МОРЯК ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

Виктор ВОЛЫНСКИЙ

 

Виктор Леонидович ВОЛЫНСКИЙ родился 1 октября 1952 года в Воронеже в семье военного моряка. В 1967 году после окончания восьмилетки в Севастополе поступил в Нахимовское военно-морское училище. В 1969 году стал курсантом Черноморского высшего военно-морского училища имени П.С. Нахимова.

После окончания училища Виктор Волынский служил на больших ракетных кораблях «Бедовый» и «Неуловимый», на крейсере управления «Жданов», где был командиром. В 1987 году поступил в Военно-морскую академию, по окончании которой вернулся на Черноморский флот, где служил в дивизии надводных кораблей, а затем в бригаде судов обеспечения тыла. В 1998 году был назначен на должность начальника штаба – первого заместителя начальника тыла Черноморского флота.

С 2004 года Виктор Волынский после увольнения в запас работал капитаном в торговом флоте по контракту на судах различных компаний, а также на вспомогательных судах Черноморского флота.

Награжден орденом «За военные заслуги» и многими медалями. Ушел из жизни в апреле 2019 года.

 

МОРЯК ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

 ЛЕНИНГРАДСКОЕ НАХИМОВСКОЕ

 

Весной 1967 года в Севастополе перед окончанием восьмого класса я наткнулся на объявление в «Комсомольской правде» о наборе воспитанников в нахимовское военно-морское училище. Родители были не против. Я быстро собрал все требуемые документы.

В начале июля всех кандидатов в нахимовцы, проживавших в операционной зоне Черноморского флота, собрали в Севастополе. Местом сбора группы был определен флотский экипаж на Корабельной стороне. Двухъярусные койки, стоящие вдоль стен в несколько рядов, деревянные прикроватные тумбочки и табуретки из того же материала, тумбочка с телефоном при входе в ротное помещение для дневального, всевозможные плакаты на тему службы в армии, развешанные на стенах казармы, – вот все, что осталось в памяти.

Ночевали в казарме экипажа всего одну ночь. Вряд ли слово «ночевали» подходит к тем событиям, которые происходили в ту ночь. Приставленный к нам «дядька», старшина 1-й статьи, принялся лепить будущие кадры для флота с первых минут нашего пребывания на территории флотского экипажа. Уже через час я узнал, что «строй есть установленное уставом размещение военнослужащих, подразделений, частей для их совместных действий в пешем строю и на машинах». Второе, что я должен был запомнить, это то, что «воинская дисциплина основывается на сознании каждым военнослужащим его личной ответственности за защиту своей Родины – Союза Советских Социалистических Республик». Видимо, хорошим учителем был тот старшина 1-й статьи, если более пятидесяти лет эти строки из общевоинских уставов прочно сидят в моей памяти. Вот и сейчас я их цитирую, не заглядывая в вышеупомянутые документы.

Команду «Отбой» мы отрабатывали несколько раз. Малейший шорох после этой команды, и тут же звучала команда «Подъем».

Старшим для доставки подразделения будущих флотоводцев в Ленинград был назначен начальник медицинской службы экипажа подполковник медицинской службы Бродский, а его помощником все тот же старшина 1-й статьи. В те годы ходил прямой поезд «Севастополь–Ленинград». Мы же добирались с пересадкой в Москве. Видимо, были проблемы с билетами. Лето – время летних отпусков. В Ленинград мы прибыли поздним вечером. А в училище на Петровской набережной добрались уже ночью. Разместили нас в спортзале, там жили и все остальные абитуриенты.

Утро началось с неприятностей: меня не хотели допускать до вступительных экзаменов. Одним из них был английский язык, а я в школе изучал французский. Видимо, не без помощи подполковника Бродского мне все-таки разрешили сдавать экзамены. За что ему большое спасибо.

