат так и остались стоять на месте и, повернувшись к самосвалу, искали глазами, где находится эта страшная бомба. Вот она, небольшая, лежала на гребне сгруженной глины, и казалось, вот-вот скатится.

Машина так и осталась стоять на том же месте с поднятым кузовом, водителя не было. Где он?

Алан приблизился к куче земли и громко сказал:

– Ребята, это настоящая бомба, с войны осталась. Килограмм под сорок. Вроде целая, может взорваться, тогда конец дамбе будет. Ой!

– Что? – в оцепенении воскликнул Вадим.

– Вот-вот скатится. Ее нужно как-то удержать, только не суйтесь сюда. Азат, бегом в село, вызывай саперов. Вадим, а ты за ним, к председателю колхоза, вызови командира полка, нужно что-то делать!

Вадим задержался. Оглянувшись на Азата, бегущего в село, закричал:

– Алан, уйди оттуда!

Но Алан, не слушая товарища, взял кусок глины и положил его рядом с бомбой, потом второй, третий.

– Ты еще здесь?! – закричал он Вадиму. – Бегом! Ты что, не понимаешь, что сейчас может произойти? Бегом! Бегом!

Вадим, пятясь, развернулся и побежал за Азатом. И вдруг − хлопок такой силы, что Вадим с размаху упал на землю, пыль, камни обрушились на него, нечем стало дышать…

…Слезы навернулись на глаза Вадима: «Так и расскажу, как все было!»

Азат положил свою ладонь на руку Вадима:

– Сам не знаю, почему не заставил его оттуда уйти. Да сам такой. Если бы ему помочь куски глины сложить под бомбу, может, она и не скатилась бы.

– Об этом мы с тобой с того времени, Вадим, только и говорим. Но Алана уже не вернуть. Он поступил по-геройски, не думая о своей жизни, а о людях, той дамбе, которая может разрушиться и уничтожить село. Только не о себе.

Дверь купе открылась и зашел проводник.

– Ребята, цветы не забудьте забрать, – протянул им букет гвоздик.

 

Укус «черной вдовы»

 

Я никак не мог понять, что Витьку заинтересовало. Каменный выступ, две гильзы с карабина, а что там, на камне? Прикрываю глаза от яркого солнца, но и это не помогает мне, все затемнено. Наконец Виктор отполз, уступая мне место, прошептал: «Посмотри».

Прижимая голову как можно ниже к камням, ползу к выступу. Да, местечко для снайпера изумительное, даже не верится, что его изваяла природа − ветрами и дождями высекла в скальной породе углубление, в котором спокойно может разместиться человек невысокого роста. Дно ровное, дуга полукруглой стены с полметра в высоту и три сквозные отверстия в ней на разной высоте. В каждое из них можно просунуть карабин с лазерным прицелом и водить им и вниз, и вверх, прицеливаясь. Это и напугало. Я посмотрел назад, на Витьку.

– Не, навряд ли, – поняв мою мысль, шепчет Блохин. – Она не могла успеть туда перебраться.

– Думаешь, она одна здесь? А почему именно она? – недоумеваю я.

– Так справа, куда я тыкал, посмотри. Там помада.

Ищу то место. В стенке вырублены несколько полок и патрон с пулей. Посередине его отпечатки губ. Губ? Глазам не верится, отпечаток помады. Но дотронуться до гильзы не решился – может, это мина, душманы тоже творческие люди. Рассматриваю камень ниже, куда тыкал Витька. О-о, крестик нарисован, тем же цветом, как помада на патроне. Дотрагиваюсь до него и в тот же миг что-то разорвалось чуть выше.

Звона в ушах нет, а с носа закапала кровь. Я нащупал царапину на переносице, вторую на лице. Она ощутимей, сковыриваю с неё осколок, камешек и, не поднимая головы, отползаю за скальный выступ. У Витьки состояние не лучше: разбиты губа и скула. Глаза целы.

– Что это, патрон взорвался? – спрашиваю его.

– У-у, – шепчет он, – стреляла, когда ты дотронулся до крестика.

– Думаешь?

– Гильза, смотри, так и осталась на месте. Ну смотри, как на нее попадает зайчик.

– Солнечный?

– Не ушастый же, – лыбится Блохин.

А ведь он прав, патрон, стоящий на полочке, хорошо освещен солнечным лучом. А если бы до него дотронулся, то точно схлопотал бы под «двести» − погиб. Поежился от этой мысли.

– Интересно, чей патрон?

– Может французская винтовка FR-F1, у нее калибр 7,5-мм, а может, и австрийская SSG-69 или американская M24, – со скоростью барабанной дроби перечисляет оружие Блохин. – У них тот же калибр, что и у нашей СВД, − 7,62 миллиметра. Я в учебке отличником не был, как ты.

– Она же баба.

– Баба не баба, а правильно назвал ее наш лейтенант − «черная вдова».

– Это не он ее так назвал, это ее кличка, – шепчу я.

– Да уж ладно бы била чисто в глаз, тогда человек сразу… – рычит Виктор, – а то ниже пояса берет, чтобы мужик помучился. Достать бы ее.

Виктор уполз правее меня и замер за камнем. Я остался на месте. Любая ошибка при передвижении понятно к чему может привести, все места здесь «охотниками» пристреляны, это очевидно. Повезет ли ночью? Глупо об этом думать, так как мы здесь впервые и нам неизвестны их тайнички. Что говорить, это их гнездо.

Луна вскарабкалась чуть выше высотки напротив нас и светит как прожектор прямо нам в глаза. Спасибо тебе, светило, помогаешь духам. Нашла кому.

Больше ни о чем не хочется думать, а только внимательно прислушиваться к писку цикады, а вдруг даст какой-нибудь ляп в исполнении своих нот: ци-и-ч-ци-ч-ч-ци-и.

…Мишка елозит пилой по кирпичному забору…

«Стоп, стоп, это сон, сон. Этого еще не хватало!» – критикую себя. Поднимаю глаза и вижу быстрые всплески вспышек фонаря со скалы напротив. Так, духи начали переговариваться. Выдвигаю вперед свой карабин, но расчехлять лазерный прицел не рискую − луна пока против меня. А для снайперов с той стороны даже полблика хватит, чтобы изрешетить тело шурави. Это точно.

«И что же мне тогда делать? Может, поменять место?» – я пытаюсь вспомнить каждый метр той тропки, по которой ползли мы с Витькой к этому выступу.

Ци-и-ч-ци-ч-ч-ци-и, ци-и-ч-ци-ч-ч-ци-и.

«А может, это кузнечик? – спрашиваю себя. Вспомнился огромный, величиной со спичечный коробок, кузнечик-синекрылка. Да, это было в Чарикарской долине. Хотел его поймать, но он был пуганым, не подпускал к себе даже на метр. Потом замер, и я настолько увлекся им, что был уже готов прыгнуть на него, сидевшего на мине. Если бы не сапер, стоявший рядом и не окликнувший меня, то взлетел бы я до небес вместе с этим кузнечиком-синекрылкой. Вот стыдоба была тогда перед товарищами. Да, прав сапер, с головой нужно дружить, а не в детство впадать.

Так и сейчас. Продолжаю вслушиваться в песню цикады и задаю себе вопрос: а если бы я был на месте той «черной вдовы»? Да, вопрос жесткий. Про «черную вдову» чего только не слышали. Говорят, женщина немолодая, лет сорока. В Африке прошла хорошую школу, а начинала с Вьетнама. А ты, дорогой Мишенька, против неё лялька из детского сада. Ну и что же ты можешь предложить? А ничего, сидеть где-нибудь на своей позиции и следить за пристрелянными точками. Так? Так. А сколько их здесь? Не знаю. Вызвать огонь по этому склону и следить за вспышками или движениями людей. Что дальше? Короче, следить?»

− Ци-и-ч-ци-ч-ч-ци-и, – продолжает свою беспрерывную песню цикада. И откуда у нее силы берутся?

Шорох, раздавшийся сбоку, был настолько неожиданным, что я даже не успел повернуться к движущемуся ко мне человеку.

– Ч-ц-ц-ц, ты чего, сдурел, что ли? – испуганно шепчет Витька.

– Фу-у-у ты! – выдохнул я.

– Может, не слышал и ударов камней внизу?

– Не-ет, – зачем-то сказал ему правду.

– Да пусть подумает, что мы ушли отсюда.

– А-а-а…

Все бока болели, в пятый или в двадцатый раз пытался напрягать мышцы на бедрах и ягодицах, двигать пальцами, руками, разгоняя кровь в теле, по-змеиному шевелить позвоночником. «Спички, вставленные в глаза» – сквозняк горного ветерка помогал держаться. Когда уже не мог, толкал Витьку и занимал на пять минут его место – спал.

– Ничего, – сказал он. – Говорили, что она бьет в точку с тысячи метров, даже больше, – снова начал запевать свою песенку Блохин.

– А здесь сколько между нами?

– Трудно сказать. Может, меньше.

– Витя, но я дальше четырехсот метров мажу. Понимаешь? Это ты у нас мастер, вот и следи, – в очередной раз отстреливаюсь я, закрываю глаза, пока он не дал очередной тычок, и сплю.

