ПОЛЕ КУЛИКОВО

Вячеслав Михайлович МАКЕЕВ родился 9 августа 1947 года в Пицунде в семье офицера-пограничника. Его школьные и юношеские годы прошли в Грузии и Армении.

В 1963 году отец в звании майора вышел в отставку, и семья переехала в Москву. Вячеслав Макеев поступил в радиотехнический техникум, по окончании которого был распределен в научно-исследовательский институт, разрабатывавший вычислительную технику. Параллельно с работой учился на вечернем отделении Московского института радиотехники, электроники и автоматики.

Проходил срочную службу в ГСВГ. После вернулся в родной НИИ, затем перешел на работу в Вычислительный центр при Центральном банке России, где трудился системным математиком-программистом до 2016 года. В настоящее время на пенсии.

Вячеслав Макеев − автор семи историко-приключенческих романов и нескольких повестей. Член Союза писателей России.

 

Вячеслав Макеев

 

ПОЛЕ КУЛИКОВО

Повесть

 

1.

 

Под вечер накануне дня сражения накрапывал слабый осенний дождь. С наступлением ранних осенних сумерек, когда русские полки стали переходить по наведённым накануне мостам на правый берег Дона, ветер сменился с западного на северный и похолодало.

К полуночи, когда все полки вышли на намеченные рубежи, ветер затих, рассеяв слабую облачность и обнажив над русским воинством сияющий звёздный мир. Осенняя ночь выдалась ясной и холодной, предвещая согласно народным приметам туманное утро и погожий день.

С вечера Великий московский князь с многочисленной свитой из князей, воевод и приближённых бояр, среди которых был князь Монтвид, объезжал полки, сформированные в августе под Коломной из княжьих дружин, прибывших из большинства русских земель, и многочисленных ополченцев.

Объехав место предстоящего сражения, Великий князь Дмитрий Иванович убедился в том, что разделение войска на шесть полков верное, и теперь следовало правильно их расставить. Ордынцы по обыкновению выстраивались единой стеной, а между русскими полками оставалось свободное для манёвра пространство, когда отряды одного или нескольких полков могли прийти на выручку полка, оказавшегося в тяжёлом положении.

Русское войско сильно укрепилось конными дружинами перешедших на службу к Великому Московскому князю литовских князей Дмитрия и Андрея Ольгердовичей. Что же касалось ополчения, то на битву с Мамаевой Ордой, невзирая на запреты Ягайло, пришли ополченцы из Брянска, Смоленска, Чернигова и других русских городов, входивших в состав Великого Литовского княжества.

Во главе своих бояр под русское знамя собрались ополченцы из многих уделов Великого Рязанского княжества, и Олег Иванович как будто тому не препятствовал, укрывшись со своей дружиной в Переславле-Рязанском.

Ещё в Коломне Монтвид встретился с рязанским стражником Василием, который дал ему двух проводников для дозора в Диком поле. Поздоровались, обнялись по-братски, назвали друг друга по именам.

– Я много о тебе слышал, князь! – сообщил ему боярин Василий Пантелеев, выпуская Монтвида из крепких объятий.

– Откуда же? – удивился князь, не назвавший при первой встрече своего имени.

– И от Боброка Дмитрия Михайловича и от Великого Московского князя, к которому после нашей с тобой встречи возле Непрядвы был послан Олегом Ивановичем. Княгиня наша Ефросинья Ольгердовна вроде как узнала тебя по моему описанию. Сообщила, что братом ты ей двоюродным приходишься по батюшке. Не ошиблась, привет тебе передавала. Сказала, что помолится за тебя, князь.

«Вот же как!», − вспомнил Монтвид Ефросинью, которую видел всего-то один раз, да и то лет десять назад.

– Так значит, с нами Рязанский князь? – обрадовался Монтвид.

– Сам догадайся, – улыбнулся Пантелеев. – Видишь – я здесь и со мной сто ополченцев! Что касается Олега Ивановича, то князь сам решит, как ему быть, – уклонился от прямого ответа боярин и, чуток помолчав, добавил: – Не станет князь препятствовать Дмитрию Ивановичу.

«Стало быть, отсидится в Переславле со своей дружиной, – подумал Монтвид. – Что ж, и в этом нам немалая помощь. По-видимому, так же поступит и Ягайло. Не решится выступить против нас без Олега Ивановича».

– Проводники наши Иван и Ерёма с тобой?

– Со мной, князь! Ерёма поправился от ранения, так что все будем биться вместе с вами. Много нас здесь, рязанских. За Окой ещё подойдут. Ну, бывай, князь! – простился с Монтвидом боярин Василий Пантелеев и поспешил к своим людям.

Последними, их уже и не ждали, подошли новгородские ополченцы, подтвердив тем самым, что, как и во времена князей Святослава Храброго, Владимира Крестителя и Ярослава Мудрого, Русь собралась воедино.

На военном совете было решено разделить войско на шесть полков: Передовой полк, Большой полк, полк Левой руки, полк Правой руки, Сторожевой полк и Засадный полк. Командовать каждым полком были назначены в порядке старшинства от трёх до пяти командиров, они же командовали стягами, на которые делился каждый полк. Стяг – это отряд с неопределённой численностью пеших или конных воинов во главе с командиром и со своим знаменем (стягом).

 В полках Правой и Левой руки было по три стяга, в Большом, Передовом и Сторожевом полках по четыре, в Засадном полку пять стягов.

Тяжёлая «кованая» конная дружина Андрея Ольгердовича была определена первым стягом в полк Правой руки, «кованая» конная дружина Дмитрия Ольгердовича стягом в резерв Большого полка и была под рукой Великого Московского князя. Полк Левой руки возглавили князья Василий Ярославский и Фёдор Моложский.

Князь-воевода Боброк и князь Серпуховской Владимир Андреевич были назначены командовать Засадным полком, который был укрыт в дубраве, росшей по правому берегу Дона сразу же за наведёнными накануне мостами.

Мосты Великий князь Дмитрий Иванович велел убрать, чтобы отрезать русским пути для отступления, которое он приравнивал к бегству с поля боя. Для разрушения мостов был и другой резон. Ягайло со своей сильной конной дружиной находился где-то рядом и мог в любой момент ударить русским в тыл, воспользовавшись мостами.

Что на уме у молодого и непредсказуемого Ягайло, сильное войско которого находилось между Одоевом и Богородицком, а это в одном-двух переходах, никто не знал. Поэтому Дмитрию Ивановичу нужна была битва с войском Мамая как можно раньше, до возможного к нему подхода тяжёлой литовской конницы, а то, что эмир медлил, внушало дополнительные опасения. То ли Мамай проявляет нерешительность и неуверенность в своих силах, то ли поджидает союзников, прежде всего Ягайло, и в то же время не уверен, что они подойдут. Такая неопределённость выматывала больше, чем неминуемое сражение.

Князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи подсказали Великому князю Дмитрию Ивановичу поставить Сторожевой полк поближе к Дону и Непрядве на тот случай, если в разгар сражения Ягайло ударит с тыла, преодолев неширокие реки вброд. Отбить натиск сильной конницы Ягайло помогут водные преграды и лучники. Понеся немалые потери, ратники Ягайло либо повернут обратно, либо будут ослаблены и добиты конницей Засадного полка.

Если же Ягайло не решится вступить в сражение, то стяги Сторожевого полка будут в резерве у Большого полка и полков Правой и Левой руки.

Что касалось Рязанского князя, то Дмитрий Иванович был уверен, что Олег Иванович воздержится от союза с Мамаем. Вот и ополчение рязанское, возглавленное боярами, не задержал князь Олег и обоз с продовольствием прислал. В свою очередь, Московский князь под страхом смерти запретил своим воинам разорять рязанские деревни и сёла, а если что брать в них, то платить за то сполна.

Монтвид просил Дмитрия Ивановича дать ему хотя бы сотню конных ратников и определить в Передовой полк, где оказались его старые знакомые Никита Туча, Иван Жила и даже Прошка со своим верным псом, но получил отказ. Великий князь велел быть Монтвиду возле себя. Вот и коня подобрал князю мощного, статного и резвого, рыжей масти, словно огонь. Так и назвал его Монтвид − Огонь.

«На такой масти и кровь не будет видна», – подумал князь, направив коня рысью в сторону Передового полка. Глеб, как и полагалось слуге и оруженосцу, следовал за своим господином верхом на буланом коне.

Не слишком длинный путь от места сбора близ устья реки Воронеж, где князь побывал в начале липня (так звали июль славяне), Мамаево войско проделало за полтора месяца, надолго останавливаясь в нескольких местах на пути к месту сражения и теряя по многу времени. Да и русские рати тронулись от Коломны навстречу ордынцам лишь в конце месяца зарева, то есть августа, сделав в пути большой крюк, и перешли через Оку неподалёку от речки Лопасня, где соединились с конными дружинами Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Что же касалось пешей рати из ополченцев и обозов, то они нагнали конное войско лишь два дня назад, едва успели.

Если бы войско Мамая продвигалось быстрее или хотя бы не простаивало по нескольку дней, то ордынцы могли перебраться через Оку раньше войска Великого Московского князя и вплотную подойти к Москве. К счастью, этого не случилось, и поле предстоящего сражения было выбрано Московским князем и его воеводами.

Мамай мог отступить и обойти русское войско, но тогда ему пришлось бы переправляться через Дон, а это было бы крайне рискованно. Самое удивительное, что именно в этих местах Монтвид побывал ещё в начале лета, когда во главе небольшого сторожевого отряда останавливался на ночлег возле Непрядвы. Если поискать, то найдётся место от костра, возле которого князь беседовал с рязанским боярином Василием и получил от него в помощь проводников.

«Вот же совпадение! – невольно подумал князь. – Знак добрый!»

Миновав порядки Большого полка и многократно окликнутые дозорными, конные Монтвид и Глеб проследовали в расположение Передового полка. Однако разыскать старых знакомых среди нескольких тысяч воинов, да ещё в тумане было непросто.

Ночью Монтвид почти не спал, однако был свеж и не раз одёргивал зевавшего Глеба.

Неожиданно их окликнул знакомый голос.

Так и есть! В Передовой полк попали ростовские ополченцы, а вот и Егор, с которым ходили весной на кабанов в окрестностях подмосковного села Коломенское, где находился овеянный легендами Велесов овраг с удивительными камнями «Девий» и «Гусиный».

Теперь осень и славное подмосковное село Коломенское кажутся далёкими и недостижимыми.

– Здравствуй, князь! Здравствуй, Глеб! – улыбался Егор. – Видели вас вчера издали. Что так рано и к нам?

– Здравствуй, Егор! И тебе не спится, – нагнувшись, Монтвид похлопал по плечу ростовского ополченца, доставившего ему первое письмо от Анастасии. – Не тревожили ночью ордынцы?

– Нет, пока тихо. Вечером виднелось зарево, жгли ордынцы деревню Даниловку, да мелькали вдали отдельные всадники то ли из татар, то ли из кипчаков, потом показались пешие воины с разрисованными всяким зверьём и крестами железными щитами в рост человека. На нас посмотрели, выставили караулы и отступили, укрылись в овраге. Вчера днём, пока их не было, мы всё там облазили. Овраг неглубокий, но длинный. Верно, они и сейчас там, ждут команды. Воевода сказал, что это пехота из фрязей и прочих рыцарей и встанет она в центре сражения. Издали видно, что все укрыты с ног до головы в железные доспехи. Вооружены длинными пиками и мечами. У нас пики и топоры не хуже, только шиты короче и не у всех из железа.