Персональный экзамен по французскому языку у меня принимал преподаватель английского языка майор Ф.Д. Кравченко, или, как мы его звали, major Kraft. Вопросы он задавал на английском, а я отвечал ему по-французски. Мои знания он оценил на твердую четверку. Прошло много лет, но я до сих пор хорошо помню этого замечательного человека, который вел у нас дисциплину «военный перевод». Во время ответов на поставленные им вопросы он всегда включал магнитофон. И если кто-либо из нахимовцев пытался юлить, дескать, он этого не говорил, майор со словами «Обратимся к наставлению» включал магнитофон. Когда он дежурил по училищу, то приходил на занятия с пистолетом ТТ на правом боку. И если кто-то пытался с ним поспорить, то громадный пистолет мгновенно извлекался из кобуры и демонстрировался оппоненту. На этом спор мгновенно прекращался. Разумеется, это была своего рода игра. Но при этом каждый самозабвенно играл свою роль. Один со страшными глазами размахивал пистолетом и что-то грозно верещал. Второй с ужасом пытался прикрыться тетрадью или учебником. Подобный спектакль разыгрывался практически на каждом занятии. Во время его дежурства почти все команды по трансляции подавались на английском языке. До сих пор помню команду «Get ready, for marching drill» («Приготовиться к строевым занятиям»), которая звучала перед подготовкой к парадам в Москве на Красной площади.

После успешной сдачи иностранного языка меня допустили к сдаче остальных экзаменов: русский язык письменно и устно и математика (в той же конфигурации). Сложность заключалась в том, что в РСФСР школьники начинали сдавать свои первые экзамены в восьмом классе, на них выносились все пройденные в 5-8-м классах материалы. В УССР, откуда приехали мы, экзамены начинали сдавать уже в пятом классе. С учебным материалом, который изучался в восьмом классе, у меня проблем не было, тем более что за две недели до этого я успешно сдал выпускные экзамены. А то, что изучалось в предыдущие годы, за те дни, которые отводились на подготовку к экзаменам, вспомнить было нереально. Поэтому я принял единственно правильное решение: «гуляй, рванина, от рубля и выше».

Единая территория учебной и жилой зон появилась в нахимовском училище только в 2018 году. Поэтому перемещение между спальным и учебным корпусом в те далекие годы было свободным. Вечерняя поверка заканчивалась после 22 часов. Все остальное вечернее время я посвящал изучению прекрасного города на Неве. Невский проспект, Дворцовая площадь, Исаакиевский собор, стрелка Васильевского острова, да разве все перечислишь... Помимо исторических мест живейший интерес у меня вызывали всевозможные аттракционы в парке Победы и в ЦПКиО имени Кирова, а также пляж у Петропавловской крепости. Многочисленные афиши, развешанные по всей культурной столице, приглашали жителей и гостей города в кинотеатры «Баррикады», «Великан», «Молодежный», «Художественный» на просмотр кинофильма «Фантомас».

На вступительных экзаменах я получил три четверки и тройку по геометрии, которую знал намного лучше других предметов. Просто, проявив невнимательность, я не очень четко уяснил содержание вопросов, которые были в доставшемся мне билете, и по ошибке доказал не ту теорему. Экзаменатор ничего уточнять не стал, а просто выслушал мой ответ на второй вопрос и, проверив правильность решения задачи, поставил мне тройку.

После завершения экзаменов абитуриентов построили и объявили список зачисленных в училище. В нем оказалось 180 счастливчиков. Их постригли наголо, выдали рабочее платье, тельняшки, береты и рабочие ботинки («гады»). На следующий день они строем убыли на Финляндский вокзал, а дальше электричкой на Карельский перешеек, где располагался летний лагерь НВМУ. Остальных после оформления ВПД (воинские перевозочные документы) отправляли по домам. Впрочем, была еще и третья группа в составе 30 человек. В этой группе оказался и я. Нам было сказано: «Ждать!»