– Все, хватит…

И как назло, нет часов. Ну откуда он знает, что уже прошло десять минут. Точно приврал. А что делать? И начинаю свою песню: «Тысяча, девятьсот девяносто девять, девятьсот восемьдесят де… не восемь…»

…И снова проснулась луна. Её шар поднялся выше гор и пошел в свой ночной дозор.

− Ци-и-ч-ци-ч-ч-ци-и, – запела свою песню цикада.

− Ци-и-ч-ци-чи-чи-ци-и, – стала вторить ей вторая. Вскоре к дуэту подключается целый хор цикад, только теперь к ним добавились и кузнечики со сверчками…

Камень, упавший около меня, разбудил сразу же. Тут же забыл об усталости, желании спать. Нет, это не Витькина работа. Неужели начала собирать свою паутину «вдова»?

Дрожащая ладонь неосознанно положила перед лицом две лимонки. Изогнувшись рыбкой, проверяю каждую из них, хорошо ли вкручен запал. Последнюю крепко сжимаю в правой ладони и засовываю указательный палец левой руки в ее чеку. Все, я так просто тебе не дамся.

Выстрел с Витькиной стороны эхом разошелся по горам. А я и не знаю, что в этот момент делать − кидать гранату или хвататься за нож, карабин? Что? И замер как истукан. А в ответ тишина.

Вроде это стрелял Витька? Хоть бы он. Что, окликнуть его? Ну, Миша, у тебя точно крыша поехала…

Утренний рассвет разбудил тишину хлопками взрывов. Наконец-то, а теперь посмотрим, «вдова», там ли ты или уже здесь. Аккуратненько стягиваю с прицела матерчатый мешочек, но винтовку не ставлю, а так и оставляю лежать ее, поднимаю только лицо и всматриваюсь в скалу напротив. Да, до нее от нас с километр. Увижу ли хоть какое-то движение? Да, иметь бы такие глаза, как у орла, тогда бы и букашку увидел на той стороне.

Цвирк. Только и услышал, как что-то отрикошетило от стены, и со стоном схватился за щеку, обсыпанную мелкими осколками от камня. Все лицо в крови. Этого только еще не хватало. Спрятал голову за валун и обтираю лицо от крови.

Стон, раздавшийся рядом, вывел меня из себя и, уже ничего не думая, ползу вверх к Витьке. А его больше нет. Она его пожалела…

 

Закончилась война, но не слезы. Их и не пытаюсь от кого-то прятать. Все, нет больше Витьки! Нет больше моего друга, с которым уже столько месяцев мы были неразлучны! Сколько раз он спасал меня, а я? Куда же смотрел я? У-у-у-у!

А перед глазами пустыня Дехсабза. Отдельные кустарники, бегущие шары колючек перекати-поля, гоняющиеся вдали друг за другом три смерча. Теперь ничего не привлекало моего внимания к себе. А только караван верблюдов с мешками и людьми, сидящими на них. Афганцы прикрылись от пыли, идущей от гусениц и колес нашей колонны, и не смотрят на нас. Только один человек не сводит с нас глаз. Худощавый, глаза блестят на солнце с черными бровями. Не женщина ли? Похоже, женщина. Случайно не та ли неуловимая «черная вдова»? Пытаюсь поймать ее взгляд, но не удается, машины идут очень быстро. И как хочется крикнуть радисту, чтобы передал командиру полка, что нужно остановиться и проверить караван. Но радист тугоухий, смотрит вопросительно на меня. А еще и дулю показывает. Ну я сейчас тебе задам…

 

«Джелал ад-Дин»

 

Полицейский дал расписаться в документе, отодвинул от себя охотничье ружье и, показав ручкой на сувенир, стоящий в серванте, спросил у Федора Алексеевича:

– Патрон 12,7 от ДШК, если не ошибаюсь?

– Точно, – улыбнулся Федор. – Это сувенир, он без пороха, так что не взорвется и не выстрелит даже в огне.

– Да-да, это правильно, – старший лейтенант взял пластину из оргстекла и стал рассматривать впаянный внутрь неё патрон.

– Где вы служили, Федор Алексеевич?

– В десантных войсках, после военного училища сначала в Туле, потом в ДРА.

– В Афганистане? И оттуда привезли его? – полицейский поднял сувенир и на свету, падающем из окна, рассматривает маленькую надпись на фарси.

– Ну, – развел руками Федор. – Так он же незаряженный.

– Да, вы об этом уже говорили, – успокоил хозяина квартиры участковый. – У моего отца такой же сувенир есть, только не в оргстекле, а сам по себе, отполированный до блеска. Правда, выставляет он его напоказ только 23 июля и 15 февраля и вспоминает и поминает в этот день своих сослуживцев. И название дал ему какое-то необычное: «Джелал ад-Дин». Спрашивал у него, почему так он назвал этот патрон, а он говорит: «Подрастешь, расскажу», – ухмыльнулся полицейский. – А я уже вроде и не маленький, – и смущенно посмотрел на Федора, – мне уже двадцать семь лет, а для него я все еще ребенок.

– Погоди-ка, погоди-ка, лейтенант, – взяв за руку полицейского, Федор внимательно посмотрел в лицо молодого человека. – Вы случайно не сын Лукашова Саши?

– Да, – полицейский вопросительно посмотрел на Федора.

– Он волгоградец же?

– Да, и я оттуда, только после академии служить сюда направление получил.

– Вот это да, – не стесняясь появившихся в глазах слез, прикусил губу Федор. – Я же командиром был у него. Это же на Панджшере нам каждому из нашей группы по такому патрону сами душманы вручили, – крепко сжимая руку полицейского, хозяин квартиры присел на диван. – Сашка жив, значит, молодец. А дайте-ка номер его телефона, если можно, конечно, – прищурившись, посмотрел на участкового Федор Алексеевич. – Позвоню ему прямо сейчас. Это же наш пулеметчик ефрейтор Лукашов, награжден медалями «За отвагу», «За БЗ». То есть «За боевые заслуги», – поправился Федор.

– Так точно, – соглашается старший лейтенант.

…Широкая трещина в камне, скорее всего, была чьей-то норой, думал про себя Федор, всматриваясь в углубление. И жил здесь какой-нибудь горный тушканчик, может, крыса, а потом змея, съевшая его или ее, и пряталась она здесь от ветра и солнца, – смотря на кусочек змеиной шкуры, прилипший к нижней части камня, размышлял Федор.

«Вот так и мы, как змеи залезли сюда и поджидаем свою жертву. Хорошо, если будет не больше десяти духов, и пойдут в открытую на нас, – глубоко вздохнул лейтенант и поправил под собой спальный мешок, на котором лежал. – А может, это мы думаем так, что в засаде находимся, а духи сейчас откуда-нибудь снизу к нам крадутся или выцеливают нас с вершины».

Федор всматривается в хребет напротив себя. На его острых иглах-вершинах навряд ли кто-то из людей может расположиться, только мыши, змеи, но и, несмотря на эти предположения, страх все же не оставляет его в покое. По неизвестной им тропке могут подняться наверх душманы.

Лейтенант в тысячный раз, насколько это возможно, внимательнее всматривается в скальные навесы над сухим руслом ручья, по которому они пришли сюда, и останавливается на одной и той же мысли: если бы каменные навесы обвалились, то от них ничего бы и не осталось.

На сыпучей каменной стене удерживалась небольшая сосна, скрутившаяся вокруг камня змеей, и это поражало.

– Костя, – тихо окликнул он лежащего у валуна рядового. – Что там?

– Чисто, товарищ лейтенант.

– Лукашов?

– Ничего. А в бинокль можно посмотреть? Там, – и, тыкая большим пальцем вниз, продолжил: – у арыка все в кустарниках, ничего не видно…

– Тебе что, жить надоело?! – чуть не выматерился командир.

– Да я… – под смех лежащих недалеко от него солдат сконфузился ефрейтор.

«Салага, – подумал Федор, – вроде и говорил всем, что днем не то что бинокль, даже банку консервную нужно прятать от солнца, чтобы бликов не создавать. Снайперу только и нужно нас приметить, любой солнечный зайчик для него хорошая подсказка, где прячутся шурави. Салага».

– Зеленый, чего говорить, – улыбнулся сержант Лизунов из медслужбы. – Может, перекусим, товарищ лейтенант, а то кишки уже друг друга пожирают.

– Товарищ лейтенант, – окликнул офицера лежащий с другого бока радист, – по округе все спокойно.

«Хорошо, – подумал Федор. – А жрать действительно хочется, блин. И кто же придумал эту высотку − только двинься и сразу же на мушке у духов окажешься. Видно, специально здесь склад с минами сделали, так легче охранять его, – и посмотрел вдаль направо, за медбрата, на расщелину, возвышающуюся над ними. – Совсем рядом, метрах в трехстах от нас, может, чуть больше. Если оттуда духи нас увидят, то перещелкают, как в тире. Но пока там наши. Кто, интересно?»

Сильное шорканье по камням ползущего человека невольно вспугнуло размышляющего Федора.

– Товарищ лейтенант! – визжит Синица. – Там осел у арыка.

– Где? – высунулся чуть вперед Федор.