– Вижу, Егор, на тебе добрая кольчуга-байдана c грудной пластиной и шлем с бармицей, да и у людей твоих появились кольчуги шлемы и мечи. Прежде таких не было, – заметил Монтвид. – Сами пластины ставили?

– Сами, – с гордостью ответил Егор. – Железо покупали на рубли, которые дал в дорогу боярин. На всех истратили четыре рубля, да рубль ушёл на харчи. Так что десять рублей ещё остались. Вернёмся – отдам Андрею Ивановичу.

– На мне кольчуга и шлем от боярина. Передал, мол, носи, поскольку сам в поход не иду. Меч от Великого князя. Остальным ополченцам мечи и кольчуги выданы тоже от Дмитрия Ивановича. В Передовом мы полку. Без шлемов, кольчуг и мечей не обойтись, – с гордостью добавил Егор, блеснув сталью своего меча, который вынул наполовину из ножен, и посетовал: – Нам бы ещё грудь получше прикрыть, да на всех не хватило железа. Вот у тебя, князь полное снаряжение, настоящий юшман– кольчужная рубашка! И шлем не только с бармицей, но и с яловцем, наносником и очёвником – пол-лица прикрывает, сразу и не узнать, – одобрил Егор доспехи Монтвида. – Опять же наплечники, наручи и поножи, и всё из железа. Верно, тяжелые?

– Тяжелые, Егор, доспехи, а ему тяжко вдвойне, – погладил Монтвид по холке коня, лоб и грудь которого защищали железные пластины на ремешках.

– У немецких рыцарей, ты их не видел, доспехи сплошь из железа. Если сшибут такого рыцаря с коня, то сам без помощи подняться не сможет. Наши доспехи намного легче. В таких доспехах можно сражаться и в пешем строю. Помни, Егор, кольчуга защитит от меча, но не от копья и стрел, так что прикрывайтесь щитами, когда ордынцы начнут вас забрасывать стрелами. В Мамаевом войске есть арбалетчики из генуэзцев – это такие фрязи. Татары, кипчаки и иные степняки мастера стрелять из лука, однако арбалетчики сильнее их. Стрелы у них короче, но целиком из железа. С близкого расстояния могут не только кольчугу, но щит пробить. В стрельбе из арбалета они большие мастера.

– Ничего, и мы им ответим стрелами! – дружно пообещали ополченцы, окружившие Монтвида и Глеба.

– Ночью, ещё до тумана, в нашем полку побывал Великий князь с воеводой Боброком и свитой из князей и бояр, но вас с ними не было, – вспомнил Егор. – Ночь была светлая, и Дмитрий Иванович осмотрел Мамаевы и наши позиции, с Боброком советовался, нас подбадривал, обещал поддержать конницей. Тут под грозные очи Великого князя приволокли пленного ордынца. Схватили его люди Игната Креня, ходившие на сторожку. Отошёл ордынец от костра по нужде, они его и скрутили. Теперь допросят и повесят. То ли узнали ордынцы о Великом князе, то ли почуяли, что он у нас, но полезли поганые к нам в темноте, вступили в схватку с нашими дозорными под командой воеводы Семёна Малика. Однако мы им всыпали! – похвастался Егор.

– Всыпали! – подтвердили настроенные по-боевому ополченцы.

– Жаль, что нас с вами не было, – пожалел Монтвид. – Ночью мы с Глебом были в полку Правой руки у князя Андрея Ольгердовича, потом побывали в дружине Дмитрия Ольгердовича.

– Слышали, что литвины пришли к нам на помощь с сильной конницей. Так ли это? – поинтересовался Егор.

– С сильной! – подтвердил князь, – Только Дмитрий с Андреем, да и я, пожалуй, уже не литвины, а русские люди. Андрей Ольгердович – князь Псковский, а Дмитрий Ольгердович привёл свою дружину из Переславля-Залесского. В княжьих конных дружинах литвинов осталось немного, в основном наши русские воины. В дружине князя Андрея – псковичи, в дружине князя Дмитрия – брянцы.

– Извиняй, князь, если спросил что не так. Будет ли сегодня сражение? Не передумают ли ордынцы? Не начнут ли тянуть время? – спросил Егор о том, что более всего беспокоило ополченцев. Всем хотелось услышать, что скажет князь, за которого посватали старшую дочь боярина Андрея Ивановича Кокорина.

– Будет! – ответил Монтвид. – Как только туман рассеется, так и начнётся. Вам, Передовому полку, зачинать битву. Тяжело вам придётся…

– Знаем, князь, что тяжело, да, видно, судьба у нас такая, – вздохнул Егор. – Просьба помочь нашим семьям, если сложим здесь головы.

– Поможем, Егор. Не оставит в беде жён и детей ваших боярин Андрей Иванович. – Сам был ратником, понимает. А вот и Никита Ереемеевич! – узнал Монтвид подходившего сотника.

– Здравствуй! – обнял сотник князя и похлопал его по плечам, укрытым доспехом. Сотник был в полном воинском облачении и в добром расположении духа.

– Что слышно? Нам зачинать сражение или же им? – спросил он у князя.

– Туман рассеется – посмотрим. Тянуть мы не станем, да и Мамай готов к сражению. Место выбрали мы, а потому у нас немалое преимущество и победа будет наша!

– В каком вы полку? – спросил сотник.

– В Большом полку при Великом князе. Просился в Передовой полк. Князь-воевода Боброк хотел назначить в свой полк тысяцким, но Дмитрий Иванович ему отказал. Велел нам с Глебом при нём быть.

– Великому князю виднее, – согласился сотник, – а нам выпала честь первыми сразиться с погаными. Помимо Орды против нас встали фрязи. Вчера их видели. Показались, а затем отошли, укрылись в овраге. Видели с дюжину конных фрязей в белых плащах с чёрными крестами. Не немцы ли?

– Они самые, тевтоны. Прибыли поддержать Мамая. Их хорошо рассмотрели Михайло Булава и Прошка ещё в Диком поле. Три недели наблюдали за Мамаевым войском. Немцы держатся вместе с фрязями, а это значит, что будут в центре с арбалетчиками и пешими воинами. У тех доспехи как у рыцарей и высокие щиты. Если встанут плотными рядами, сомкнут щиты и выставят пики, то и конной рати трудно пробить их строй. В таком случае конные рыцари отойдут и могут примкнуть к конным ордынцам. Немцев немного и они нам не опасны.

– Будут ли поединщики? – поинтересовался сотник. – Известно, кто от нас?

– Будет поединок или нет, зависит не только от нас. Если Мамай решится выставить поединщика, то от нас будет инок Пересвет. Так решил Великий князь.

– Монах, что ли, будет биться с ордынцем? – не понял Егор.

– Не простой монах, а инок и воин Пересвет! – встрял Глеб. – Видел я, как бился Пересвет с другим иноком по имени Ослябя! Бились тупыми копьями, а было это возле монастыря игумена Сергия.

– Что же у них такие имена? – удивился сотник Никита Туча. – Крещёные?

– Конечно же, крещёные. У Пересвета имя Александр, как и у князя моего, – Глеб с гордость посмотрел на Монтвида.

– Пересвет и Ослябя пришли к старцу Сергию из Брянска. Оба из бояр, оба воины. Пересвета знаю по войне с тевтонами. Вместе с князем Кейстутом отражали набег немецких рыцарей на Жемайтию. Видел бы ты, Никита, какого рыцаря завалил в поединке Пересвет! – припомнил Монтвид.

– Вот оно что! – Подивился Никита. – Если будет поединок, мы его увидим. Наш полк Передовой!

– Скажи, Никита Ереемевич, где Иван Жила, где Прошка с Воем? Должны быть здесь, в Передовом полку? – спросил Монтвид.

– Ушли поближе к Орде, разведать, что там делается. Вой с ними. Добрый пёс. Ночью учуял и загрыз ордынца. Близко подобрался поганый!

– Жаль, не увидел их! – огорчился Монтвид. – Так передавай им от нас привет.

– Как вернутся, передам. А где Михайло Булава, в какой зачислен полк? – спросил Никита Еремеевич.

– При князе Боброке. Зачислен сотником в Засадный полк, – ответил Монтвид.

– Слышали мы, что Дмитрия Ивановича нагнал посланец от отца Сергия и передал Великому князю и всему русскому воинству своё благословение. Так ли это? − поинтересовались ростовские ополченцы.

– Было от старца Сергия благословение. Дословно не скажу, но были в нём такие слова: «Да поможет тебе Бог и святая Богородица!»

– Да поможет! – послышались голоса ростовских ополченцев.

 

Пожелав ополченцам и Никите Туче в бою удачи и не прощаясь, Монтвид с Глебом объехали позиции Передового полка, вглядываясь в густой туман, скрывший расположение Мамаева войска, и повернули в расположение Большого полка, откуда доносились звуки рожков и труб. Воины заканчивали полное облачение в доспехи, отнимавшее немало времени, и выстаивались в оборонительные линии, которые указывали воеводы, тысяцкие и сотники.

Монтвид понимал, что первый и самый сильный удар примет на себя Передовой полк и потери в нём будут огромные. Переживал за своих добрых друзей Никиту Тучу, Ивана Жилу, их людей, Егора и ростовских ополченцев и вездесущего Прошку с его верным псом. Мысленно молился за их спасение…

Укачиваемый ровным шагом своего боевого коня, с которым успел сдружиться, словно с близким человеком, князь вспомнил о втором письме Анастасии. Ему его вручил два дня назад князь Дмитрий Ольгердович возле речки Березуй, где русские войска, ведомые навстречу Мамаю Великим князем Дмитрием Ивановичем, простояли три дня.

Ждали подхода князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей с конными дружинами, а также пеших воинов с обозом под командой тысяцкого Тимофея Вельяминова. С их приходом русское войско значительно окрепло и двинулось к Дону, куда, по сообщениям вернувшихся дозорных, приближалась Мамаева Орда.

С братом Дмитрием, который привёл свою дружину из Переславля-Залесского, Монтвид не виделся больше трёх месяцев, а с братом Андреем, прибывшим из неблизкого Пскова, и того больше. Едва братья пожали друг другу руки и обнялись, как Дмитрий протянул Монтвиду письмо.

– От Анастасии? – вспыхнул Монтвид.

– От неё, голубушки! Помнит, любит, ждёт тебя! От Переславля до Ростова недалеко, вот и упросила отца послать ко мне человека с письмом. Теперь тебе передаю, брат Александр Мотовило, как называют будущего зятя в боярском доме, передаю с приветом от будущего тестя.

– Тебе привет от дяди Кейстута и тёти Бируты, – похлопал Монтвида по плечу князь Андрей Ольгердович. – Поговорим в пути.

Трубач сыграл всеобщий сбор, и объединённое войско тронулось в последний тридцативёрстный переход к верховьям Дона. Монтвид убрал письмо, решив прочитать, что пишет Настенька, не на ходу, на следующем привале, и вскочил на коня.

– Ну брат, рассказывай, где сейчас Кейстут с Бирутой?