В один из дней перед группой абитуриентов, не прошедших по конкурсу, появился полковник в общевойсковой форме, который после краткого вступления предложил нам поступать в Ленинградское суворовское военное училище (ЛнСВУ). Вступительные экзамены в ЛнСВУ еще не начались, поэтому время для принятия решения еще было. Я долго размышлял, но, памятуя о том, что родители отправляли меня в нахимовское, а не в суворовское училище, решил еще немного подождать.

В томительном ожидании время тянулось чрезвычайно долго. К исходу вторых или третьих суток нас построили и довели вердикт командования училища. Из 30 человек группы ожидания было зачислено еще пять. Моя фамилия была в списке последней. Опережая всех, я рванул в парикмахерскую и постригся наголо, единственный раз в жизни. Началась моя более чем пятидесятилетняя служба в ВМФ СССР и РФ, если считать время обучения в ЛНВМУ и период работы на судах вспомогательного флота.

Училищный лагерь располагался на берегу озера Нахимовское. Сейчас уже не припомню, как оно называлось при финнах. На берегу озера располагались жилые и служебные помещения, преимущественно одноэтажные строения, включая столовую с камбузом, клуб, стадион и шлюпочную базу. Каждому из учебных взводов был выделен отдельный флигель, который состоял из спального помещения и застекленной веранды.

Всего в новом наборе было 7 взводов. Два из них влились в 5-ю роту, в которой уже было два взвода нахимовцев, учившихся с пятого класса по семилетней программе. Они в это время находились в каникулярном отпуске. В нашу вновь сформированную 6-ю роту вошли остальные пять взводов. Однако через некоторое время один из взводов расформировали. Каждый взвод (или класс) имел свой номер: 61, 62, 63 и 64. Первая цифра обозначала номер роты, вторая – номер класса. Я оказался в третьем взводе. Командиром нашей роты стал майор Георгий Дмитриевич Тихомиров, офицером-воспитателем нашего взвода – капитан 3 ранга Вячеслав Иванович Мешко, старшиной роты – мичман Петр Трофимович Барков, помощником офицера-воспитателя – мичман Петр Иосифович Залесский. Не могу не вспомнить и других офицеров нашей роты: майора Ю. Гильбо, капитанов 3 ранга Б. Бутко и Г. Сорокина. Это были замечательные люди, настоящие профессионалы, которые с первых дней из сырого материала, коим мы являлись, начали лепить кадровых военных моряков.

С первых дней пребывания в лагере начались занятия по общевоинским уставам Вооруженных Сил, Корабельному уставу, по строевой, военно-морской и физической подготовке. Распорядок дня, очевидно, был составлен по образцу обычной воинской части: подъем, физзарядка, заправка коек, умывание, завтрак, построение на подъем флага, развод на занятия и т. д. В среду, субботу, воскресение – кинофильм в клубе.

По команде «Отбой» наступала тишина, так как сил на какие-либо разговоры уже не оставалось.

В нашем классе было 26 человек, как впрочем, и в других. Таким образом, рота насчитывала около 100 человек. По родным местам проживания моих новых товарищей можно было изучать географию СССР. Очень много в роте было москвичей. По количеству им не уступали ленинградцы. Север, Баку, Львов. Были ребята с Волги, из Средней Азии, из Гомеля. Позже ко мне, севастопольцу, присоединился земляк Лукьяненко. Подводную лодку, на которой служил его отец, перевели из Полярного в Балаклаву. Мы довольно быстро нашли общий язык и жили довольно дружно.

Основы воинской службы постигались на практике. После марш-броска и последовавшей за ним ночевки в палатке (или шалаше) я застудил спину. Утром попытка распрямиться не увенчалась успехом. В ответ на жалобу офицеру-воспитателю капитану 3 ранга Мешко, я услышал: «Волынский, не дрейфь, от сна на флоте еще никто не умирал». Далее я узнал об основных парадигмах флотской службы: «лучше переесть, чем недоспать», и «вся служба сводится к запутыванию ясного, распутыванию запутанного и назначению виновных».

В общем, через месяц, к моменту окончания лагерного сбора, мы превратились в «бывалых моряков».