– Да вы что! – удержал его за пояс солдат и потянул назад. – Это с той стороны, под ущельем. Метров сто отсюда.

– Юра, думаешь, караван где-то рядом?

– Так он в ущелье, осел этот, давно уже пасется, товарищ лейтенант.

– А вчера он там был?

– Не видел.

– А позавчера?

– Нет?

– А говоришь, давно.

– Ну мяса столько, – громко глотнул слюну солдат.

– И че? – не теряя самообладания и не повышая голоса, спросил лейтенант.

– Так, может, я его сейчас по-тихому, в глаз пулькой − и все, а под вечер заберем.

Услышав предложение снайпера, Федор про себя согласился с Синицей: «И действительно, так жрать охота. Что там у нас из сухпайка осталось: по сгущенке малость, по полтора сухаря, да банка каши на двоих. Ну, блин, как всегда, вместо гранаты лишней по банке каши бы взять. Так не-ет, лучше магазин да пару гранат. Граната или каша − что лучше, блин, что раньше родилось − курица или яйцо?»

– Товарищ лейтенант, – подергал Федора за штанину Синица. – Я быстро, раз − и все.

– Солдат, твоего одного щелчка хватит, чтобы нас вычислили здесь, и всё! Мы сами станем этим мясом, понимаешь?

– Так, товарищ лейтенант, у меня глушитель новый, – словно какому-то дураку хочет объяснить солдат, почему их обед должен состоять из мяса ишака.

– А эхо? – спокойно, тихо спросил офицер, заметив, что на него открыв рты, смотрят все находящиеся рядом солдаты.

– Так... – видно, и нечего было больше сказать Синице. Поджав губы, он просящим взглядом смотрел на своего командира.

– Вот ветерок разгуляется, тогда и посмотрим. Сам, ребята, кусать хоцю, – сбил возникшее вокруг напряжение Федор. – Очень хочу, но вы мне дороже.

– Ну, товарищ лейтенант, – сказал полнощекий с маленьким носиком солдат из взвода снайперов Синица, – если не мы, так они его сейчас забьют. Ну наши соседи с ущелья.

– Вот тогда и поделимся с ними, – обрезал солдата лейтенант.

– Ха, – нервозно ухмыльнулся Синица.

– Я понятно сказал, Синица? – чуть повысил голос Федор и посмотрел на недовольное лицо снайпера.

– Понятно, – отозвался тот и шумно пополз обратно к своему месту.

«Был бы ты в моем подчинении, так я бы тебе, Синица, кучу нарядов дал, – подумал Федор и тут же еле-еле сдержал себя от смеха. – Нашел же чем наказывать. Наряд! Когда все на боевых, в наряде самая спокойная жизнь: командира нет – отдыхаешь, на кровати бока отлеживаешь, и все у тебя по распорядку – завтрак, обед, ужин, а перед сном еще и второй ужин можно закатить и тащить на стол все, что завалялось в БТРе или БМП. Жизнь, однако».

Громкий щелчок, раздавшийся где-то вдали, привлек внимание. Федор посмотрел назад.

– Вот я же говорил, товарищ лейтенант, с расщелины хлопнули осла этого, – услышал он недовольный голос Синицы. – Я тогда спущусь за кусочком?

– Похоже, не с ущелья, – перебил снайпера медбрат, – а вот с той зеленки, – и ткнул пальцем вниз, в сторону полувысохшего ручья, заросшего со всех сторон кустарниками, деревцами.

Тишина, звонкая, не дающая покоя тишина. Её разорвало шорканье быстро ползущего снайпера.

– Товарищ лейтенант, это не наши его били, – словно стараясь оправдаться перед командиром, начал быстро и громко шептать снайпер. – Из бура с потрепанным глушителем били. Точно, по звуку именно так.

– Откуда, ты говоришь? – обернулся к Синице Федор. – Давай-ка сюда, – и ткнул рядом с собой.

В карте, разложенной между ними, снайпер повел пальцем по ущелью и остановил его на высотке 2 538.

– Вот примерно отсюда стреляли.

– И что ишак?

– Махнуло его вперед, даже не поняла скотина, что с нею случилось. Голова вдребезги, как от гранаты.

– Попадание в голову, значит.

– В затылок, – уточнил Синица. – Метров со ста-полутораста стреляли, из бура.

– А может, из американской винтовки какой-нибудь или нашей? – вставил свое слово медбрат.

– Нет, звук бура я хорошо знаю.

– Как тебя там?

– Юра, – поняв, что хотел спросить у него лейтенант, представился Синица.

Федор, упершись лбом в ладонь, задумался: «Ну и что будем делать, Юра?» И через мгновение спросил:

– Ну если бур, говоришь, то, может, кто из наших им специально воспользовался, чтобы в заблуждение ввести духов?

– А в нашем взводе «охотников» нет, – воспротивился Синица. – Они, чтобы не промазать, в круп стреляли бы.

– А ты, Юра, охотник?

– Ха, у нас в поселке все охотники, начиная с первого класса. Пока отцы на лесоповале, пацаны дробовики тырят у них − и в лес по рябчику, по глухарю.

– И откуда ж это ты?

– Да под Хантами живу, – Синица махнул рукой, будто ведет простой разговор со знакомым. – Слышали, есть такой город, товарищ лейтенант, Ханты-Мансийск? Там у нас кругом леса, дичи уйма. После войны приезжайте ко мне в гости, свожу на охоту, на рыбалку.

Но Федор его уже не слушал, а, быстро сложив карту в подсумок, пополз впереди Синицы к расколотой от снаряда или старости своей каменной глыбе.

– Не, сюда нельзя лезть, товарищ лейтенант, – удержал офицера за комбинезон Синица. – Это место, скорее всего, пристреляно ими.

Федор с удивлением посмотрел на солдата.

– Вы вон туда, – и указал подбородком Синица правее, в сторону ровной площадки.

– Так…

– Я знаю о чем говорю! – настойчиво уже не прошептал, а проговорил Синица. – Там камень с травой сухой, за нею навряд ли вас заметят, только траву не поджимайте, через нее смотрите, – совет за советом сыпал Синица.

«Профессор, – подумал Федор. – Учитель нашелся, ну, паря!»

Солдат был на все сто процентов прав, это тоже понимал Федор, но его советов, этого еще молодого девятнадцатилетнего пацана, почему-то стыдился. Хотя, что говорить, ему-то и самому еще и двадцати трех лет нет. Двадцати трех, но в армии – это возраст! Тем более он все же офицер, а командовать взялся им солдат. Рассказал бы друзьям, смеху бы было. Хотя это там – в Союзе, а здесь кто опытнее, тот и советует, это на войне важнее. Но все равно как-то стыдно.

Лейтенант аккуратно стал просматривать сквозь траву нижнюю часть хребта. Действительно, с этой стороны напротив них вертикальная скала, она в трещинах, и в них тоже не спрячешься – мышиные поры.

«Ну снайпер! Молодец, снайпер!» – оценил Федор опыт солдата.

– А теперь вправо посмотрите, товарищ лейтенант, градусов на двести-двести десять, – продолжает корректировать офицера Синица. – Поняли как? Вот там, видите, кустарник прямо как мох заползает на камни? Вот. А за ним расщелина, видите? Она неширокая, ну метров пятнадцать-двадцать.

– Нет, больше, – поправил лейтенант.

– Ну, может, – согласился снайпер. – Вот оттуда и стреляли, – поставил точку Синица.

Федор отполз и задумался: «Да, эта ситуация нехорошая. Совсем нехорошая. Совсем. Так это квадрат четвертый или третий? Кто у нас на шестом? Ребята с первого взвода, а позывной у них какой?»

– Радист! – окликнул он солдата. – Саня, кто у нас на шестом квадрате?

– «Сто семьдесят четвертый».

– Передай им: «Волк на пятом», – и вздрогнул от громкого взрыва, произошедшего напротив них, на расщелине, оседланной их первым взводом.

– За камни! – только и успел скомандовать Федор, и вспышки за вспышками от минных разрывов окутали расщелину. Сотни камней-осколков, к счастью, не долетавших до высотки, на которой расположилась группа Федора, дымными, или пыльными полосами начали падать на дно ущелья.

– Теперь это ждет и нас? – дрожащим голосом спросил медбрат, не сводя глаз с лейтенанта.

«Вопрос правильный, – подумал Федор. – А что делать?»

Глухие залпы пулеметных и автоматных очередей эхом ударили в ответ с того места, где продолжали лопаться снаряды.

Федор, наблюдая за ними, думал про себя: только бы не скучковались в одном месте, а то миной накроет всех разом…

– Товарищ лейтенант, что передать? Вызвать вертолеты или артиллерию в помощь нам? – затараторил радист.

Федор посмотрел на него и помотал головой:

– Этого еще не хватало, солдат! Продолжай следить за своим участком, чтоб, блин, ничего не проморгал.

– А чего?! – то ли возмутился, то ли спросил радист.

– А куда палить? – вопросом на вопрос ответил Федор.

Солдат пожал в ответ плечами.

– Смотри, – и, сложив в кружок большой и указательный пальцы, Федор спросил у него, – гаубица сюда с пятнадцати километров попадет?