– В верной Кейстуту Жемайтии, в Россиенах. Сидит с дружиной в замке. С трёх сторон враги: тевтоны, ливонцы и Ягайло в Вильне. Лишь Псковская земля открыта князю. Но ничего, дружина у Кейстута сильная, выстоит! А как побьём Мамая, так прогоним Ягайло из Вильны и вернём Кейстуту Великое княжение. Этот поганец Ягайло бродит где-то рядом со своей дружиной, ну словно зверь. За нами крался по пятам, думали, что нападёт, однако не решился, чего-то выжидает, – добавил Дмитрий Ольгердович. − Что скажешь, брат Александр? Ты с ним встречался.

– Думаю, что всё же не решится, а вот после битвы может напасть, урвать своё, как подлый зверь, – ответил Монтвид. – Чёрт с ним, с Ягайло! – Как тётя Бирута? Здорова?

– Здорова, полна сил, по-прежнему красива и любит дядю Кейстута! – улыбнулся князь Андрей.

– Рад услышать, что они в добром здравии.

– Тебя вспоминали и батюшку твоего. Вспомнила Бирута, как лечила его от тяжкой раны, полученной в бою с тевтонами. Я возьми и спроси ведунью нашу, что с нами будет, будем ли мы живы? – признался Андрей Ольгердович.

– И что же? – затаив дыхание, спросил Монтвид.

– Долго Бирута смотрела на огонь, шептала древние молитвы, с богами говорила и молвила: «Перкунас мне поведал, что битва ордынцев с русскими произойдёт на восьмой день месяца рудсеж возле реки по имени Дон и в битве этой одержит победу Великий князь Московский…»

– Так и сказала?! – изумился Монтвид, с недоверием посмотрев на князя Андрея.

– Так и сказала. Вот же и день битвы предсказала. Сейчас шестой день, Дон и Мамай рядом, так что битва будет на восьмой день рудсежа, а у славян – сентября, – подтвердил Андрей Ольгердович.

– Верно, так и будет! Андрей мне рассказал о предсказании Бируты, – вспомнил Дмитрий Ольгердович. – Мудрая женщина, истинная волховица! Я уже и Дмитрию Ивановичу об этом рассказал. Великий князь поверил мне, а предсказание победы его прямо-таки окрылило. Так и рвётся в бой Великий князь и уповает на предсказанный Бирутой день.

– Что же ещё поведала тебе Бирута? – пребывая в сильнейшем волнении, спросил у брата Монтвид. – Будем ли мы живы: я, ты, брат Дмитрий?

– Долго смотрела Бирута на огонь, с Дыем и Перуном говорила, обернулась, вся в лице изменилась и молвила: «Будете жить, а Александра ко мне привезёте…»

– Александра, это меня? – спросил Монтвид.

– Тебя, – подтвердил князь Андрей.

– Почему же привезёте?

– Об этом Бирута не сказала, – пожал плечами Андрей Ольгердович.

– Однако главное кудесница наша сказала: будем живы, братья! – вскричал Дмитрий Ольгердович, да так громко, что вздрогнули кони, а Огонь обернул морду и посмотрел на Монтвида, да так, словно всё понимал.

«Жаль, что о тебе, мой верный конь Огонь, тётушка Бирута не знала и ничего не рассказала, – подумал Монтвид, потрепав коня по холке. − Александра ко мне привезёте. Что же хотела сказать этим тётя Бирута? – мучился Монтвид. – Неужели буду тяжко ранен, как отец?»

 

2.

 

Менее чем в полуверсте от русского Передового полка одной громадной, тумен к тумену многорядной стеной выстраивались ордынцы, выставив в центре генуэзскую и крымскую пехоту с арбалетчиками, а на флангах многочисленную конницу, перемешав ордынцев, большинство из которых составляли татары и кипчаки с черкесами, ясами, буртасами и половцами.

Вчера дозорные видели передовые отряды русского войска, подходившие к просторному травянистому полю, которое захваченные в плен жители сожжённой деревни Даниловки прозвали Куликовым.

Так это поле, на котором выпасался скот, звалось от другой недалёкой деревеньки Куликово. Деревенька эта разместилась за лесом на правом берегу Дона, и в ней расположились русские.

С севера поле ограничивалось реками Дон и Непрядва с их малыми притоками речками Смолка и Нижний Дубяк, а также густыми дубравами. К югу уже не поле, а привычная для ордынцев степь тянулась на десятки вёрст до реки под названием Красивая Меча.

Однако сражение между двумя крупными конными армиями должно было состояться там, где выстроились русские полки, там, где было тесно ордынской коннице. Русские вынуждали ордынцев дать сражение на неудобных им позициях, лишив преимущества в превосходящей коннице.

После вечернего осмотра поля, на котором предстояло сразиться с русским войском, капитан Тевтонского ордена барон фон Готфрид не сомкнул глаз в течение всей ночи. Выбор Мамаем в силу неведомых барону причин, такого неудобного для сражения места был немецкому барону непонятен. Немного прояснил ситуацию командор ди Орсини, вернувшийся с совещания, устроенного эмиром Мамаем на Красном холме, на южной оконечности Куликова поля, где был установлен его шатёр.

Вечером в расположение войск Мамая проник некий человек, назвавшийся литвином, и сообщил, что князь Ягайло «неожиданно изменил своё решение выступить вместе с эмиром и сговорился с Московским князем ударить ордынцам в тыл. За это Московский князь якобы обещал ему часть своих земель и вечный мир».

То, что сообщил перебежчик, походило на правду, поскольку Ягайло был и в самом деле непредсказуем. Несмотря на это, литвина подвергли пыткам, чтобы убедиться, что он не лжёт. Едва не замучили насмерть, но перебежчик настоял на своём, и эмир ему поверил.

«Да и нет Ягайло! Вышли все сроки, когда должна была подойти его дружина, – злился Мамай. – И князя Олега нет. Видно, сговорился с Московским князем! Ну погодите же, изменники! Завтра уничтожу войско Московского князя, а потом сожгу и Рязанское княжество, и всю Литву!»

 

Задолго до рассвета, облачившись с помощью Ганса в тяжёлые рыцарские доспехи и накинув поверх чистый, заблаговременно выстиранный белый плащ с чёрным тевтонским крестом, Готфрид поднялся с помощью оруженосца на прикрытого доспехами боевого коня и уселся в седло. Ощутив тяжесть закованного в броню седока, Одер обернул морду и тоскливо посмотрел на барона.

 – Что не весел? Чего тебе? – спросил Готфрид, похлопав коня по гриве. – Впереди трудный день. Не только от меня, но и от тебя зависит, доживём ли мы до следующего вечера.

Одер словно понял барона, и дрожь пробежала по его огромному тёплому телу.

– Долой страх, мой верный друг! Будь смелее, Одер, я с тобой! – ободрил коня Готфрид, наблюдая за своими невыспавшимися рыцарями, которые торопливо облачались в доспехи, лица их были серыми, помятыми и хмурыми.

– Веселее, рыцари! – крикнул им Готфрид. – Сегодня наш день!

К Готфриду подъехали английские рыцари – сэр Фог с оруженосцем Джоном и француз де Круа, все в тяжёлых доспехах, под которыми прогибались спины рослых коней, отобранных из бесчисленных табунов, выпасавшихся в степях Крыма.

– Вот и солнце взошло, − указал Фог на красный диск, поднимавшийся на востоке. – Ну и туман, прямо как у нас в Йоркшире! Предлагаю проехать вдоль фронта и осмотреть русские порядки, пока тихо и не взялись за луки застрельщики. Я слышал, что сарацины отличные лучники, метко бьют с коней на полном скаку и от этого стрелы летят значительно дальше. Вот и посмотрим, чем на это ответят русские.

– Не лучше ли поручить обстрел русских позиций арбалетчикам сеньора Дрего? – заметил рыцарь Жак де Круа, у которого давно спала опухоль, а подрумянившееся на солнце лицо выглядело вполне благопристойно, да и с желудком наладилось. Очевидно, помогло вино, которое, к сожалению, закончилось и бочку пришлось бросить на обочине растоптанной десятками тысяч копыт и изрытой колёсами тысяч телег широкой полосы, протянувшейся по степи на сотни вёрст, которую ордынцы называли Муравским шляхом.

От устья реки Воронеж, где простояли более трёх недель, поджидая отставшие отряды и обозы, добирались до этих мест ещё две недели, потом опять стояли, дожидаясь по слухам союзников: Литовского князя Ягайло и Рязанского князя Олега. Ни того ни другого так и не дождались, потеряв много времени. Наступила осень, и заметно похолодало.

Опытные военачальники из ордынцев предлагали эмиру Мамаю испытанную тактику ведения боевых действий − нападать на русских крупными конными отрядами и засыпать стрелами, нанося каждодневный урон.

Однако Мамай отказался от такой тактики, поскольку его подталкивали к решительным действиям советники кредиторов, отправившиеся в поход, чтобы наблюдать за результатами военных действий. В поход были вложены огромные средства, и кредиторы через своих представителей давили на эмира, требуя скорой безоговорочной победы.

Кредиты, полученные от итальянских, греческих и иудейских кредиторов следовало возвращать, и с немалыми процентами, а для этого нужно было изъять все ценности в захваченных русских городах, сёлах и деревнях, включая пленников, которых следовало продать до наступления зимы.

Ровной цепочкой, строго соблюдая положенные интервалы, конные рыцари проскакали под своим высоко поднятым штандартом вдоль фронта выстраивавшейся в боевые порядки пехоты и арбалетчиков, где наводили порядок капитаны Дрего и Коста. Генуэзцы горячо приветствовали немецких рыцарей и их капитана барона фон Готфрида. Крымская пехота, состоявшая из армян, караимов и греков, приветствовала рыцарей сдержаннее.

– Нам бы тысячу таких воинов! – воскликнул Дрего, любуясь рыцарями Тевтонского ордена, их отличными доспехами, белоснежными плащами с чёрными крестами, а также рослыми лошадьми с аккуратно подрезанными и расчёсанными гривами и хвостами.

Хорошо обработанные конские копыта были подкованы опытными кузнецами, причём каждое копыто имело свой знак, и по отпечаткам, оставленным на влажной земле, можно было узнать имя рыцаря. Такие подковы рыцари Тевтонского ордена привезли с собой вместе с доспехами и оружием.

По краям выстроившегося Мамаева войска сгруппировались конные ордынские тумены, в которые были включены и столь ненавистные барону Готфриду черкесы. Вот и сейчас они встретили рыцарей яростным свистом и проклятиями, которых, к счастью, немцы не могли оценить.

Готфрид посмотрел налево, и ему показалось, что на него смотрит ненавидящими глазами черкесский князь, муж пронзившей себя кинжалом Айшет…

Барон часто вспоминал свою наложницу, которой ему так не хватало. Увы, вспоминал чаще, чем плодовитую супругу, которая, вероятно, уже разродилась ещё одним, а то и двумя детьми, пополнив род Готфридов, и теперь, страдая от отсутствия мужа, вполне возможно, предавалась тяжким грехам с холопами, не способными отказать баронессе в её прихотях.

Барон Фог догнал Готфрида и поравнялся с ним:

– Сэр Готфрид, как вы думаете, кто первым начнёт сражение?

– Думаю, что мы, вернее, эмир Мамай, – ответил барон.