1 сентября 1967 года приступили к занятиям в стенах ставшего для нас родным Ленинградского нахимовского военно-морского училища.

Прошло много лет, но я до сих пор хорошо помню замечательных людей и великолепных педагогов, которые терпеливо и настойчиво учили нас математике, географии, истории, русскому языку и литературе, химии, английскому языку, военно-морскому делу и тренировали в нас ловкость и выносливость на занятиях по физподготовке.

В 1967 году наша страна отмечала юбилей – 50 лет Великой Октябрьской революции. Готовилось к этому большому празднику и нахимовское училище. Его парадному расчету предстояло принять участие в параде на Красной площади. Задача сама по себе несложная и неновая. Начиная с конца сороковых годов нахимовцы ежегодно принимали участие в московских парадах, которые в то время проводились дважды в год ‒ 1 мая и 7 ноября. Особенность ноябрьского парада 1967 года состояла в том, что училищу предстояло выставить на парад полк двухбатальонного состава, 413 человек. Ранее в парадах принимал участие один батальон в количестве 210 человек. В этот раз общая численность парадного расчета с учетом запасных достигала почти 500 человек, то есть практически весь личный состав училища.

Строевые занятия начались сразу же, с первого сентября. Занятия проводились по два часа в день, исключая субботу и воскресение. Парадный расчет строился во дворе училища, а затем под звуки оркестра поротно выдвигался на Петровскую набережную, автомобильное движение по которой заблаговременно перекрывалось. Не буду описывать все нюансы и особенности строевой подготовки, но лично мне эти занятия принесли только пользу для дальнейшей жизни и службы. Как говорится, красив в строю, силен в бою. В общей сложности я принял участие в пяти парадах на Красной площади: четыре раза в качестве нахимовца и один раз курсантом третьего курса ЧВВМУ имени П.С. Нахимова. От московских парадов у меня остались незабываемые впечатления.

В Москве мы жили на призывном пункте Краснопресненского района. За каждым классом был закреплен автобус ПАЗ. Каждое утро на территории призывного пункта выстраивалась автоколонна. После завтрака мы грузились в автобусы, и колонна начинала движение в таком порядке: впереди автомобиль ВАИ, за ним «Волга» начальника училища контр-адмирала Вячеслава Георгиевича Бакарджиева, следом штабной автобус, а далее еще двадцать таких же автобусов с нахимовцами.

Автоколонна следовала в район станции метро «Аэропорт». Там, на площади за зданием Центрального аэровокзала, в течение четырех часов с нами проводили строевые занятия. С их окончанием мы возвращались в казармы, обедали и убывали в одну из московских школ, где во вторую смену для нас были организованы учебные занятия – четыре урока. После ужина нас возили в театры. Я побывал практически во всех театрах столицы: в Большом, в Кремлевском Дворце съездов… Впрочем, для их перечисления одной страницы книги может не хватить. В субботу и воскресенье мы посещали: Мавзолей, Музей В. И. Ленина, Третьяковскую галерею, Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Политехнический музей, Центральный музей Вооруженных Сил СССР и многие другие. Регулярно мы ходили и в увольнение. По субботам и воскресеньям нас привозили к станции метро «Динамо». Оттуда мы отправлялись изучать столицу нашей Родины, а к 22.00 возвращались туда же, и автобусы отвозили нас в наши казармы.

Несомненно, оставили неизгладимый след в моей памяти и ночные тренировки (а точнее, вечерние) на главной площади страны. Ну а сам юбилейный парад ‒ тут даже и слов не хватает, чтобы описать эмоции, которые я испытал. На этом параде впервые всем военнослужащим срочной службы выдали белые ремни, орнамент под звезды на головных уборах и серебряные аксельбанты, а офицерам – более пышные и позолоченные. Военно-морским курсантам курсовки из золотого галуна со звездочками из канители такого же цвета пришили вместо левого рукава на правый. У нас, нахимовцев, курсовки тоже были пришиты на правый рукав, только вместо звездочек у нас были якоря (в повседневной жизни мы на левом рукаве носили красные суконные галочки). Это объяснялось тем, что трибуны были справа от нас по ходу движения.