Солдат снова пожал плечами.

– В нас точно, – поддержал офицера пулеметчик. – Знаем это, товарищ лейтенант, наловились на прошлых боевых от них таких огурцов.

– А вертолету что бомбить? – спросил лейтенант…

Скорее всего, сам себе задал этот вопрос Федор. Увидев пулеметчика, прижавшего к себе РПК и ползущего к краю скалы, крикнул: – Лукашов, стой!

Парень замер, вопросительно посмотрел на командира и тут же получил хороший подзатыльник от лежащего рядом с ним сапера.

– Им только и нужно, чтобы кто-то из нас выглянул. Ты понимаешь это? – раздраженно, чуть не закашлявшись, выдавил из себя Федор. – Ладно, ты один погибнешь, но ты же и всех нас сейчас выдашь, а в нашем положении здесь и одной мины вполне достаточно, даже простой гранаты хватит. Ты понимаешь это, солдат?

И только теперь стало заметно, как пулеметчик испугался окрика раздраженного командира, и рывками, осматриваясь по сторонам, отполз назад.

– Так я… – и снова получил подзатыльник от сапера.

– Ладно, мужики, слушай меня, – Федор замолчал. – Не знаю, чья дурная башка указала нам это место, но по карте всего не узнаешь. Задача такая: когда начнет темнеть, переберемся ниже и займем оборону у душманского склада. Ты там все проверил? – и посмотрел на сапера.

– Ну да, я же вам докладывал.

– То было, боец, утром, а уже день, – обрезал лейтенант. – Дай бог, чтобы они, пока мы здесь на гнездышке сидели, не подложили там внизу нам чего-нибудь нового.

– Так я проверю, – согласился сапер.

– Только бы была удача, мужики. На край не выползать. Дембеля?

Два солдата тут же откликнулись.

– Ты – за камнем, – ткнул Федор пальцем в медбрата, – а ты − справа от него, – это уже касалось снайпера. – Ребята, на вас вся ответственность, слушайте, думайте, помогайте. Чтобы все мы живые вернулись отсюда. А ты, боец, – сказал он Усману, – ты только рядом со мной и все делаешь только по моему приказу. Понял? Их язык никто не знает, кроме тебя, и читай молитвы свои, или, как их там у вас называют, суры, за нашу победу. Понял?

Солдат Мантураев в ответ кивнул.

Ружейный огонь и взрывы закончились.

Федор, прикусив ремень полевой сумки, затаился, вслушиваясь в тишину. Она, как всегда, была обманчива, особенно в той ситуации, в которой они находились в данный момент. Командир батальона, когда ставил ему задачу, тихо сказал, что со дня на день ожидается в точку «А» приход группы душман за минами или с минами. Они готовятся к новой операции. По неизвестно откуда полученным сведениям, в точку «А» из Пакистана должно поступить или уже поступило новое секретное оружие.

Скорее всего, он говорил о противоавиационных ракетах «Стингер», догадался Федор. Но когда он с сапером осмотрел душманский схрон, к которому подвел их проводник Джелал, там ничего, кроме мин, не было обнаружено. Все мины противотанковые, итальянского производства. Их много, пятьдесят семь. Может, в других тайниках что-то посущественнее есть? Но Джелал ничего по этому поводу им не сказал − или торопился, или не знал, но Федор переспрашивать его не стал, мол, сам разберется. Да и ребята из соседней групп торопили Джелала, он был единственным проводником.

– Товарищ лейтенант, – вылез из пещеры-склада сапер. – Вы правы, – и выложил перед Федором несколько гранат: – Наши… – и, уловив внимание офицера, продолжил: – Чуть сам не попал: по самой земле протянули струнку и взрыватель заменили на бесшумный, двухсекундный, «лепестки» наши у входа с той стороны валяются – ПФМки. Так что выход нам прикрыли по самое не хочу.

– «Каблучки», говоришь? Ты с этими минами дело уже имел?

– Днем, в спокойной обстановке, да, а в такой и ночью – нет, – развел руками сапер.

– Значит, теперь мы в капкане, хочешь сказать?

Сапер пожал плечами.

– А в складе изменения есть какие-нибудь?

– Это меня больше всего и удивило, товарищ лейтенант, – забарабанил пальцами по камню солдат. – Я там три ловушки поставил, не тронуты.

– Хочешь сказать, увидели их?

– Похоже, нет. Они-то здесь и не применялись вроде, – с дрожью в голосе шепчет сапер. – Сам их придумал, еще в учебке.

– Дай бог! Но вот в чем дело, солдат, − время у нас заканчивается. Со складом неизвестно что делать: подрывать или вывозить эти мины. Что прикажут, тогда и узнаем. А выходить отсюда, получается, только вертолетом.

– Можно и пешком, – прошептал солдат.

– Воробьев! – окликнул командир.

– Да.

– Коля!

– Так точно, товарищ лейтенант.

– Ты уж извини меня, Коля Воробьев, все крутилось на языке твое имя, а вспомнить никак не мог, – Федор почесал лоб. – Так как отсюда по-другому выбраться?

– Прыгать. Там с правой стороны выступ на метр выглядывает из скалы, может, чуть больше, – поправился сапер. – Потом еще с метр ниже два выступа, как ступеньки. А дальше…

– Откуда ты знаешь об этом?

– Так вчера вы же сами приказали посмотреть все отходы. И я вам докладывал об этом. И самое главное, они выходят на ту высотку, – Николай кивком подбородка указал на расщелину справа. – Там же наши.

– Если снова завяжется перестрелка, нужно посмотреть эти выступы, так сказать, прощупать их, – начал размышлять вслух Федор.

– Я не против, товарищ лейтенант.

– Да-да, ты не против. И я тоже хочу посмотреть их. Только так, Коленька, канат приготовь. Скажи, мы там все поместимся?

– Где? – не понял он командира.

– В пещере с минами.

– Трудно сказать, товарищ лейтенант. Трудно, – задумался сапер. – Если не только в пещере, в которой склад, то да. Там ниже все равно все будут прикрыты этими выступами-ступеньками, товарищ лейтенант.

– Всем слушать меня… – голос командира звонко рванул тишину.

Нужно отдать должное опыту прапорщика Евгения Циплёва, командира первой группы, занявшей засаду на вершине расщелины, он сразу же понял идею Федора, ответив по рации: «Шаг и мат, говоришь? Ну попробуем».

И долго ждать не пришлось: из расщелины раздалось несколько одиночных выстрелов в сторону зеленки. Но в ответ, как говорится, ответила тишина. Значит, поздновато пришла хорошая мысль, − подвел итог своей разработке Федор, и уже хотел было дать команду радисту дать соседу отбой, как услышал канонаду пальбы. − Все нормально, душманы свою дислокацию не поменяли».

…И стены пещеры содрогнулись, вниз посыпались мелкий камешек и пыль – это Женька пустил несколько мин по вершинке группы Федора Каменева.

«О еще пару разрывов вверху, только бы духи это видели, – щелкал костяшками пальцев Федор. – А что потом? Подумают, их склад остался без охраны шурави, и…»

– Синица! – окликнул Федор. – На тебя вся наша надежда.

– Да, да, товарищ лейтенант, я вас хорошо слышу.

– С Лукашовым сейчас за мной пойдете.

– Есть, – ответил снайпер.

– Перекусите чего-нибудь, ночью будет не до этого. У тебя ночной прицел работает?

– Так точно!

– Только не кричи, Саня, свой проверь тоже, как будет темнеть, наденете их сразу. Духи могут ползти сюда с двух сторон. Синица, будешь работать налево, с этой стороны только поодиночке они лезть будут. Саня! Лукашов!

– Слушаю, товарищ лейтенант.

– А ты по ручью работаешь, обложишься там хорошими камнями, тяжелыми только, чтобы прикрыт был хорошенько и пуля при ударе их не сбила. Понятно сказал? Ребята помогут тебе и Синице. Сержант, – Федор посмотрел на медбрата, – ты с сапером работаешь, поможешь ему перед Синицей выставить парочку мин, потом перед Лукашовым.

Федор как можно четче старался вспомнить тропку, по которой поднимались к этой пещере со складом мин. Тогда проводник Джелал его с группой торопил, постоянно покрикивая. И если бы Синица не споткнулся о камень и не упал, то у Федора и не было бы возможности осмотреть подход к скале, на которой он со своей группой должен был устроить засаду.

«И правильно, ведь говорил комбат: прежде чем занимать оборону, или засаду, нужно хорошенько изучить местность, пути подхода противника, его и своей атаки и пути отхода. Да-да, и что же меня тогда заинтересовало? Каменный выступ? Да, именно он, я еще подумал, что там хорошее место для пулеметчика. И что-то типа тоннеля. Это впереди выступа какое-то углубление в скале, прикрытое каменным сколом, такое впечатление, что им прикрыли тот тоннель. Это конечно не тоннель, а скорее всего, пещера, еще одна пещера, и там тоже может быть склад с оружием, с медикаментами, с одеждой, да с чем угодно.