– Резонно, – согласился англичанин. – Туман рассеется часа через два-три, и мы увидим русских. – Не убедить ли вашего друга капитана Дрего пощекотать им нервы стрелами из арбалетов? Думаю, что русские ближе полёта стрелы.

– Сэр Фог, капитан Дрего опытный командир, и он сам решит, когда ему действовать, если, конечно, раньше не последует приказ от командора, − не скрывая раздражения, остановил англичанина Готфрид.

Их нагнал Жак де Круа, облачённый в шёлковый голубой плащ и с роскошным щитом, расписанным яркими цветами. Тут и чёрный единорог, и ярко-красный крест, и синие с белыми лилии. На шлеме французского барона красовались пышные белые перья неведомых Готфриду экзотических птиц, очевидно более редких, чем павлины. Хотелось спросить, откуда они, но Готфрид сдержал себя. Словом, француз был красивым рыцарем, способным вызвать восторженные возгласы дам на пышных рыцарских турнирах.

– Сэр Готфрид, как вы думаете, в каких рядах мы будем сражаться? Неужели рядом с сарацинами, от которых разит чёрт знает чем. Я прямо-таки задыхаюсь от вони!

– Терпение, мой друг! Проявите терпение! Нас здесь вместе с моими рыцарями и оруженосцем сэра Фога всего пятнадцать человек. Отряд слишком мал, чтобы действовать самостоятельно. Так что пойдём в атаку вместе с ордынцами. Лучше с татарами или половцами, и упаси Бог от черкесов!

– Понимаю, сир, почему вы недолюбливаете черкесов, – пробурчал барон Круа, слышавший историю о черкешенке, которая был наложницей немецкого барона. Черкесы и ясы французу нравились больше, чем другие сарацины. Их мужественные лица напоминали Круа французов из южных провинций, к тому же кавказцы мылись чаще, чем степняки, и от них дурно не пахло.

– Сэр Готфрид, как вы оцениваете ситуацию, в которой мы оказались? Мне кажется, что эмир Мамай выбрал для сражения не лучшие позиции, – поинтересовался мнением немецкого рыцаря англичанин. – Здесь тесно, негде развернуться коннице, которой у Мамая абсолютное большинство. И хоть ордынская конница во многом уступает европейской, но их очень много.

– Я довольно негативно оцениваю и ситуацию, в которой мы оказались, и место предстоящего сражения, – признался Готфрид. − Остаётся лишь уповать на Господа бога, который должен даровать нам победу над вероотступниками и еретиками.

Неожиданно над ними послышался свист, напоминавший звук стаи пролетавших стрижей, и рыцари задрали головы вверх. В сторону русских летели сотни стрел.

«Кажется, началось!» – подумал барон. Однако, ошибся: стрелы быстро иссякли, и русские, у которых имелись мощные луки, не ответили. Очевидно, расстояние до их рядов всё-таки было велико, а терять стрелы на ответный залп русские не хотели.

Туман, по-прежнему ничего не видно в сотне шагов.

 

3.

 

К одиннадцати часам утра туман наконец рассеялся, и в свете великолепного солнечного дня противники увидели друг друга.

В первом конно-пешем ряду длинной фаланги, растянувшейся на две версты, выстроились лучшие воины из всех туменов, в дорогих доспехах с поднятыми кверху пиками с флажками и бунчуками, конскими хвостами, прикрепленными к древкам копий.

В центре, словно желая показать, что не только ордынцы, но и христианские рыцари пришли в русские земли сражаться с еретиками, которыми истые католики полагали православных христиан, выстроилась прикрытая высокими щитами, разрисованными эмблемами и гербами, прославленная генуэзская пехота с яркими флажками на пиках и знамёнами с латинскими крестами.

Среди них дюжина конных рыцарей в белых плащах с чёрными немецкими крестами, с флажками и штандартами Тевтонского ордена на длинных пиках, далее ряды из разнородной крымской пехоты.

Сидя верхом на своём крупном боевом коне, капитан Тевтонского ордена рыцарь барон Адольф фон Готфрид придирчиво свысока рассматривал первую шеренгу разноплемённого и красочного Мамаева войска.

В одном строю с генуэзской пехотой и арбалетчиками грозные чёрно-белые немецкие рыцари, а также английский рыцарь сэр Фог и француз Жак де Круа выглядели великолепно, и сердце барона фон Готфрида наполнилось гордостью.

Куда-то, хоть и на время, исчезла обычная перед сражением нервозность. Рассеялись, хотя и ненадолго, извечные опасения, что противник вдруг окажется сильнее и этот день, не дай Бог, может стать для капитана ордена последним…

Взгляд Готфрида скользил по шеренгам крымских наёмников. Напрягая зрение, он узнавал знакомые лица. Вот едва не дезертировавшие в пути сыновья купца из Кафы Давид и Ашот, жалкий вид которых вызывал у барона брезгливость и раздражение.

«Зачем же их поставили в первую шеренгу? – подумал он. – Неужели поблизости не нашлось других достойных воинов?»

Черкесы, которых Готфрид не только ненавидел, но втайне опасался их мести, находились далеко на правом фланге, и черкесского князя он не разглядел, как ни вертел головой, укрытой тяжёлым шлемом с поднятым забралом. Вернув голову в исходное положение, барон вновь окинул взглядом расставленные строгими прямоугольниками русские полки, между которыми было довольно много свободного пространства.

«Это для нашей конницы. Неужели русские не понимают, что, встань они, как ордынцы, одной стеной или фалангой, как такое построение называли во времена Александра Македонского, конница не смогла бы обойти их с тыла и ударить по наименее защищённым местам? – подумал Готфрид. – Нет, здесь что-то не то, – тут же спохватился он. – Московский князь что-то задумал. Неужели он оставил проходы между полков для своей конницы, будучи уверенным, что русская конница сильнее ордынской?»

Лазутчики донесли, что два дня назад к войску Московского князя подошли отряды тяжёлой конницы родных по отцу братьев Великого Литовского князя Ягайло, князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Не для их ли конных отрядов оставлены проходы между русскими полками?

Готфрид знал силу тяжёлой литовской или русской конницы, ни в чём не уступавшей тевтонской и превосходившей ордынскую.

«Вот же как у них всё там запутано, у этих Гедиминовичей! – мысленно возмутился Готфрид. – Ягайло обещал выступить на стороне Мамая, однако затаился где-то рядом и выжидает, в то время как его кровные братья будут сражаться на стороне Московского князя. Чего выжидает коварный Ягайло? Неужели прав перебежчик, который, несмотря на пытки, подтвердил возможность удара Ягайло по Мамаю в случае его поражения и победы русских?»

От таких перспектив становилось не по себе…

Немалое расстояние не позволяло как следует рассмотреть передовые линии ближайшего русского полка. Бросалось в глаза, что среди русских не было такого многоцветья и разнобоя. И флажков у русских меньше, и щиты не так разрисованы. Больше серого цвета железа и стали. Лишь вдали, за Передовым полком, где русские сосредоточили основные силы, пламенело огромное красное знамя с ликом Христа, осенявшее Великого Московского князя, золочёные доспехи которого сияли в лучах разорвавшего туман солнца.

 

Внезапно от ордынцев отделился конный отряд в полсотни легковооружённых всадников и промчался на расстоянии в сотню шагов от Передового полка. Быстро выхватив из-за спины луки и стрелы, всадники в бараньих малахаях и кафтанах-тегиляях, по виду кипчаки, не целясь, обстреляли русских воинов и помчались к своим туменам, уклоняясь от ответных стрел.

Стрелы попадали на Передовой полк. Вскрикнул от боли раненый воин, рядом с Прошкой упал замертво юноша, поражённый в шею. Остальные стрелы не причинили русским вреда, а ответные не догнали ускакавших ордынцев.

По рядам Передового полка прокатилось волнение. Несколько нетерпеливых ратников вырвались из строя, размахивая мечами и боевыми топорами.

– Пора поганой орде кровь пустить! – размахивая огромным топором, ревел здоровенный рыжий мужик, которому не удалось подобрать ни по росту, ни по ширине груди кольчугу и латы. Не было на нём и шлема.

Сотники попытались вернуть их в строй, но те не подчинились. С дикими криками навстречу им уже бежала дюжина ордынцев, размахивая кривыми мечами. Русские и ордынцы налетели друг на друга, смешались с яростными криками и воплями, засверкали мечи и топоры…

– Бей гадов! – воскликнул Прошка и рванулся было своим на помощь, да только удержал его Никита Туча и пнул в бок оскалившегося Воя.

– Куда лезешь, парень! Остынь! – кернул сотник Прошку в строй, за ним вернулся Вой и зарычал, обратив морду в сторону малой сечи, за которой внимательно наблюдали с двух сторон, подбадривая своих бойцов свистом и криками.

Недолго длилась яростный бой, и вот среди тел, устлавших землю, остался лишь один могучий боец с огромным окровавленным топором. Помахал им, пригрозив ордынцам, и не спеша с достоинством вернулся в строй.

Дошёл, покачиваясь, обронил топор и, весь израненный, осел на остатки вытоптанной травы. Земляки его подхватили под руки и поволокли в тыл.

– Кто он? Откуда? – спросил у сотника Прошка.

– Из ополченцев. Вроде как с Белого озера. Много здесь собралось всякого люда, – ответил Никита Туча.

– Ура! Ура! – прокатилось по рядам.

– Смотри, Прошка, князь Великий пожаловал к нам! – воскликнул сотник. – С ним князья и бояре, а вот и князь Монтвид с Глебом возле Великого князя.

– Ура! Ура! – закричал Прошка вместе со всеми и, глянув в сторону ордынцев, толкнул сотника: – Гляди!

На поле, разделявшем ордынцев и русских, появился верхом на вороном коне могучий ордынец в малахае вместо шлема и в чёрных доспехах из кожи буйвола, с крупными бляхами на груди и спине. В левой руке щит, в правой руке длинная пика с толстым древком и тяжёлым наконечником.

– Никак поединщик! – ахнул сотник.

Ордынец приблизился к русским рядам и стал грязно ругаться, размахивая громадной пикой.

– Ругается, сволочь, грязными словами! Матерей и отцов наших позорит! – разобрал кое-что Никита Туча. – Вызывает на бой русского ратника. Грозит, что сбросит любого на землю, растопчет могучим конём.

– Кого же он вызывает? – спросил Прошка.

– Не тебя, парень. Сейчас увидим.

Шеренги расступились, и, миновав первую линию Передового полка, на поле выехали несколько конных ратников из тех, что прибыли вместе с Великим князем. Среди них был князь Монтвид.

– Пересвет! – пронеслось по шеренгам.

В одном из всадников брянские ополченцы узнали своего земляка, по слухам ушедшего в Москву, а далее в монастырь. И вот он сам уже не инок, а воин в шлеме и добротных доспехах, на мощном боевом коне! В руках щит и пика, только тоньше и много короче, чем у ордынца.

– Посмотри, брат Андрей, на этого петуха. Ишь, как раскудахтался! – обратился Пересвет к Ослябе. – Придётся его ощипать!

Монтвид, сопровождавший на бранное поле поединщика от русского войска, взглянул на суровое лицо Александра Пересвета, пожелавшего сразиться с могучим ордынцем. Внешне ничто не выдавало в иноке волнения – красивое, благородное, полное достоинства русское лицо с густой окладистой бородой.