Парад состоял из двух частей: исторической и основной – современной. В исторической части парада принимали участие батальоны революционных матросов, красногвардейцев и питерских рабочих в соответствующей форме одежды. Также была представлена и военная техника тех времен. Перед трибунами проехали десять броневиков, столько же тачанок, каждая из которых была запряжена тройкой лошадей, а затем трехдюймовые орудия на конной тяге. Несколько кавалерийских эскадронов завершали историческую часть. Мы с открытыми ртами смотрели на кавалеристов в длиннополых шинелях с «разговорами» и в буденовках, с шашками на боку, карабинами за плечами и с пиками в руках.

До сих пор помню раскатистые команды командующего парадом генерала армии Курочкина: «Параад, смирнаа! Для встречи слева ‒ на краа…ул!» Далее «Встречный марш» в исполнении сводного военного оркестра, состоящего из тысячи музыкантов. «Товарищ Маршал Советского Союза, войска Московского гарнизона в ознаменование… для парада построены». Принимал парад Маршал Советского Союза А.А. Гречко. Это был его первый парад в новой должности.

7 ноября нас подняли в 4 часа утра. Еще с вечера выдали новое обмундирование. Все было совершенно новое: носки, трусы, тельняшки, ботинки, шинели и ленточки на таких же новых бескозырках. Около 5 часов утра накормили довольно плотным и вкусным завтраком. Еще до 6.00 наша автоколонна покинула территорию призывного пункта. Высадили нас в районе станции метро «Площадь Ногина» (ныне «Китай-Город»), далее пешим порядком. В 8.30 наш парадный полк занял свое место на Красной площади недалеко от храма Василия Блаженного.

11.00. Звучит команда: «К торжественному маршу! Побатальонно! Первый батальон прямо! Остальные направо! На плечо! Равнение направо! Шагом марш!»

Идти по Красной площади в строю совсем непросто. Брусчатка скользкая, много неровностей, музыка сводного оркестра до последних шеренг доходит с опозданием. Однако, судя по приветственным возгласам с трибун и машущим нам руками членам Политбюро ЦК КПСС, стоящим на трибуне Мавзолея, с задачей наш парадный расчет, как, впрочем, и все остальные парадные полки, справился.

Разумеется, запомнилась особо и первая корабельная практика. Проходила она в 1969 году, сразу по окончании десятого класса, на Краснознаменном крейсере «Киров» в легендарном Кронштадте.

За месяц практики мы узнали очень много нового из флотской службы. Когда прибыли на борт, крейсер стоял в сухом доке Кронштадтского СРЗ. После выхода из дока он был ошвартован кормой к стенке главного военного причала Кронштадтской крепости в Усть-Рогатке. Все нам было вновь и все интересно: участие в погрузке боезапаса и других видов припасов, первые выходы в море, артиллерийские стрельбы и прочие мероприятия, присущие исключительно корабельной службе.

В училище кроме учебной программы средней школы с нами проводили занятия по военно-морской и общевойсковой подготовке, Корабельному и общевоинским уставам. Ну и конечно же, изрядное количество времени отводилось углубленному изучению английского языка. По окончании училища мы сдавали экзамен по военному переводу, по результатам которого получали степень военного переводчика и соответствующее свидетельство. В отличие от обычной средней школы в ЛнВМУ и во всех СВУ был одиннадцатилетний цикл обучения. Как раз этот одиннадцатый класс и давал возможность для углубленного изучения иностранного языка и для освоения военных дисциплин.

Нахимовское училище очень многому меня научило. Именно тогда у меня сформировалась собственная активная жизненная позиция и в основу моего отношения к жизни легла аксиома: «Родина превыше всего!», «Сам погибай, а товарища выручай» и тому подобное.