И Джелал ведь все продолжал торопить и все кричал: «Тиз, тиз, сарбоз, тиза, тиза афсар» − «быстрей, быстрей, солдат, быстрей, офицер». Может, он и торопил нас потому, что ему нужно еще две другие группы из нашей роты вывести на точки, где те устроят засады. А может, и наоборот, чтобы мы не успели осмотреть близлежащую территорию, так сказать, сидели в засадах, как слепые котята».

– Коля, – окликнул Федор сапера, – помнишь, где споткнулся Синица?

– А что?

– Там был еще один выступ, в самом низу, где высохший ручей.

– А гнездо.

– При чем здесь гнездо?

– Товарищ лейтенант, так тот камень больше похож на орлиное гнездо, в нем то ли выдолбленное углубление, то ли водой вымытое.

– Точно. А за него смотрел?

– Так точно, товарищ лейтенант, вроде бы еще пещера какая-то, приваленная камнем, и вроде проход имеет, свет там дневной видел.

– А чего ж молчал тогда?

– Так этот проводник торопил нас. А ведь точно, там проход какой-то есть, блин, не посмотрел.

– Радист, пусть еще поработают наши, дай команду соседям. А я пока отлучусь, нужно осмотреться, – и, похлопав по рукаву сапера, Федор первым выполз из пещеры через узкое окно, заросшее кустарником.

Спускались медленно и тихо, внимательно осматриваясь по сторонам. У «гнезда», не останавливаясь, быстро один за другим юркнули к той пещере, приваленной камнем. Николай внимательно осмотрел узкий проход и поднял руку: мол, внимание, мина, и ткнул пальцем в щебенку. Точно, в ней, если внимательно присмотреться, лежали три фугасных «каблучка» – наши ПФМ.

Через несколько минут сапер наполовину углубился в пещеру и замер. По спине было видно, что он ничего не делал, значит, внимательно осматривал все вокруг себя. Потом его плечи задвигались, и он всем своим корпусом углубился в пещеру. Федор полез за ним, но тут же ткнулся лбом в спину сапера.

– Тс-с, – прошептал тот. − Здесь проход в зеленку. Только не торопите меня, может, еще чего найду, пусть глаза привыкнут.

– Скорее всего, товарищ лейтенант, духи хорошо знают этот проход, – через несколько минут продолжил Николай, – около каждой мины оставлена мятая консерва. Хм, а зачем? Наверняка это метки, если будут возвращаться назад, чтобы убрать эти мины, самим на них не подорваться.

– Все может быть, боец, все, – согласился Федор, – и мыслишь правильно.

– Ну что, минировать проход?

– Что-то не хочется, Коля. Может, он и нам пригодится, – Федор задумался. – Ну-ка скажи мне, Коля, вот почему духам нужно лезть в склад именно по той тропке? А? С той стороны они заложили нам выход минами и здесь тоже. Там они меток около мин не оставили, а здесь оставили. Зачем?

– Чтобы их быстро убрать.

– Вот, и надеются, что мы здесь не будем, а значит, не выставим им своих куколок. А зачем им этот склад именно во время нашей осады, а? Ведь от дороги, по которой наша колонна прошла, он километрах в десяти отсюда, – размышлял вслух Федор.

– Так он же склад.

– Глупо, зачем им нужно лезть в засаду? – продолжал размышлять вслух лейтенант.

– Товарищ лейтенант, смотрите, – перебил его сапер, – вроде что-то здесь есть, – и ткнул пальцем в стену пещеры.

Федор, прищурившись, постарался понять, что привлекло внимание Воробьева и на что он показывает пальцем. Камень как камень, только черного цвета. Сапер провел рукой по его ровному выступу.

– Это дерево, – подвел он итог, – а вот и защелка, только тихо, – ощупывал впадинку и что-то в ней. Провернул то, что ухватил пальцами, и потянул на себя. Это действительно оказалась дверца, самая натуральная, ведущая в небольшую пещеру.

Федор направил туда фонарь, включил свет и оторопел от увиденного. В расстегнутом спальном мешке лежал скрюченный и постанывающий от боли худощавый бородатый мужчина. Его плечо было забинтовано окровавленной тряпкой. Он стонал и, скорее всего, находился в бессознательном состоянии.

– Вот так находочка. Кто же он? – шепнул Николай.

– Похоже, не простой человек, – осмотрел зажатые в руке раненого четки Федор. – Теперь другой вопрос: что с ним будем делать? – он заметил пару пластиковых шприцев, валяющихся под ногами. – Смотри, промедол наш использовали. Ну что, придется его завтра вместе с минами в вертолет загружать, а вдруг какой-нибудь командир духовский.

– Может, здесь его оставим пока, товарищ лейтенант.

– Да-да, оставим. Только бы ночь была спокойной. Давай, Коля, быстренько наверх и тащи сюда пулеметчика со всеми его лентами.

– Понял.

– Усман, – окликнул Федор притаившегося сзади солдата Мантураева, – спроси у этого духа, кто он.

Но старания солдата оказались тщетными, раненый мужчина продолжал только постанывать.

– В отключке он, – сделал заключение Мантураев.

– А жаль. Как думаешь, может он быть командиром духовским?

Солдат не ответил, а только пожал плечами.

– Незадача за незадачей, – вздохнул лейтенант. – Что же делать, что же делать? Ладно, Усман, давай выползай назад, этот дух для нас сейчас не враг, а только раненый. Надеюсь, в спину не стрельнет, – и Федор начал внимательно осматривать все вокруг.

Автомат ППШ, прикрытый спальным мешком, несколько удивил его, но разглядывать найденное оружие не стал, а только передал его Усману. Больше ничего не лежало ни под раненым, ни вокруг него.

– Товарищ лейтенант, – услышал он голос вернувшегося сапера. – Так вы же приказали пулеметчику сидеть там.

– Не понял? – Федор обернулся к Воробьеву. – Ты не понял, что я сказал?

– Не приказывал он пулеметчику оставаться там, – поддержал Федора Усман.

– А-а…

– Товарищ лейтенант, – окликнул офицера подползший за Синицей Лукашов, – я прибыл.

– Вот что, – Федор, вспомнив, что действительно приказал Лукашову закрепиться с Синицей наверху, сделал вид, что вызвал пулеметчика по другой причине. – Саша, ты как пулеметчик оцени здесь местность, точки прострела, а ты, – посмотрел на сапера, − давай-ка назад, и пусть его заменит, – ткнул в Лукашова, – Костя Федоров. Здесь пулеметчик важнее, а там и пистолета хватит, узкая тропка. Понял?

– Так точно, – повеселев, прошептал сапер.

– Солдат, только бы-ыстро, и назад. Да, и сержанта позови, нужно разобраться с раненым духом.

– Есть! – и Воробьев исчез.

«Напасть какая, вот напасть, – пытаясь найти правильное решение, Федор стал нервно постукивать костяшками пальцев по камню. – Вот напасть. Здесь все-таки лучше расположить пулемет, чем там. Да-да. По той тропке будут двигаться только одиночки, а здесь…»

– Товарищ лейтенант, – окликнул вернувшийся Лукашов. – Там все на виду, даже прикрыться нечем. Нужно камни тащить, а то мишенью, как в тире, буду. А если они здесь сунутся − ширина ручья большая, нужен мне помощник, чтобы ленту поправлять, подавать новую.

«Вот-вот, значит, правильно решил, что расположу здесь пулемет», – подумал Федор.

– Может, тогда сапера в помощь мне дадите?

– А он разберется? – невольно спросил лейтенант.

– Так не первый день в Афгане.

– Да-да, – согласился Федор. – Посмотрим. Саша, короче, так: камни сейчас приготовим, только где их лучше расположить, а? – Федор стал осматриваться по сторонам. – Скорее всего, за выступом, хотя нет, нельзя, одной гранаты хватит, чтобы все здесь расколошматить. Осмотрись еще раз внимательно, только не высовывайся, а то, сам понимаешь…

Темнело быстро. Несмотря на спускающуюся в горы прохладу, руки начали потеть, как и лицо. Федор, не находя себе места, часто поднимался вверх, потом вниз. И понимал, что единственный, кто сейчас шумел, так это именно он, прыгая с камней и перебираясь к ребятам, залегшим в засаде. А по-другому и нельзя, солдат нужно менять на посту через каждые два часа и смотреть, чтобы не заснули: за четверо бессонных суток, находясь в постоянном напряжении, организм уже сам начинал управлять тобой и отключать какие-то чувства, давая возможность отдохнуть нервной системе. Никто об этом Федору не говорил, до этой мысли он дошел сам после третьего выхода на боевые со своей группой.

– Синица, как ты? – Федор похлопал лежащего рядом с собой солдата.

– Товарищ лейтенант, я не Синица, ему еще сорок минут спать.

– Извини, – вздохнул Федор, – сбился уже. – Я – вниз, посмотрю как там, − и, выбирая на ощупь выступы камней, начал спускаться.

Ночь шла очень долго. Циферблат электронных часов, которые он приобрел месяц назад в «Тысяче мелочей» в Кабуле, был запылен изнутри, и на нем почти невозможно было рассмотреть время. Приходилось спрашивать у солдат и внимательно вслушиваться в тишину гор, которая начинала звенеть в ушах с такой силой, как школьный звонок на перемену.