Благословлённый отцом Сергием, монах и воин добровольно шёл на смертный бой с одним из лучших воинов эмира Мамая. Потрясая огромной пикой, поединщик в малахае продолжал хулить русских и извергать на них проклятья.

Князь вспомнил поход против Тевтонского ордена, где в поединке с рыцарем отличился ратник Пересвет. Молчаливый немец, назначенный в поединщики своим командором, хоть и был закован в броню, но не столь велик и самоуверен, как громадный и наглый ордынец, продолжавший глумиться над русским воинством, понося его самыми грязными словами.

Монтвид перехватил тревожный взгляд Пересвета.

– Вот что, князь, – тихо молвил он, снимая шлем. – Помоги снять юшман.

– Снять доспехи? Зачем? – удивились Монтвид и окружавшие их бояре, все в пластинчатой или чешуйчатой броне.

Не дожидаясь помощи, Пересвет принялся стягивать с себя доспех, и Монтвид поспешил ему на помощь, спросив:

– Зачем?

– Видишь, князь, какая у него пика?

– Вижу, очень длинная пика, – не понял вопроса Монтвид.

– Своей пикой я его не достану, поскольку моя коротка, а иной рядом нет. Собьёт он меня с коня своей длинной пикой и растопчет. Помогай, князь, живее! Время не ждёт! – попытался улыбнуться Пересвет. – Так легче будет и мне, и моему коню! – уже иным, бодрым голосом воскликнул он, сбрасывая с себя железо, под которым осталась лишь чёрная монашеская ряса, подпоясанная ремешком. Однако шлем на голову Пересвет вернул, коня пришпорил и рванул навстречу поединщику, выбранному ордой.

– Эй, чёртов сын немытый! Жиром намазанный, солью посыпанный! Довольно бахвалиться и браниться! Пришпорь поскорей коня и скачи навстречу своей смерти! Зачнём сражение-поединок! – прокричал противнику Пересвет.

– Ха-ха, урус! Зачем снял свой юшман? Сейчас проткну тебя насквозь, насажу на пику, как на иглу муху! – зарычал в ответ ордынец, уродуя до неузнаваемости русские слова и расправляя свои длинные усы. − Готовься к смерти, урус! Я иду!

Ордынец сдвинул подальше на затылок свой малахай из дорогого меха, обнажив бритую голову с чупруном, опустил пику на уровень груди, пришпорил коня и поскакал навстречу мчавшемуся на него Пересвету.

«Сейчас сшибутся!» Затаив дыхание, смотрели на поединщиков русские и ордынцы, не понимая, зачем русский воин вдруг скинул с себя доспехи.

Великий князь с конвоем пробивался сквозь плотные ряды ратников Передового полка, желая получше рассмотреть, как это случится. Не успел. Ордынец и Пересвет налетели друг на друга, и, ломая пики, оба вылетели из сёдел. Боевые кони ударились грудь о грудь, поднялись на дыбы, пытаясь друг друга сбить и укусить, заржали и разбежались…

Все, кто увидел, как это случилось, ахнули, а Монтвид наконец-то понял, зачем Пересвет снял доспехи. Длинная пика ордынского поединщика насквозь пронзила тело инока, и пика умирающего Пересвета, удержавшегося несколько драгоценных мгновений в седле, достала до противника, поразив его в сердце.

«Боже! Как же я об этом не догадался!» – потряс князя бессмертный подвиг Пересвета.

Строй сломался, и с десяток русских ратников побежали к павшему Пересвету, насквозь проткнутому обломком пики, спеша вынести тело героя с поля брани. Туда же устремились ордынцы за телом своего батыра Челубея, которого они звали иначе − Темир-беем.

 

Монтвид склонился над телом русского героя. Пересвёт был мёртв, и Ослябя закрыл ему глаза. Воины обнажили головы, кто-то шептал молитву. Вдруг послышались волшебные звуки гуслей и знакомый юный голос. Монтвид узнал его. Пел Иван, Дарьин сын.

 

О светло-светлая

И украсно украшена

Земля Русская!

И многими красотами

Удивлена еси:

Озёры многими

Удивлена еси,

Реками и кладязьми

Месточестными,

Горами крутыми,

Холмами высокими,

Дубравами частыми,

Полями дивными,

Зверьми различными,

Птицами бесчисленными,

Городами великими,

Сёлами дивными,

Домами церковными

И князьями грозными,

Боярами честными,

Вельможами многими!

Всего еси исполнена

Земля Русская,

О православная

Вера христианская,

Правь!

 

Монтвид взглянул на Ивана Жилу. Суровый ушкуйник смахнул набежавшую слезу – так растрогала его песня рязанского юноши из дальней деревеньки, которой, быть может, уже и нет – сожжена, уничтожена проходившей мимо ордой...

– Как же он оказался здесь? – удивился князь. – Ведь я услал его в Сторожевой полк.

– Сам прибежал ночью с гуслями, хочет быть рядом с нами. С Прошкой сдружился, хочет с ним воевать, – с виною в голосе ответил Жила и откашлялся в бороду.

– Знаешь ведь, что здесь будет? – напомнил ушкуйнику Монтвид.

– Знаю, князь, – ответил Иван Жила. – Как не знать. Пришло время грехи искупать. Ляжем мы здесь…

– Все твои люди с тобой?

– Все, князь, все, с кем ушли из Сарая. Не только русские люди, но и черемисы – Роткай и Юваш, и черкес Асмет, зовём его по-русски Митяем.

– А нас по-русски зовут Иван и Родион! – представились князю знакомые по походу в Дикое поле Юваш и Роткай.

– Мы теперь не черемисы, мы теперь русские! – с гордостью добавил Юваш и помахал топором. – Будем сегодня рубить и резать орду!

– Князь, забери гусляра с собой. Жаль, пропадёт парнишка. Голос-то у него какой! – попросил Монтвида Иван Жила.

– Нет, я останусь! – Запротестовал Иван, Дарьин сын. – Буду биться с ордой вместе с Прошкой и Воем, вместе со всеми!

– Княжеские приказы не обсуждают, их исполняют! – возмутился Жила, схватил в охапку гусляра, на котором из доспехов был лишь старый шлем, и передал сидевшему в седле Глебу. – Держи его крепче, и поспешайте за Великим князем. Время быть ему возле знамени да отдавать команды полкам. Пора и нам браться за ратное дело!

Тут же появился молодой боярин в богатых доспехах и передал Монтвиду приказ Великого князя: «Не отставать! Быть рядом!»

Монтвид взглянул на червлёное русское знамя с вышитым золотой нитью Спасом Нерукотворным, затем перевёл взгляд на далёкий Красный холм, где виднелся шатёр Мамая, и все трое поскакали вдоль фронта Передового полка. Всадники рассчитывали свернуть вправо и нагнать Великого князя с его конной свитой.

Глеб посадил Ивана-гусляра впереди седла и крепко прижимал к себе, чтобы юноша не сорвался, когда лошади пошли галопом.

– Прошка! Куда же ты запропастился, чертёнок этакий! – спохватился Иван Жила, который и Прошку хотел отправить подальше от Передового полка, да было уже поздно.

От орды отделился конный тумен и устремился на ощетинившийся пиками Передовой полк. Тут уж не до князя и ни до юного гусляра, ни до вездесущего Прошки, который оказался вместе с верным Воем возле сотника Никиты Еремеевича и ростовских ополченцев. Слышал крик ушкуйника, было заметался, однако уже не пробиться.

Ратники сомкнулись, выставили пики, ожидая удара ордынской конницы.

– Не робей, ребята! – поучал сотник ополченцев. – Уприте пики в землю и правьте в грудь лошади. Пики против конницы – оружие грозное! Видели, как Пересвет завалил пикой этакого быка? Налетит конь на пику, проткнёт она его, а ордынец вывалится из седла прямо на вас. Тут и бейте его топором или мечом, не давайте очухаться! Не робейте, ребята, наша возьмёт!

Сверху посыпались стрелы, от которых русские воины прикрылись щитами. Начиналась великая битва разноплемённого воинства Востока и Запада с ратниками объединившейся Святой Руси.

 

4.

 

Заволновался строй генуэзской и крымской пехоты. Воины в тяжёлых доспехах неохотно расступались, поднимая пики, сдвигая щиты и пропуская группу всадников, среди которых барон Готфрид узнал по флажку-штандарту закованного в броню командора ди Орсини, пробиравшегося в сопровождении двух адъютантов в первую шеренгу, где выстроились конные рыцари Тевтонского ордена.

– Ожидается ли атака русской конницы? Двинемся мы вперёд или русские отойдут, не приняв боя? – посыпались вопросы со стороны пехотинцев в адрес командора.

Командор молчал, закрыв лиц забралом, однако один из сопровождавших его адъютантов, державший штандарт в левой руке, ответил:

– Ожидается атака нашей конницы, а вы двинетесь следом за ней!

– Как скоро начнётся атака конницы?

– Уже начинается!

И в самом деле, послышались звуки сигнальных труб и грохот барабанов. Пехоту заставили расступиться, пропуская вперёд конницу, которая быстро накапливалась перед фронтом для атаки на ближайший русский полк.

– Сеньор Готфрид! Капитан! – подняв забрало, обратился к Готфриду командор. – Не желаете присоединиться к атаке конницы эмира Мамая?

– Охотно, сеньор Орсини! – согласился Готфрид, поскольку оставаться в стороне для рыцаря было унизительным. ‒ Мы будем сражаться в первых рядах!

– В первых рядах уже не получится. Вас опередили. В атаке примут участие татары, буртасы и черкесы.

‒ С богом, капитан Готфрид! Надеюсь, что русские не выдержат нашего удара и побегут. Действуйте решительно! Будьте безжалостны! Помните, сеньор Готфрид, сам Папа благословил нас в поход против еретиков! И ещё, капитан, не могли бы вы откомандировать в моё распоряжение одного из ваших рыцарей?

– Сеньор Орсини, у меня их не так уж и много, но я готов пойти вам навстречу.

– Сир, – опередил Готфрида барон де Круа. ‒ Я готов поступить в ваше распоряжение. Мой конь, кажется, захромал, и не сможет поспевать за остальными.

– Сеньор Круа, вы подчиняетесь лично мне, и я не возражаю, хотя вы лишаете себя возможности принять участие в сокрушительной атаке одного из лучших туменов, который сформировал сам эмир Мамай. Он будет наблюдать за ходом сражения с высоты холма, который досыпали за прошедшую ночь. Бог даст, смените коня и наверстаете упущенное в преследовании русских!

– Конь у него захромал, – буркнул в пышные усы Ричард Фог, осуждая уловку струсившего француза. – Видно, у него опять расстроился желудок…

Однако его высказываний никто не услышал, а Круа тут же покинул строй и присоединился к свите командора.

«Струсил», – подумал Готфрид о французе. Впрочем, и сам капитан Тевтонского ордена испытывал подобное чувство, боясь себе в том признаться – не дай бог, догадаются подчинённые, скрывшие лица под опущенными забралами.

Этот поход и эта война не походили на те войны, в которых прежде участвовал барон фон Готфрид. Во-первых, поражали громадные равнины, немыслимые в Европе. Во-вторых, пустынность этих плодородных территорий, практически лишённых населения.