Поверьте, этот не бравада и не пустые слова.

В училище был прекрасный коллектив постоянного состава. Пятьдесят процентов офицеров, около восьмидесяти процентов мичманов, многие учителя были участниками Великой Отечественной войны. У них было чему поучиться. И мы учились.

В памяти остался рассказ помощника офицера-воспитателя мичмана Петра Иосифовича Залесского, на кителе которого помимо планки медали «За отвагу» красовались еще и знаки отличия боевых медалей «За взятие Вены» и «За взятие Будапешта».

Как оказалось, поезда под откос пускали не только партизаны, но и наш противник. В 1946 году эшелон с бригадой морской пехоты, в которой служил мичман, возвращался из Венгрии домой. Перед этим бандеровцы пустили под откос несколько воинских эшелонов, следовавших через территорию западной Украины. В связи с этим несколько эшелонов, в том числе и тот, в котором ехал Залесский, остановили и разгрузили, а личный состав с вооружением построили в боевой порядок. Ну а дальше им пришлось выполнять ту работу, которую они долгих четыре года делали на войне и от которой уже стали отвыкать за год мирной жизни.

В нахимовском училище царил настоящий дух дружбы и войскового товарищества. Там меня научили доверять людям, с которыми ты служишь.

В мае 1970 года, буквально за несколько дней до начала выпускных экзаменов, я грубо нарушил воинскую дисциплину. Стоял вопрос об отчислении от училища. При таком варианте развития событий вряд ли я бы успел оформиться в какую-либо среднюю школу в Севастополе для того, чтобы меня допустили к выпускным экзаменам. При разборе этого случая, на котором решалась моя судьба, я пытался оправдываться, лепеча своим командирам что-то вроде: «Дяденьки! Простите меня, я больше так не буду…» «Дяденьки» мне поверили. Уж не знаю, простили они меня или нет, но окончить училище разрешили. Это еще раз подтверждает то, какими замечательными людьми и педагогами были офицер-воспитатель капитан 3 ранга Вячеслав Иванович Мешко, командир роты подполковник Георгий Дмитриевич Тихомиров, начальник политотдела капитан 1 ранга Артемий Артемьевич Стенин, начальник ЛНВМУ контр-адмирал Вячеслав Георгиевич Бакарджиев. И сейчас, спустя сорок девять лет, обращаясь к их светлой памяти, могу доложить: «Я вас не подвел!»

 

ЧЕРНОМОРСКОЕ ВОЕННО-МОРСКОЕ

 

В конце июня 1970 года вместе с группой выпускников Ленинградского нахимовского ВМУ я прибыл в Черноморское высшее военно-морское училище имени П.С. Нахимова в город Севастополь. В училище мы были зачислены еще до прибытия к месту службы, поэтому уже на следующий день на заседании мандатной комиссии нас распределяли по факультетам.

Комиссию возглавлял начальник училища Герой Советского Союза вице-адмирал Илья Алексеевич Хворостянов. Мне он предложил учиться на втором факультете. Не помню, какие я привел аргументы, но определили меня все-таки на первый факультет в материальщики. Я рвался в прибористы, хотя в то время весьма смутно представлял себе разницу между этими двумя специальностями. После нескольких неудачных попыток перейти в класс с четным номером (в таких классах учились прибористы) я в конце концов успокоился, смирившись с профессией материальщика.

Пока наши будущие однокурсники сдавали вступительные экзамены, мы, нахимовцы, находились в отпуске.

После отпуска я был зачислен в 111-й класс 11А роты. Компания у нас подобралась, прямо скажу, тепленькая. Забегая вперед, отмечу, что из класса за время обучения было отчислено девять человек. Кроме меня в классе было еще несколько нахимовцев. Добрую половину класса составляли севастопольцы. С Мишей Михайличенко я познакомился еще при поступлении в нахимовское училище, но тогда он не прошел по конкурсу и ушел в Ленинградское СВУ. Остальных ребят-нахимовцев до прихода в училище я не знал. Но мы очень быстро перезнакомились друг с другом и подружились.