– Товарищ лейтенант, – разбудил его толчком локтя в бок Воробьев.

– Да-да, – протирая глаза, откликнулся Федор, – что такое?

– Слышите? – еще тише прошептал солдат.

Где-то что-то шумнуло, камень скатился по уступу, только, где именно это произошло, Федор не мог определить.

– Это не заяц, – шепчет сапер. – Духи, они где-то слева от нас, внизу, я там перед Лукашовым сигналку поставил с Ф-1.

– Угу, – прошептал лейтенант. – Духи, значит, не хотят свои мины нам дарить. Давай, я – вниз, – и Федор, пытаясь побороть навалившуюся усталость, пополз назад.

То, что они догадались убрать с перехода все камни, успокаивало, и оставались только два врага, мешающих ему – усталость и ночная чернота.

Рассвет в горах приходит быстро, принося вместе с собой неимоверный холод, от которого уже не спрячешься. Дрожь в коленях, в руках, в челюстях мешают сосредоточиться. Этого, скорее всего, и ждут духи, и они уже где-то рядом, ожидают своего часа. Шурави не машины – устанут за ночь, и тогда их можно взять спокойно. Главное в том, что это должен понимать не только офицер-шурави, но и каждый солдат из его группы.

Шорох, раздавшийся из кустарника, как электрический ток, прошедший по сети, закончился толчком пулеметчика в спину Федора. Тот в ответ кивнул и прошептал: «Молодец, я тоже слышал».

И опять все замерло. Федор продвинул вперед себя автомат и поправил магазин с патронами, мешающий локтю.

«Ну где же вы, духи? Только не торопитесь, дайте подняться повыше солнышку, а то…»

Разорвали тишину одиночный выстрел сверху и шум чего-то грузно падающего с той стороны высоты. Лейтенант тут же вскочил и полез наверх. Это Синица отличился, убил кого-то из приближающихся к нему по горной тропке.

– Я только догадался, что кто-то лезет сюда…

– Правильно, солдат, – похвалил снайпера Федор, – на вас, ребята, вся надежда. Не спать только. Усман?!

– Да, – раздался слева голос Мантураева.

– Что там?

– Дух был.

– Так что ты молодец, Синица, продолжай свою работу так же. Наших по этой тропке не ожидается, так что работай. Я – вниз, каша, чувствую, и там сейчас заварится. Перловая.

Взрыв, раздавшийся внизу, и свист сигнальных ракет стали подтверждением этому. Лейтенант в мгновение ока исчез, и только раздался негромкий шум его кроссовок, прыгающих с камня на камень.

Когда Федор подполз к Лукашову, тот прошептал:

– Затаились. Я даже не увидел их.

– А может, это и не духи, а проволока отошла от гранаты? – высказал свое мнение лейтенант. 

– Не, товарищ лейтенант, после взрыва вон там, – солдат указательным пальцем ткнул влево, в сторону кустарника, – с той стороны стоны слышал. Духи это. А там что было?

– Синица кого-то с тропки сбил, – прошептал Федор и похлопал пулеметчика по плечу, мол, нужна тишина.

Взрыв, раздавшийся за кустарником, по звуку и срубленным веткам говорил о том, что душманы стреляли из миномета. Второй взрыв прозвучал там же, только чуть подальше, в русле сухого ручья или реки, на карте он не был обозначен, и третий − между ними. Осколки камней посекли уступ скалы, за которым прятался пулеметчик с командиром группы.

– Не-е, им нас из того самовара не взять, – начал рассуждать вслух Лукашов.

– Из миномета? – прошептал Федор. – Склон горы нас защищает, мы под ним, как под зонтиком.

– Я о том же говорю. Они так сами себя и перебьют.

– Не торопись, если они местные, то перебросят пару мин под углом повыше и нашим ребятам: Синице, медбрату и остальным − несдобровать… – только и успел прошептать Федор, как за тем же кустом началась активная перестрелка.

Именно перестрелка, так как по звуку выстрелов было слышно, что пальба идет с разных расстояний. Несколько пуль выбили из скалы камни, и те, посыпались вниз, крошась и разбиваясь о выступ, за которым лежал Лукашов.

– Ну дают. Прямо как в кино, товарищ лейтенант, только там пули свистят, а тут – колошматят.

– Только спокойствие, Володя.

– Я Саша, – поправил лейтенанта Лукашов.

– А я что сказал?

– Извините, видно, не расслышал… – кашлянул Лукашов.

Сверху сзади них с вершины раздались автоматные и пулеметные очереди по кустарнику и сухому руслу ручья, находящемуся метрах в пятидесяти, может, чуть дальше, от Федора и Лукашова.

Что ж делать, включились в эту войну и бойцы соседней группы – с расщелины. Значит, Федор не ошибся, к ним приближаются духи. Но кто же мог там, с другой стороны, ввязаться с духами в бой? Может, все же сами царандоевцы? Их колонна шла в Панджшер за десантниками, буквально наступая им на пятки. Да и расположились они совсем рядом с их дивизией, прикрывая с правого края – с Пакистана.

«А может, это кто-то из наших идет вслед за караваном, из разведроты, сопровождают караван духов с оружием?» – сумбурно перебирал все варианты Федор.

– Товарищ лейтенант, – навис над лейтенантом радист и подал ему наушники, – вас спрашивают.

– Это Сто семьдесят четвертый, – услышал он голос командира соседней группы. – Видно, ожидается большой переполох, кто-то кому-то дорогу перешел, если это, конечно, духи с духами бьются, то ладно.

– А может, царандоевцы с духами? – высказал свое предположение Федор.

– Может, и так, Семьдесят пятый. Но что-то первые, что ближе к тебе, тащат на себе, а не на ишаках и верблюдах. Может, в склад, на котором ты сидишь? А сзади их жалят тоже духи. Моего снайпера сняли только что, прямо в глаз. Так что бди! – и в наушниках раздался сильный писк.

«Расстроился Семьдесят четвертый, – вздохнул Федор. – Снайпера в глаз − это, наверное, тот, кто осла вечером хлопнул. Значит, сидели здесь. Погоди-ка, погоди-ка, Семьдесят четвертый говорил, что те тащат на себе что-то – ящики или мешки? Так. Значит, этот снайпер здесь уже давно сидит. Лукашов говорил, что тот с бура ишака взял, с глушака старого. Что-то здесь не вяжется. И зачем ему тогда было себя вчера выдавать? Глупость какая-то», – но не стал просить радиста связаться с соседом. Защемило в душе: что-то здесь не так.

«Засада», – определил лейтенант и посмотрел на замершего Лукашова.

– Саша, твоя мина сработала? Ну та, которую наш сапер установил.

– Нет, – ответил тот, – она где-то там, за кустом, сработала, просто очень громко, американская видно.

– Американская, говоришь? Как меня тот кустарник заколебал! Может, его срезать?

– Я сейчас, – и Лукашов, прижавшись к прицелу пулемета, стал выцеливать.

– Стой, паря, я тебе еще такого приказа не давал.

– А у меня, товарищ лейтенант, и не получится, камень мешает, – указал подбородком за выступ скалы пулеметчик. – Нужен прицел. А вылезти за него можно? – вопросительно посмотрел на командира.

– Там, – ткнув большим пальцем вверх, – минут тридцать назад их снайпера прямо в глаз убили, – Лукашов, прищурившись, посмотрел на лейтенанта. – А ты говоришь, высунуться. Они здесь только этого и ждут, у них каждый камушек пристрелян, и, похоже, их снайпер, а может, и не один, здесь уже давно сидит. Что-то тащат их солдаты сюда, а сзади им кто-то хвост поджимает, огрызаются, а сюда пойти боятся, – высказал солдату свое мнение Федор.

– Так все тогда идет как надо.

– Дай Бог, Саша, дай Бог. Но мне кажется, что это мы в засаде. Сзади нас ручей, никто не охраняет проход, только ребята сверху.

– А откуда вы знаете? – шепчет Лукашов.

– Да мы-то были последней группой. За нами никто не шел.

– А может, позже?

– Кто? Разве что политотдел со штабом.

– Но там этот ваш знакомый журналист ждал разведгруппу, может, он за нами отправился?

Федор растер ладонью лицо и, посмотрев на солдата, прошептал:

– Он, тот лейтенант, стоит как жизнь нашего командира полка. Понял?

– Не понял, – не сводил глаз с лейтенанта Лукашов.

– Он журналистом там, в Союзе, был, а здесь − начальник отряда пропаганды и агитации, понял? У него группа солдат и офицеров-переводчиков наизусть знают не только Коран. В Дехсабзе благодаря им разведгруппу из бойни вытащили, начали петь духам их псалмы, те и выпустили наших ребят из капкана, понял? Так что, на этого летеху, думаю, теперь все моджахеды Афгана, как на Кара-майора, охотятся, как и на нашего комдива.

– А-а…

Но Лукашов так и не успел задать следующий вопрос. Ладонь Федора легла ему на рот.

– Потом расскажу, солдат, когда вернемся. Ты это, работай, и, – повернувшись к радисту, прошептал: – Сапера сюда.