Здесь не было городов, а редкие деревеньки, сжигаемые во времена ордынских набегов на Русь, были настолько малы и бедны, что практически не меняли картины этой населённой зверьём и птицей степной пустыни, которую прорезали многоводные, полные рыбы реки, текущие с севера на юг.

Просто не верилось, что рядом с этим полем, на котором разворачивается грандиозное сражение, протекает та же река, впадающая через тысячу миль в Сурожское море, а оттуда уже рукой подать до гостеприимных генуэзских городов-колоний.

В последние дни войско эмира Мамая продвигалось по территории Рязанского княжества, которое являлось частью Руси, и деревни стали встречаться чаще, однако при приближении орды их жители разбегались, укрываясь в лесистых балках, угоняя с собой скот.

В деревеньках оставались лишь старики и старухи, на которых ордынцы срывали злобу: жгли бедные избы, отбирали спрятанное зерно, подвергая стариков изощрённым пыткам. Многие предпочитали смерть, отказываясь указать место, где укрыто зерно нового урожая. То же зерно, которое удалось отыскать, скармливали лошадям, начинавшим жиреть от такого обильного корма.

Взять, кроме зерна, репы и сена, в убогих, многократно разоряемых деревеньках, было нечего. Не было и молодых женщин, с которыми могли натешиться изголодавшиеся за время похода ордынцы и их союзники, а тех, кого удалось отловить при прочёсывании местности, не хватало. Свирепые степняки жестоко терзали несчастных, и редкие женщины выживали или не сходили с ума после их «свирепых ласк».

Немцы в таких оргиях не участвовали, а Готфрид наливался яростью при виде того, что вытворяют узкоглазые, плосколицые и немытые степняки со светловолосыми и светлоглазыми женщинами, ничем не отличавшимися от немок. Однако что он мог поделать…

Но вот поход подходит к концу. Впереди многочисленное и хорошо вооружённое русское войско, которое не намерено отступать. Поединок, только что разыгравшийся на глазах барона, произвёл на него огромное впечатление. Он видел тело русского воина, насквозь пронзённое длинной ордынской пикой, который, умирая от чудовищной раны, нашёл в себе силы одолеть противника, поразив его в сердце.

«Что, если и остальные русские воины будут сражаться с таким же мужеством и, умирая, забирать вместе с собой противника?» От таких мыслей барону становилось не по себе.

 

5.

 

– А ну, Михайло, живо снимай доспехи, мои наденешь! – приказал князь, едва конные тумены помчались с гиканьем и свистом на Передовой полк под вой ордынских труб и грохот барабанов.

Издали передовые всадники на вороных конях и в доспехах из кожи буйвола с железными бляхами казались чёрной тучей, способной смести всё на своём пути.

– Как можно, Дмитрий Иванович? – растерялся боярин Михайло Бренок, состоявший в свите Великого князя.

– Снимай! – повторил князь и стал стягивать с себя великокняжеские золочёные доспехи.

Не понимая, что происходит, крепкие молодые бояре-телохранители из княжьего конвоя принялись помогать Дмитрию Ивановичу и Бренку переодевать доспехи.

«Что же он, неужели как Пересвет?» – подумал Монтвид, принимая от князя щит и меч.

– Ты, брат Александр, будь со мной! – велел он Монтвиду. – Так наказал мне игумен Сергий. Видно, понравился ты ему.

– Великий князь, негоже тебе сражаться простым воином. Место твоё здесь, под знаменем, – пытался образумить двоюродного брата прискакавший князь Серпуховской Владимир Андреевич.

– А ты как здесь оказался? – возмутился Дмитрий Иванович. – Твоё, брат, место в Засадном полку, рядом с Боброком! Немедленно вернись! Если погибну, станешь вместе с Вельяминовым командовать вместо меня, – велел Великий князь князю Серпуховскому.

– Жаль, что не поспел ты, брат, не видел, как геройски погиб Пересвет! Если все будем так биться, то победа будет за нами! – сверкал глазами Великий князь, которого до глубины души потряс подвиг инока Пересвета.

– Да как же я скажу русским воинам: братья, встанем крепко на врага, а сам останусь сзади, скроюсь за их спинами? Не могу я сделать так, не могу таиться и скрывать себя! Хочу как словом и призывом, так и ратным делом показать себя! – С такими пламенными, идущими от сердца словами, рвался в бой Великий князь.

– За мной! Ур-ра! – воскликнул он, и следом за Дмитрием Ивановичем поскакали к Передовому полку Монтвид с Глебом и великокняжеский конвой из двенадцати отобранных им бояр, все в крепких пластинчатых доспехах и шлемах со стальными личинами, полностью закрывающими лицо.

 

Егор и четверо ростовских ополченцев, выживших вместе с ним после яростной конной атаки, держались вместе, добивая топорами сбитых с лошадей ордынцев. По земле, давя своих и чужих, катались тяжело раненные пиками лошади, добивали и их, жалея – вот бы таких славных коней на пахоту или в сани, в телеги!

От пик остались лишь обломки, зато стальные топоры разрубали ордынские доспехи из уложенной слоями кожи буйвола, вышибая искры из железных блях. Рубили врагов русские мужики, словно лес валили или разделывали бычьи туши. Тяжёлый топор, да под русское «Эх!», грозен и беспощаден в натруженных мужицких руках.

Ордынцы, лишившиеся сознания при падении на землю, умирали без звука, те же, кто был ранен или не смог подняться, визжали, словно забиваемые свиньи, а беспощадные топоры разрубали с жутким хрустом вражеские доспехи и кости….

И всё-таки основная масса конных ордынцев прорвалась в тылы Передового полка, рассекла его на части и уничтожала, разворачиваясь в лавину, готовую наброситься на Большой полк, где возле знамени в окружении воевод восседал на крупном боевом коне боярин Михайло Бренок в золочёных доспехах Великого Московского князя.

Егор утёр пот и огляделся. Едва ли не всё пространство, которое недавно занимал Передовой полк, было усеяно телами погибших и тяжелораненых ордынцев и русских. Левее, шагах в пятидесяти, где стояла сотня Никиты Тучи, не был заметен ни единый воин, который мог подняться на ноги. Лишь кое-где шевелились раненые и доносились стоны. Правее, где сражался ушкуйник Жила со своими товарищами, продолжалась схватка с генуэзской пехотой, которая сменила конницу. Там же оказались и Прошка с Воем.

Вой отличился при атаке ордынской конницы тем, что крутился между лошадиных ног, вгрызаясь в животы коней, которые ревели от нестерпимой боли и опрокидывались, норовя сбить или раздавить свирепого пса. Прошка же не терялся и бил топором по ордынским головам. Каким бы крепким ни был шлем, но от двуручного удара тяжёлым топором раскалывалась вместе с ним и вражеская голова.

Убедившись, что Прошка жив, Егор утёр рукавицей пот и поднял топор, чтобы обрушить его на поднимавшегося с земли ордынца. Вдруг он почувствовал острую боль в груди, закачался и рухнул замертво, пробитый стальной стрелой, выпущенной из генуэзского арбалета.

Град стрел обрушился на остатки Передового полка, добивая русских воинов. Прикрылся от стрел большим трофейным щитом ушкуйник Иван Жила ‒ однин из последних ратников Передового полка. Вот уже и Воя пробила стальная стрела, и пёс затих, уткнувшись мордой в брюхо павшего коня.

«А где же Прошка?» – выглядывая из-за щита, крутил головой ушкуйник. Не успел разглядеть бедового парня, вскочившего на потерявшего седока вороного ордынского коня. Не увидел Иван Жила Прошку, поскакавшего следом за остатками потрёпанного тумена, смешавшегося со свежей конницей из резерва эмира Мамая, наблюдавшего за ходом сражения с вершины досыпанного за ночь и обложенного дёрном Красного холма. Стальная стрела, выпущенная из арбалета, поразила Ивана Жилу в голову и, выронив топор, ушкуйник осел на землю…

Прошка выл от отчаяния. Пали все его боевые друзья-товарищи: Глеб с ростовскими ополченцами, ушкуйник Жила со своими людьми, сотник Никита Туча и его ратники, Вой…

На смену отчаянию пришла ярость. В правой руке меч, доставшийся от павшего сотника Никиты, левая рука правит трофейным ордынским конём. Впереди русский конный отряд, отделившийся от Большого полка. Ратники в добротных доспехах и шлемах с личинами мчатся навстречу ордынцам. Мечи наголо, слышно раскатистое русское «ур-ра!».

Среди русских всадник на ярко-рыжем коне, лица не видно, но конь похож на Огнича. Рядом с ним на буланом коне другой ратник.

«Неужели Монтвид с Глебом?» – пронеслось в сознании Прошки. Догнал ордынца и полосанул мечом поперёк спины. Слетел ордынец коню под ноги, за ним слетел другой. Прошка возликовал и погнался за всадником в белом плаще с чёрным крестом, признав в нём тевтонского рыцаря из тех, которых видел на Муравском шляхе. А вот ещё тевтоны, смешавшиеся с ордынцами. Их было с десяток. Скакали навстречу русскому конному отряду.

Вот русские и ордынцы сбились и перемешались. Замелькали прямые русские и кривые ордынские мечи. На помощь русским от Большого полка мчался ещё один конный отряд, в то время как правый фланг ордынской конницы уже врезался в боевые порядки Большого полка на левом фланге, и закипела яростная схватка русской пехоты и ордынской конницы.

Сдюжила пехота, отскочили, отступили от неё ордынцы и помчались вдоль фронта, неся большие потери от русских стрел. Обошли Большой полк с левого фланга и с ходу вступили в бой с полком Левой руки, угрожая опрокинуть его и истребить, как Передовой полк.

В это же время на правый фланг русского войска, на полк Правой руки, словно чёрная туча, надвинулся ещё один конный тумен, навстречу которому мчалась тяжёлая конница Андрея Ольгердовича.

Две конные лавины схлестнулись и, не выдержав лобовой атаки тяжёлой русской конницы, ордынцы свернули вправо, смешавшись с туменом, понёсшим большие потери, однако продолжавшим атаковать Большой полк. Для крупного конного сражения не хватало места на Куликовом поле. Началась давка, от которой ордынцы страдали больше русских.

Прошка потерял из виду тевтонских рыцарей. Резвый вороной конь, прежде носивший ордынца, вынес его к своим, на левый фланг Большого полка, который с помощью резерва выдержал удар ордынской конницы и готовился к контратаке.

 

Капитан Тевтонского ордена барон фон Готфрид на резвом Одере вырвался далеко вперёд и оказался среди смешавшихся татар и кипчаков, мчавшихся галопом навстречу русским.

Приложив усилие, барон развернул голову вместе с сочленёнными шейными доспехами и оглянулся, пытаясь разглядеть в конной лаве своих отставших рыцарей, однако те перемешались с ордынцами и, чего более всего опасался Готфрид, с черкесами, которых было не менее тысячи.

– Майн Гот! – простонал барон, увидев, как, оказавшись в кольце окружения, в течение нескольких мгновений пали все его рыцари в белых плащах с чёрными крестами.

На них, словно лютые звери, накинулись черкесы в чёрных бурках, накинутых поверх кольчуг. Они не забыли позора, павшего на голову их князя из-за пленённой Айшет, ставшей наложницей вырвавшегося вперёд капитана Тевтонского ордена, которому помахал мечом всадник в белой бурке.