Нашему сближению очень помог год, проведенный в отдельном учебном батальоне (ОУБ), объединивший курсантов первого курса всех трех факультетов. Географическая отдаленность батальона, расположенного на Корабельной стороне, от «метрополии» и трудности, с которыми мы столкнулись на первом этапе познания основ воинской службы, во многом поспособствовали укреплению дружеских и товарищеских связей.

На время прохождения курса молодого бойца командиром 11А роты был назначен инженер-капитан 3 ранга А.К. Шкарупа, командиром нашего взвода – инженер-капитан 3 ранга Пилипенко, а старшиной роты – мичман В.Я. Гимпель. Я исполнял обязанности заместителя командира взвода (ЗКВ).

Занятия по военно-морской, строевой, физической подготовке, изучение общевоинских уставов (ОВУ) и Корабельного устава ВМФ ‒ вот, собственно, и все, чем мы занимались во время организационного периода. До сих пор храню в памяти номер своего автомата АКМ – АЗ1284.

Помню, как на пустынной Воронцовой горе, там, где сейчас высятся многоэтажные строения и красуются коттеджи, перед строем 11-1 и 11А рот стоял полковник. Он внимательно осмотрел наши белые робы, автоматы в положении «на плечо», противогазы, подсумки и почти ласково начал: «Звание мое полковник, фамилия моя Татаринцев, зовут меня Иван Ильич». И тут же, практически без всякого перехода, раздался рев: «Лечь!» Причем команда была настолько убедительной, что все мы упали плашмя в пыль, на камни и колючки, видимо, даже не успев подумать о том, что же будет после этого с нашими новыми белыми робами и как потом чистить автоматы. Затем последовала команда «Встать», затем снова «Лечь», все это повторилось несколько раз.

Так мы начинали постигать азы воинской службы. Кровавые мозоли были и на руках, и на ногах. На руках после неумелой гребли на шестивесельных ялах, а на ногах после строевой подготовки в рабочих ботинках, в простонародье именуемых «гадами». А кого, точнее, что лепил из нас на занятиях по физподготовке капитан С. Земский, даже сейчас, спустя многие годы, подумать страшно. Могу только кратко подытожить: учебные цели были достигнуты.

Курс молодого бойца совпал с карантином в городе, объявленном из-за разгулявшейся на юге Украины эпидемии холеры. По этому поводу вспоминаю такой случай. В один из дней я заступил на дежурство – помощником дежурного по батальону. Около 20.00 в рубке дежурного зазвонил городской телефон. Звонила по межгороду из подмосковного города Фрязино мама курсанта нашего класса Вити Маслихина. По общебатальонной трансляции я вызвал его в рубку дежурного, а поскольку из рубки отлучиться я не имел права, то невольно стал свидетелем их разговора. По всей видимости, мама интересовалась бытовыми вопросами: как кормят, где спим, бывает ли баня и т. п. Витя отвечал односложно: «Да», «Нет», «Нормально», «Все хорошо». Потом, как я догадался, был задан вопрос по поводу эпидемии. На что курсант ответил: «Маман! Не волнуйтесь. У нас чумы нет. У нас холера!» ‒ и повесил трубку.

На всю жизнь останется в памяти ритуал принятия присяги. Сверкающие медь оркестра, золото погон и наград на груди офицеров, боевые знамена и флаги кораблей и частей, вынесенные ветеранами, застывший в едином строю в ослепительно-белых форменках и кителях личный состав училища. Распирающая грудь гордость оттого, что ты не гость, не зритель, а участник этого торжественного, выверенного, как корабельный хронометр, церемониала. Передать это невозможно! Ну и как венец всего, ты слышишь чуть подрагивающий от волнения свой голос: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик...»

Наш 111-й класс приводили к присяге начальник первого факультета капитан 1 ранга Я.А. Гончаров, старший преподаватель кафедры тактики ВМФ капитан 1 ранга Г.М. Власов и командир взвода капитан 3 ранга Пилипенко.