– Нет-нет, – Воробьев, нагнувшись над картой, ткнул грязным пальцем в сужение коричневых линий с зубчиками, смотрящих друг на друга. – Вот здесь мы находимся, товарищ лейтенант. Склоны крутые, только, может, змея по ним проползет. Перед выступами, где вы на меня наорали, помните?

– Что там было?

– Ну я остановился, а вы ругаться начали, дескать, нельзя там стоять, участок обстреливается.

– А-а, так ты же сапер, Коля, ты должен вперед смотреть, а не разевать рот и горами любоваться.

– Так я ж не баб там искал, товарищ лейтенант, а думал поставить растяжку и смотрел, за что ее закрепить.

– Ну…

– Но вы же вчера приказали мне растяжки поставить, и я вот там, – приподнявшись на коленях, Воробьев ткнул пальцем за камень, − на первой ступени ее поставил, а вторую там, где вы меня послали… – солдат испуганно посмотрел на лейтенанта. – Что, неправильно сделал?

– Фу-у, – вздохнул Федор, – а они хорошо видны?

– Ну кто как будет смотреть. Так что, снять их?

– Коля… – Посмотрев на рядом сидящих радиста и Усмана, сказал: – Мы, кажется, сами, ребята, в капкан попали. Так что, если оттуда к нам еще никто не подошел, то этого скоро дождемся, мы сейчас на духовской точке находимся. Здесь не только их склад, но, похоже, и госпиталь, и казарма.

– Во-во, там еще вроде что-то колодца, – затараторил Воробьев.

– Почему молчал? – лейтенант взял за ворот сапера.

– Так, может, и нет, может, просто яма с водой. Сами же говорили, в горах ничего не трогать − ни еды, ни воды.

– Да-да, правильно. Но сказать нужно было.

– Так мы на высотке сидели, я и не думал, что будем спускаться сюда.

– Не оправдывайся, – перебил его лейтенант. – Что там еще интересного приметил?

– Больше ничего, этот, как его, проводник уж больно нас торопил, и не осмотришься толком по сторонам.

– Товарищ лейтенант! – окликнул радист. − Опять вас.

Это был командир полка:

– Я долго ждать тебя буду, Двести семьдесят пятый?

– Товарищ, э-э, «Кабан» то есть…

– Да ты меня еще быком назови! – раздраженно гавкнули в наушниках.

– …«Вепрь». Похоже, зеленые с коричневыми гадюками встретились, жалятся. Может, коричневые с коричневыми. Первые что-то тащили, и здесь мы наткнулись на гюрзу, ну засаду, – сбивчиво начал рассказывать Федор.

– Понятно. Гюрза, говоришь? – шипел и рычал наушник. – Значит, так, когда ты нам голову от гадюки передашь, тогда и молодцом будешь, Двести семьдесят пятый. Скоро все закончится.

– Так точно, товарищ… – и, ища подходящее слово, замолчал.

– «Вепрь», – помогли ему наушники. – Война, парень, будь бдителен… – и раздался длинный писк.

– Досталось от командира? – сапер поглядел сочувственно на лейтенанта.

– Досталось, – кивнул Федор. – Похоже, мы со спины открыты, кто хочет, тот и ужалит нас.

– Товарищ лейтенант, – снова сунул ему наушники радист.

– Семьдесят пятый, это Четвертый, готовься, я ничем помочь тебе не могу. Кажется, потихонечку разобрался с дальними, а ближних не вижу. Третий тебе тоже не помощник.

– Смотри мне в хвост, – сказал Федор, – а то, сам понимаешь.

– Там все вижу. С Богом!

Федор передал наушники радисту, сказал:

– Афоня, молодец! – похлопал он смущенного связиста по плечу.

И снова тишина. Тишина с перепевом какого-то афганского соловья, клокочущим писком крысы или тушканчика.

Усман поднял палец и посмотрел на лейтенанта.

Федор кивнул ему в ответ, мол, слышу. И, приложив ладонь к уху, напрягся.

– Товарищ лейтенант, вроде кличат нас – «шурави».

– И еще что-то… – прошептал Федор, – сарбоса, что ли.

– Да-да.

– Не торопись, Усман, если жить хочешь, – вставил свое слово сапер.

– Ты тоже слышал? – спросил у Воробьева лейтенант.

– Вроде что-то похожее, – согласился тот.

И все заново повторилось. Теперь отдаленный крик афганца хорошо различили все.

– Он кричит, что они с нами шли, – перевел Усман, – а на Файзабаде получили задание выдвинуться сюда и поэтому ушли от колонны.

– Красиво придумал, – сказал Федор. – Только молчи, Усман. Пока молчи, а то им, может, только и нужно узнать, где мы.

– Верно говорите, товарищ лейтенант, – поддержал Лукашов.

– Что он там еще балакает? – спросил у Усмана Федор.

– Да что-то насчет раненых солдат. Здесь на духов попал, они его и потрепали, спасибо, говорит, что помогли.

– Вот как. Ладно, радист, передай «Вепрю», что зеленые помощи просят. Погоди-ка, Усман, кто он, спроси.

– Старший капитан Сарбаз, он пуштун, плохо говорит на нашем.

– А фамилия у него есть?

– Его зовут Сарбаз, это значит «орел», так его зовут в царандое. Это имя всем их начальникам известно.

– Афоня, – Федор посмотрел на радиста, – так и передай, зеленый Сарбаз просит защиты.

Сарбаз был худощавым и долговязым, рука, которую пожал Федор, тонкая, бессильная и холодная. Федор таких называл тряпками и никогда не стремился поддерживать с ними близкого знакомства. Что с тряпки взять? А ничего, только то и делай, что выслушивай его писклявый плач и другие всякие нудности.

Сарбаз − командир разведроты. Это несколько удивило Федора. Он еще раз осмотрел этого худощавого человека-каланчу и остановил взгляд на его широкой улыбке и руке, которая мягко прижимала его ладонь и трясла ее – от радости.

– Чего он говорит? – спросил Федор.

– Они захватили очень важные документы.

– Ну…

– Еще он говорит, что они захватили… Ну я не понимаю, как это сказать. Ну что-то вроде списка, что ли, местных командиров.

– А в мешках что тащили?

– Ну тряпки разные, он сын богатого дуканщика, хозяина собственного магазина, что ли. Вернее, он сам богатый дуканщик, у него три больших магазина в Кабуле, вот и нашел здесь на складе шелк или что-то вроде этого, настоящий китайский, и захватил поэтому его с собой.

– Блин, кому война, а кому нажива, – усмехнулся Федор, глядя в глаза Сарбазу.

А тот, думая, что ему что-то хорошее хочет сказать командир-шурави, выжидающе смотрел на Усмана.

– Скажи ему, что с него магарыч за спасение.

– Он сказал, с него сто баранов.

– Запомним, – улыбнулся Федор. – Спроси, зачем он уходил из Файзабада сюда.

Афганец, услышав этот вопрос, перестал улыбаться и, положив руку на сердце, начал быстро что-то рассказывать.

– Его отец Толвак руководит здесь небольшим душманским отрядом. Он хорошо знает нашего армейского командира спецназа Кара-майора, который стоял со своим отрядом тут в Панджшере и ему во всем помогал. Сейчас Кара-майор уже далеко отсюда. Ахмад-шах злой на него, опять воюет, и Сарбаз боится, что отец его, а он со своими моджахедами где-то здесь, попадет под вас и вы его убьете.

– Вот какие дела, – покачал головой Федор. – Понятно. Усман, отведи его к тому раненому афганцу, знает ли он его.

Как оказалось, это был солдат из банды отца Сарбаза. О чем они говорили, старший капитан так и не сказал, а Усман не понял их быстротечного разговора на пушту.

Вертолет, упершись одним колесом о камень, второе держал на весу. Солдаты, перекидывая один другому мины, как арбузы, закидывали их медбрату, стоящему посередине борта вертолета и передававшему снаряды саперу, который складировал их.

Федор, ухватив за руку старшего капитана, силой потащил его вниз за собой, толкая впереди себя Усмана. Когда зашли за скалу, служащую преградой для звука винтокрылой машины, и можно было спокойнее разговаривать, Федор сказал:

– Спроси, солдат, у него, это они ишака вчера убили?

Через несколько секунд Мантураев покачал головой.

– А кто? – чуть не закричал Федор.

– Моджахеды, говорит, скорее всего, его отца. Отец не хочет воевать против меня. Он друг Кара-майора. И вас он не тронет, вы меня спасли.

– Вот как?

– Дя-дя, – схватив за руку лейтенанта, афганец, не сводя глаз с Федора, начал часто кивать головой.

– Иди, иди, – отмахнулся от него лейтенант, и Усман, взяв царандоевца за локоть, потащил его к вертолету.

Тяжеленная машина, подняв клубы пыли, оторвала свое колесо от камня и медленно, пуская во все стороны искрящиеся ракеты – тепловые ловушки − стала тяжело подниматься вверх и, поймав поток воздуха, наклонилась своим рылом вниз, пошла по ущелью, быстро набирая высоту.

Федор, прищурившись, наблюдал за ней до тех пор, пока она не скрылась за уступом горы, а за ней и две стрекочущие мухи Ми-24, сопровождавшие ее.