Это был черкесский князь, пытавшийся пробиться к своему кровному врагу. В этот миг ему не было дела ни до эмира Мамая, ни до сражения с русскими, за которое были обещаны богатое вознаграждение и беспошлинная торговля в течение трёх лет в генуэзских городах-колониях, разбросанных по всему Чёрному морю.

Из кольца черкесов, учинивших по приказу своего князя кровавое побоище, удалось выскользнуть лишь английскому рыцарю Ричарду Фогу, потерявшему своего оруженосца Джона, принятого за немца, и Гансу, верному оруженосцу барона Готфрида. Ганс попытался догнать своего господина, но нарвался на пику русского всадника и вылетел из седла под копыта затоптавших его лошадей.

Расстояние между черкесским князем в лёгких доспехах и тяжеловооружённым капитаном Тевтонского ордена неумолимо сокращалось. Преимущество было на стороне черкеса и его воинов. Для того чтобы дать бой черкесу или хотя бы защищаться, Готфриду было необходимо развернуться, но как это сделать, если рядом скачут ордынцы, воющие, словно дикие звери задевая то и дело, Одера ногами или боками своих лошадей?

Вот-вот черкес достанет его мечом, ударит по незащищённому крупу Одера, и раненый конь опрокинется, придавив своим телом всадника в тяжёлых доспехах, которому не подняться без посторонней помощи в этакой тесноте, да ещё когда над ним разгорится жестокая схватка.

«Неужели конец? – пронеслось в сознании барона. – Неужели такая ужасная кара за несчастную Айшет, которую я ничем не обидел?»

Повинуясь инстинкту самосохранения, барон резко натянул повод, раздирая рот Одеру. Конь заржал от боли и поднялся на задние ноги, угрожая опрокинуться на спину. Готфрид резко рванул поводья влево, и Одер развернулся, обрушив передние кованые копыта на низкорослую лошадь ордынца, которая вместе с всадником повалилась набок, уступая место высокорослому коню барона.

О чудо! Готфрид развернулся за мгновение до столкновения с черкесским князем и инстинктивно направил на противника прямой немецкий меч, острие которого угодило в шею черкеса…

Как удалось Одеру развернуться ещё раз, Готфрид не понял, оказавшись среди тяжеловооружённых русских всадников, которые без устали молотили мечами и булавами черкесов и прочих ордынцев, сопровождая разящие удары яростной бранью.

– Вперёд! – проорал за спиной барона обезумевший рыцарь Фог, вырвался вперёд Готфрида на полкорпуса своего коня и с ходу налетел на пику всадника из «кованой» псковской дружины Андрея Ольгердовича.

Скорее повинуясь инстинкту воина, чем что-либо соображая, Готфрид атаковал русского дружинника, воспользовавшись тем, что тот лишился пики и не успел обнажить меча. Отработанным ударом, вложив в него все силы, барон свалил русского воина на землю.

Орудуя мечом, нанося случайные удары и получая их в ответ, барон пытался вырваться из окружения, но силы оставляли капитана Тевтонского ордена. Каждый новый удар по доспехам не убивал, однако приносил страшную боль и грозил свалить всадника с многократно раненного Одера.

Русский всадник со скрытым доспехом лицом выбил щит из рук барона и нанёс ему несколько сильнейших ударов мечом. Рыцарские доспехи выдержали, однако от жестоких ударов Готфриду казалось, что хрустят его кости и рвутся сухожилия. Голова гудела, словно котёл, и раскалывалась от нестерпимой боли. Из носа, раздавленного смятым забралом, хлынула кровь, заливая глаза. Барон уже ничего не видел и из последних сил пытался удержаться в седле.

– Конец… – простонал барон. Правая сломанная рука повисла, словно плеть, и выронила меч. Теряя сознание, закованный в измятую броню капитан Тевтонского ордена рухнул на землю вместе со смертельно раненным Одером.

«Завалил-таки князь тевтона!» – порадовался за Монтвида Глеб, сразивший ордынца и теперь отбивавшийся от натиска другого. На помощь ему пришёл Монтвид. Вдвоём они одолели двух ордынцев и теперь отбивались от четверых.

Подлый ордынец нанёс смертельный удар коню. Огонь упал на колени, и князь удачно соскочил с седла, встав на ноги, поскольку упасть в таком бою равносильно смерти.

«А где же Дмитрий Иванович?» – кое-как огляделся князь, поблагодарив в душе Глеба, прикрывшего его от удара ордынского меча.

«А вот и он!» – узнал Монтвид Великого князя по доспехам, снятым с Бренка. Дмитрий Иванович потерял второго коня и бился пеший с лишившимися коней ордынцами. Бояр из великокняжеского конвоя не видно, по-видимому, все погибли, да и ордынцев полегло – не счесть, так что негде ступить на землю. Повсюду тела убитых и тяжелораненых воинов и боевых коней. Вот и под Глебом пал конь и придавил всадника. Однако Глебу удалось освободиться и подняться на ноги.

Встав спина к спине, Глеб и Монтвид отбивались от нескольких ордынцев, пробираясь к Великому князю, который сражался в одиночестве, и если бы не боевое мастерство, то всё могло бы закончиться трагически.

К Дмитрию Ивановичу пробились два псковских ратника из дружины Андрея Ольгердовича, но тут же пали. До Великого князя оставалось всего несколько шагов. Монтвид видел, как Дмитрий Иванович отражает сильнейшие удары, пропускает ответные, шатается, к счастью, не падает. Слава богу, на князе крепкая броня.

К Великому князю рвётся здоровенный ордынец в дорогих доспехах, возможно, темник, потерявший коня. В его руках тяжёлый кривой меч. Замахнулся, вот-вот ударит и рассечёт доспех.

Собрав последние силы, Монтвид вырвался вперёд и оказался между ними, не заметив, как слетел с головы шлем. Ордынец обрушил на него удар чудовищной силы, пришедшийся на грудь. Лопнули стальные пластины юшмана, рассыпалась кольчуга, и, разодрав кафтан, вонзилось лезвие меча в подаренный матушкой бронзовый складень Николы Чудотворца.

Хрустнули рёбра и грудные кости. Монтвид рухнул на землю и, теряя сознание, услышал могучее русское «ура!». На помощь псковичам Андрея Ольгердовича рвалась, сметая на своём пути уставших ордынцев, свежая «кованая» брянская рать князя Дмитрия Ольгердовича.

 

В сражение вступил ещё один свежий конный ордынский тумен, набросившийся на Большой полк и ослабленный полк Левой руки, угрожая уничтожить его, как и Передовой полк, и зайти в тыл Большого полка.

В пылу сражения был потерян Великий князь, и, не видя его, русские воеводы нервничали, совершая ошибки. Наблюдая из дубравы за временным замешательством в рядах русских воинов, серпуховской князь Владимир Андреевич требовал от Боброка немедля ударить конницей Засадного полка по ордынцам, рвавшимся к великокняжескому знамени и Бренку в золочёных великокняжеских доспехах. Однако опытный воевода, обеспокоенный не менее других отсутствием вестей о Дмитрии Ивановиче, удерживал серпуховского князя:

– Не пришло ещё время для нашего удара! Большой полк выстоит и обескровит ордынцев. Вижу, что и у Мамая нет больше свежих резервов.

– Так ведь пропал где-то там Великий князь, – указал Владимир Андреевич в гущу сражения, приподняв низко опустившуюся ветку дуба. – И князь Монтвид, друг твой, был рядом с ним. И его не видно…

– Верю, что и сейчас князь Александр Мотовило рядом с Великим князем! Верю, что оба живы! Так сообщила Андрею Ольгердовичу Бирута – жена князя Кейстута. Будет жив Монтвид, будет жить и Дмитрий Иванович! – не сдавался Боброк.

Вот накренилось и пало на землю красное русское знамя с золотым образом Спаса Нерукотворного. Видно, перерубил древко ордынский меч. Князь серпуховской рванул было в дубравы, где скрылся Засадный полк, приказав конвою скакать за собой, да удержал его воевода Боброк.

– Не горячись, князь! Остынь! Гляди, вот и знамя подняли, и ордынцев от него отогнали. Бьются наши ратники на равных с ордынцами. Только Бренка что-то не видно, не видать золочёных великокняжеских доспехов.

– Не удерживай! – вскричал князь Серпуховской. – Дмитрий Иванович велел мне командовать Большим полком вместе с Вельяминовым.

– Вельяминов опытный воевода. Без нас справится, – возразил князю Боброк. – Потерпи чуток, близок и наш час!

Не сумев одержать верх в центре, где вновь на новом древке из пики гордо реяло багрово-красное русское знамя с ликом Спаса Нерукотворного, ордынцы перенесли главный удар на правый фланг русского войска, но и там не удалось сломить русских воинов. Владимирские и суздальские дружины под командой опытного воеводы Тимофея Вельяминова восстановили порядок и потеснили ордынцев, нанеся им большой урон.

Военачальники Мамая замешкались, попытались перестроиться, а затем отчаянная и яростная атака обрушилась на полк Левой руки. Наступили самые драматические моменты побоища. Неся большие потери, левый фланг русского войска медленно отходил к Непрядве. Ордынская конница устремилась вперёд, разорвав на части резервы Большого полка.

 Мамай и его окружение, наблюдавшие за битвой с вершины Красного холма, уже торжествовали победу.

– Взгляните, сеньор Круа, как великолепная конница эмира расправилась с левым флангом русского войска. Сейчас они обойдут с тыла главные силы русских и возьмут их в кольцо! – торжествовал командор ди Орсини, сняв шлем, мешавший рассматривать величественную панораму грандиозного сражения, равного которому ему ещё не приходилось видеть.

– Русские вновь подняли своё знамя, однако я не вижу их Великого князя в золочёных доспехах, – заметил Жак де Круа. – Неужели убит?

– Вполне возможно, сеньор Круа. К сожалению, я не вижу белых плащей вашего друга барона Готфрида и его рыцарей. Неужели они все погибли? – вздохнул командор и, посмотрев на француза, добавил: – Жаль, истинные герои!

– Жаль, – согласился с командором Круа.

– Вам, сеньор Круа, повезло, – улыбнулся французу Орсини, – однако, скоро и нам придётся вступить в сражение. Ещё немного, и русские обратятся в повальное бегство. Тогда и мы двинемся вперёд добивать войско еретиков. Взгляните на шеренги доблестной генуэзской пехоты капитана Карло Коста и арбалетчиков капитана Джакомо Дрего, они уже двинулись следом за конницей и добивают немногих выживших воинов Передового русского полка.

– Похоже, что они добивают раненых, но и те оказывают сопротивление, – заметил помрачневший Круа, – а прочие крымские наёмники к тому же шарят по кошелям и карманам убитых русских в поисках меди и серебра. Какие ещё могут быть монеты у пеших воинов?

– Что же вы от них хотите, сеньор Круа. Кафские караимы и армяне – никчёмные воины и большие мародёры, – осудил крымских наёмников командор. – Смотрите, сеньор, наши доблестные генуэзцы наводят среди них порядок! – расцвело улыбкой узкое лицо командора с орлиным профилем, который гордился доблестными сынами Генуэзской республики.