– Видно, очень важную информацию этот кэп имел, – нарушил тишину Усман.

– Угу, – согласился Федор, – даже нам места не хватило. Сколько с ним солдат было?

– Трое, – сказал Лукашов.– Двое, говорил, погибли.

– А ты что здесь делаешь? – словно проснулся Федор. – А ну бегом на свою точку!

– Так там, это… – с дрожью в голосе начал лепетать ефрейтор, – ну как его, это, ну Воробей остался.

– Бегом на место! А ты что здесь делаешь? – строго посмотрел лейтенант на Синицу. – Ребята, все по местам! Не хватало расслабляться нам. Афоня, передай «Вепрю», борт ушел.

 

***

 

И опять ночь. Её черные краски заливают все вокруг, только точки-звездочки мерцают где-то высоко в небесной глубине. Те, кто разбираются в астрологии, сейчас нашли бы созвездия Льва, Весов, а Федор бы – Девы, под знаком которой он родился. Где оно, это созвездие, а также Стрельца, под кроной которого родилась его любимая жена, и Овна – дочка? Какая она? Он видел младенца всего лишь три дня, после того как жену с ней выписали из роддома, и все.

Опять где-то со скалы полетел вниз камень, простучавший о ее выступы как азбукой Морзе тайное послание.

«Только бы не уснуть, – подумал Федор и положил голову на локоть. – Нет, нужно сейчас встать и проверить посты, а потом взять спальный мешок. Погоди, а где же я его оставил? Там, наверху, еще позавчера. Подумать только, чего только за это время здесь не произошло! А дочка…»

Малышка еле-еле удерживала в своем маленьком ротике большую, похожую на цветок ромашки пустышку, которую Федор купил в день ее рождения в аптеке. Какая она большая стала, сидит на руках Светланки и вот-вот вырвется из них, так хочется малышке к отцу. А Светланка как исхудала, и чего она такая худая? Ну ничего, я скоро с войны вернусь, и все в нашей семье наладится. Света, Света, Кристина…

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, – дергал его за плечо Усман. – Духи!

– Что? – не понял Федор.

– Духи вроде там, Лукашов слышал, как переползают.

– Не понял, – Федор растирал лицо и никак не мог понять, что ему сейчас нужно делать.

– Где он? – спросил лейтенант. – Где Лукашов?

– Так он там, – прошептал Усман.

– Саня, ночной прицел есть? Посмотри.

«Нужно молчать», – поставил перед собой задачу Федор и затаился, крепче сжимая в руках автомат.

Черные краски ночи поглощали в себе свет звезд, и хоть, сколько не привыкай, все равно вокруг себя ничего не видно.

Камни быстро забирали тепло, все тело начинало дрожать, зубы отдавать гопака, как и колени, локти.

Рассвет медленно поднимался из-за вершин, освещая каньоны ущелья Панджшера. Федор несколько раз перевернулся влево, за ним Усман, потом вправо. Эти движения не согревали, но хоть как-то раскрепощали мышцы тела, не давали им затекать. А когда стало светлее, Федор все-таки решил подняться и пошел наверх. Двигаться было очень трудно. За ним также поднялся Мантураев, стараясь не отставать от офицера.

Первая ступенька была самой высокой, вторая поменьше, третья крутая…

Яркий свет фонаря бил прямо в глаза Федору, и что-то сильное постукивало его по щекам. Тяжесть в затылке, висках не давала возможности понять, где сейчас он находится и что с ним произошло. Приходил в себя с трудом, как после тяжелого сна.

И только через какое-то время Федор начал осознавать, что светит ему в глаза солнце и его временами закрывает от него лицо склонившегося над ним бородача. Незнакомое оскалившееся лицо. Это же душман! Что-то ёкнуло внутри.

– Афсар, афсар…

– Ну, – облокотившись на локти, приподнялся Федор.

– Это отец того царандоевца, – услышал лейтенант голос Усмана. – Он нам оставляет жизнь и говорит, чтобы мы ушли отсюда…

И тут же Федор почувствовал новую тяжелую волну, захлестнувшую его сознание…

Кто-то беспрерывно стучал в висок, вызывая невыносимую боль в затылке. Покряхтывая, Федор открыл глаза, но ничего не видел, кроме красных и оранжевых пятен с желтыми кругами, появляющимися перед ним и увеличивающимися до гигантских размеров. Что-то холодное, давящее лоб стало помогать ему внимательнее присматриваться к кругам: они тут же начинали лопаться, оставляя после себя серый туман. Но и туман начал принимать какие-то непонятные формы, с черными и серыми линиями, которые смутно напоминали ему что-то. Присмотрелся и увидел линии лица. Лица?

Да-да, это лицо Лукашова. А кто такой Лукашов?

– Мужики, он пришел в себя. Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант…

Тяжесть не уходила, но и не мешала думать. Это понял Федор, когда увидел новое незнакомое ему лицо, которое ему почему-то все же было знакомо. Кто он?

Что-то сильное ударило в нос, Федор скривился и словно проснулся, быстро задышав.

– Что случилось? – спросил он через силу.

– Духи на нас напали, – начал торопливо рассказывать ему Лукашов, – сбросили нас туда, – он ткнул пальцем в сторону. – Потом спустился к нам их командир… Ну душманский командир…

– Толвак, отец Сарбаза, того старшего капитана с царандоевцами, которых мы спасли, – включился в разговор Усман. – Он сказал, что оставит нас в живых за то, что спасли его сына, и сказал, чтобы мы быстрее убирались отсюда.

– Где он? – приподнялся Федор.

– Ушли, там у них, оказывается, потайной вход был.

– Где?

– Товарищ лейтенант, он дал нам время: если сегодня не уйдем отсюда, убьет нас, – подключился к разговору Синица и протянул Федору патрон от крупнокалиберного пулемета ДШК. – Это нам на память, товарищ лейтенант, он оставил. Это пуля, которая каждого из нас должна была убить.

Федор рассматривал зажатый в пальцах патрон. Сознание потихонечку стало возвращаться.

«Да-а, – подумал про себя Федор, – эта пуля как граната, могла бы сейчас разорвать каждого из нас на куски. Каждого!» – и глубоко вздохнул.

– Все живы?

– Да, – отозвался медбрат. – Но после боевых нужно каждого осмотреть врачу. Они использовали какой-то газ как снотворное. Я так ничего и не понял, что со мной произошло, а вас с Усманом по затылку ударили, и Лукашова тоже. Товарищ лейтенант, вас не тошнит? Как чувствуете себя, товарищ лейтенант?

– Нормально, сержант, нормально.

Лейтенант с трудом поднялся с земли и облокотился спиной о камень.

– Оружие сохранилось?

– Да все здесь как лежало, так и лежит, – сказал кто-то из собравшихся вокруг офицера бойцов. – Вот ваш автомат. Они ничего не взяли.

– Удивительно.

– Они сказали, что имя этому патрону «Джелал ад-Дин».

– Как это понять? – спросил у Усмана Федор.

– «Величие веры», – ответил тот.

– А с чем это связано, Усман?

– С нашей верой в Аллаха, товарищ лейтенант, и соблюдением ее законов.

– Да, я так и назову этот патрон – «Джелал ад-Дин». «Величие веры». Сильно сказано. Ребята, вы все здесь?

– Так точно, товарищ лейтенант, – отозвались бойцы.

– Ну тогда слушайте мой очередной приказ и запомните его, как Устав часового. Все помнят устав?

– Так точно, – услышал он голоса бойцов.

– То, что сейчас с нами произошло, должно остаться нашим секретом, а то не поверят и затаскают нас особисты. Я думаю, никому неохота под трибунал попасть? Еще и предателями могут назвать, да как угодно.

– Я и сам бы не поверил в такое. А теперь по местам, всем занять оборону и наблюдать за противником. Сапер! Заминируй их выход, чтобы больше они не лезли к нам.

Соседние группы, спустившиеся с высотки к группе Федора Иванова, не знали, что произошло здесь. Это к лучшему. Лейтенант со своими бойцами быстрым шагом направились за соседями по высохшему руслу горного ручья. Старший лейтенант Красавин, шедший за Ивановым, сказал:

– Почаще бы так: просидели на вершине, даже стрельнуть на пришлось.

– Это нам с тобой повезло, – ответил ему Федор, – у соседей снайпер погиб.

– Да, слышал, – согласился тот. – Ты знаешь, Федор, аж мурашки по коже. Получается, если на этом выходе повезло, значит, на другом будет что-то не так…

Прав был старший лейтенант: через несколько дней его группа попала под шквальный огонь душман, и он получил тяжелое ранение. Как судьба сложилась у того старлея, Федор так и не узнал − операция за операцией проходили на Баграме, в Пули-Хумри. А на Кундузе и Федора пуля не пожалела, после чего только и оставалось ему что считать количество хирургических операций.

 

***

 

Федор насчитал семь гудков и хотел было уже отключить телефон, как незнакомый баритон ответил:

– Здорово, сын! Как у тебя дела?

– Это не сын, – сказал Федор, − а лейтенант Иванов, может, помнишь такого, ефрейтор Лукашов? Как там все наши, живы?