 

– В строй, собака! – ударив Давида плашмя мечом по спине, заорал генуэзец на крымского наёмника, шарившего по телам убитых русских ополченцев в поисках монет, и нанёс ещё более сильный удар по шлему его младшего брата, рука которого застряла под кафтаном убитого, где юноша нащупал крупные монеты.

Шлем слетел головы Ашота, и на затылке юноши показалась кровь, закапала с чёрных волос. Давид, отделавшийся синяками, растерянно смотрел на рану младшего брата и испуганно на генуэзца, который вновь замахнулся на него мечом.

– Что я сказал? А ну в строй! – крикнул капитан Коста, узнав в мародёрах своих учеников, которых обучал в течение трёх дней основам ратного дела ещё в Кафе. Воинами эти юнцы так и не стали, зато мародёрству обучились самостоятельно.

Несмотря на ранение головы, нанесённое генуэзцем, Ашот вынул руку из-под кафтана убитого русского воина, зажав в ней холщёвый мешочек, в котором что-то позвякивало.

Капитан брезгливо пнул нечестивого юнца ногой и отнял добычу. Потянув тесьму, развязал мешочек, служивший убитому кошелём, и извлёк десяток крупных серебряных монет.

– Ого! – воскликнул он, оценив на вес стоимость серебряных русских монет, которые назывались рублями.

Капитан Коста ссыпал монеты в просторную кожаную перчатку с нашитыми металлическими пластинами, защищавшими кисть и локоть руки, и, ощутив приятную тяжесть серебра, двинул кулаком Давида, пытавшегося унять кровь, капавшую с затылка младшего брата.

Затем капитан указал своим солдатам на мародёров, которые занимались недостойным воина делом, в то время когда сражение ещё не закончилось, и генуэзские пехотинцы охотно добавили братьям увесистых тумаков, погнав избитых юношей впереди себя, уверенно перешагивая через тела павших русских и ордынских воинов.

До устоявших рядов русской пехоты Большого полка оставалось не более двух сотен шагов. Впереди жестокая схватка с русскими воинами, которым удалось отразить атаку ордынской конницы. Русские были измотаны, понесли большие потери, и генуэзцы рассчитывали на победу. Не одной лишь ордынской коннице должна была принадлежать эта общая и великая победа!

 

6.

 

Михайло Булава едва сдерживал себя от желания пришпорить коня и на полном скаку ворваться в самую гущу битвы.

Из густой дубравы, в которой укрылся Засадный полк, он не видел того, что происходило в Передовом полку, где находились его друзья: Никита Туча со своими ратниками, Егор с ростовскими ополченцами, Иван Жила с товарищами и Прошка с Воем.

«Что с ними? Живы ли? – переживал Михайло. Монтвид с Глебом должны были быть возле Великого князя. – Да где же он сам, Дмитрий Иванович? – с надеждой смотрел Булава на Боброка. – Может быть, воеводе что-то о них известно? Вряд ли. Вот и князь Серпуховской сам не свой. Лицо в тревоге, бледное. Так и рвётся в бой. С трудом удерживает его опытный князь-воевода Боброк. Оно и понятно, выжидает, когда следует ударить всей мощью Засадного полка на выдыхающихся ордынцев. Нет у Мамая резервов. Последний тумен бросил в бой и, видно, не знает о нас…»

– Час пришёл! – вздрогнул Булава, услышав обращённые к воинам полка слова князя-воеводы Боброка. – Вперёд на врага, братья и боевые товарищи! Вперёд!

Заколыхались ветви деревьев, и русская конница вырвалась из дубравы. Вихрем, словно «ясные соколы на стада гусиные», налетели конные русские воины на ордынцев, рвавшихся в тылы Большого полка.

Неожиданный и стремительный удар во фланг и тыл обескровленного тумена был столь яростен и ужасен, что враг был смят и разгромлен, будучи зажат между взбодрившимися пешими воинами Большого полка и свежей русской конницей Засадного полка.

Часть осыпаемой стрелами ордынской конницы бросилась к Непрядве, надеясь выбраться на другой берег и укрыться в лесу. Да не тут-то было. Неширокая речка оказалась глубокой, и лошади были вынуждены плыть, попав под стрелы лучников Сторожевого полка и обоза. Под тяжеловооружёнными ордынцами лошади тонули, сбрасывая всадников, шедших ко дну. Тех же, кому посчастливилось выбраться на левый берег, русские, не желая брать в плен, добивали копьями и мечами.

Воодушевлённые стремительным натиском Засадного полка и полным разгромом ордынской конницы на левом фланге русского войска, ратники Большого полка и полков Правой и Левой руки перешли в наступление.

Остатки ордынской конницы повернули и обратились в стремительное бегство, загоняя до смерти обезумевших окровавленных лошадей, топтавших крымскую и генуэзскую пехоту, знаменитых, однако теперь беспомощных арбалетчиков, которые не могли стрелять по своим. Когда же ордынцев стала нагонять русская конница, было уже поздно.

Тысячи пеших воинов эмира Мамая, собранные из генуэзцев, караимов, армян и греков, были или растоптаны, или рассеяны. Уцелевших или обратившихся в бегство наёмников, бросавших щиты, пики, мечи, срывавших на ходу тяжёлые доспехи, добивали неутомимые русские конные ратники.

«Чем больше побьём поганых, те меньше придёт их к нам в другой раз!» – полагал Михайло Булава. Знал, что этот набег не последний, однако после такой славной победы орда уже не та, будет бита и окончательно уничтожена не им, так его детьми или внуками.

Михайло был впереди преследующих и бил бежавших конных и пеших ордынцев своим любимым оружием – пудовой булавой. Помогая всаднику, могучий боевой конь опытного русского ратника сбивал с ног пеших ордынцев и яростно их топтал.

Раздавил коваными копытами двух едва стоявших на ногах истерзанных черноволосых юношей без шлемов, которых неразумный и жадный отец отправил в войско Мамая добывать золото, серебро и рабов, сбил грудью капитана генуэзской пехоты, на голову которого, укрытую стальным шлемом, русский воин опустил пудовую булаву.

Шлем раскололся, словно яичная скорлупа, и от головы капитана Карло Коста осталось лишь кровавое месиво. Был и нет уже капитана генуэзской пехоты и его воинов, которые не получат обещанных им флоринов, и вряд ли они достанутся их жёнам, детям или родителям, поскольку не будет обещанной эмиром Мамаем добычи, поскольку разбита мамаева орда и обращена в бегство.

 

– Вот что, Владимир Андреевич, займись-ка поисками Великого князя. Здесь где-то он должен быть, ‒ велел Боброк князю Серпуховскому. ‒ А я с Андреем и Дмитрием Ольгердовичами стану гнать поганых, пока не порубим их всех!

Большая часть Засадного полка и дружины Псковского и Переславль-залесского князей устремилась за остатками бежавших туменов. Мамай попытался остановить русских возле Красного холма, но остатки разгромленных туменов ему не подчинялись. Русские, лошади которых были свежее, нагоняли ордынцев и истребляли их на глазах Мамая и его окружения.

– Всё пропало! – не выдержав, воскликнул командор ди Орсини и, не дожидаясь приказа эмира об отступлении, погнал вскачь своего свежего коня, рассчитывая, что русские лошади, которые подустали, его не настигнут. Конный конвой и французский рыцарь барон де Круа последовали за своим командором, и ни Мамай, ни его окружение тому не препятствовали.

После яростных перебранок с эмиром, потерпевшим сокрушительное поражение, его советники и полководцы последовали за свитой генуэзского командора. Мощный конь Мамая вырвался вперёд, нагоняя ди Орсини, а следом за своими проигравшими битву полководцами, бросив пехоту, арбалетчиков и тех, под кем пали лошади, на расправу победителям, бежали тысячи конных ордынцев, теряя оружие и доспехи.

Не повезло французскому рыцарю барону де Круа. Сам накаркал, слукавив перед сражением, что конь его захромал. Вышло хуже того. Угодил конь барона на полном скаку в глубокую то ли рытвину, то ли лисью нору и сломал ногу. Де Круа, облачённый в тяжёлые доспехи, вылетел из седла и, ударившись головой о камень-валун, оказавшийся на его последнем пути, испустил нечестивый дух.

Русские преследовали остатки Мамаева войска десятки вёрст, истребив едва ли не всех разноплемённых ордынцев, усеявших своими телами ровное безлесное пространство до степной речки Красивая Меча, на правый берег которой удалось перебраться лишь Мамаю, его ближайшему окружению и нескольким сотням воинов из его конвоя. Эти ордынцы в битве не участвовали и скакали следом за своим эмиром и битым полководцем на свежих конях.

Смеркалось, когда Михайло Булава остановил падавшего от усталости коня возле Красивой Мечи и спешился, пригрозив своим разящим оружием малой толике Мамаева войска, которой удалось уцелеть, перебравшись на правый берег.

– Били вас, поганые, и будем бить, пока не изведём всех до единого, а там, где сейчас орда, будет русская земля! – молвил усталый русский воин, спустившись к реке и напившись из шлема. Рядом, зайдя в воду и опустив голову, жадно пил холодную воду его верный товарищ боевой конь.

Михайло огляделся. Вправо и влево от него останавливались сотни конных русских воинов, спешивались и как в древние времена пили воду из шлемов, поили усталых коней, смывали кровь и пот с утомлённых лиц.

У самой воды пламенел гроздьями алых ягод раскидистый калиновый куст, удивительным образом не растоптанный лошадьми бежавших ордынцев. Год выдался урожайным на ягоды, а стало быть, впереди холодная зима. Есть на Руси такая примета.

Вот огромное кроваво-красное солнце, многого насмотревшееся за долгий день, озарив напоследок багрянцем речную гладь, коснулось степной кромки и скоро опустилось за горизонт. Задул свежий ветерок, и на быстро темневшем небосводе стали загораться первые самые крупные звёзды.

Булава поёжился, ощутив холодок от вечерней росы и улыбнулся, вспомнил жену и детишек, которым повезло ‒ не лишились мужа и отца, не лишились кормильца.

«Сколько же нынче, погибших? Сколько слёз прольют вдовы и сироты!» – тяжко вздохнув, подумал он.

– Эй, Михайло! – окликнул его знакомый голос.

Булава обернулся. Возле него спешился Прошка и, сняв шлем, зачерпнул им речной воды.  

– Вкусна ли водица? – спросил бедовый парень Прошка так, словно не бился весь день с ордынцами, а выехал на коне прогуляться вдоль речки.

– Вкусна! Ох как вкусна водица! – ответил ему Михайло и бросился обнимать Прошку.

– Жив, чертёнок!

– Жив, – опустив голову, ответил Прошка.

– А Туча, Жила, Егор?

– Пали все, сам видел. От Передового полка мало кто остался в живых. Сейчас мужики из обоза разыскивают раненых. Да мало их, такая лютая была сеча. И Воя убили поганые. Конь меня спас. Хоть и ордынский, но славный коняга. Слушался, как хозяина. Многих ордынцев мы с ним порубали, когда началось преследование.

– Эх! – протёр ладонью лицо и перекрестился Михайло Булава и прошептал молитву, помянув павших товарищей. – А Монтвид с Глебом, видел ли ты их?

– Нет, не видел, – признался Прошка. – Возле Великого князя были они. Где сейчас, не знаю, – и, обернувшись в сторону далёкой Непрядвы, добавил: – Давай-ка, Михайло, назад, вместе искать будем…