По окончании организационного периода меня назначили старшиной 11А роты, а старшиной 111-го класса был назначен В. Сапрыкин. Ну а дальше начались учебные будни. Нас обучали высшей математике, физике, начертательной геометрии, иностранному языку, кораблевождению, морской практике, истории партии.

Система обучения была очень простой – имеешь двойки или задолженность, в увольнение не идешь. Помню такой случай, когда из всего батальона был уволен один я, так как у остальных были задолженности. И это произошло не оттого, что я был самый талантливый и усердный. Просто еще в ЛНВМУ я очень любил ходить в увольнение и поэтому к субботе старался подбирать все хвосты.

К сожалению, наш 111-й класс примерностью ни в учебе, ни в дисциплине не отличался. Как-то меня остановил заместитель командира батальона по политической части капитан 2 ранга А.В. Юрковский и, сверля взглядом, изрек: «Волынский, тебя из-за 111-го класса нужно разжаловать и выгнать из училища». Несмотря на столь мрачные перспективы, училище я закончил, и очень успешно.

Как бы то ни было особых успехов в учебе за все пять училищных лет мы так и не добились. На 3-м курсе в зимнюю сессию наш класс сдавал экзамен по кафедре ТУЖК (теория устройства и живучести корабля).

Наука эта для нас была достаточно темной. На самом экзамене, который принимал капитан 2 ранга Елхин, ничего особенного не произошло. Однако и в этот раз мы не смогли порадовать своего ротного командира высоким средним баллом, поскольку экзаменатор отнесся к оценке наших знаний с явной предвзятостью. И было из-за чего.

Как-то он проводил с нами практические занятия. В аудитории в большом бассейне на плаву находился макет крейсера. Под руководством преподавателя мы постепенно заполняли водой отсеки корабля, имитируя его затопление при различных повреждениях. По мере заполнения макета водой изменялись его крен и дифферент, а мы производили расчеты, заполняя соответствующие бланки, и определяли, как меняется остойчивость корабля. Все шло по плану, и преподаватель был доволен. Именно поэтому, как мне показалось, он чуть не заплакал, когда, зайдя после перерыва в класс, увидел плавающий вверх килем макет крейсера. Кто-то из наших во время перерыва влил два ведра воды в макет. Как говорится, комментарии излишни. Соответствующим был и результат экзамена.

С благодарностью вспоминаю Петра Васильевича Шутикова, который читал нам лекции по высшей математике. В молодости он отслужил срочную службу на линейном корабле «Севастополь» и любил перед началом занятий говорить: «Я ‒ главный старшина, поэтому могу дать приказание любому из вас, и попробуйте его не выполнить». А когда он рассказывал нам о музыке, заложенной в дифференциальных уравнениях, мы, первокурсники, слушали его разинув рты. Это был добрый и хороший человек. На экзамене после первого курса я, получив от дежурного по классу шпаргалку, спрятал ее в карман. Затем, включив все свои артистические способности, стал изображать, что пользуюсь подсобным материалом. Петр Васильевич, клюнув на эту уловку, потихоньку подошел ко мне сзади и попросил показать ладони. Естественно, он ничего не обнаружил и успокоился. А я продолжил подготовку к ответу, но уже с помощью шпаргалки.

Сейчас мне трудно сказать, действительно ли я обманул преподавателя, или он, будучи по-настоящему интеллигентным человеком, сделал вид, что ничего не заметил. Добросовестно прочитав с доски все, что списал со шпаргалки, и ответив на дополнительные вопросы, я получил «заслуженную» пятерку.

 

КОМАНДИРЫ РОТ

 

Командование курсантскими ротами военно-морского училища имеет свою специфику, поскольку имеет задачу – воспитание будущей элиты ВМФ, в руки которой будут вручены судьбы родного Отечества.

Однако не все флотские руководители, получив в подчинение курсантский коллектив, смогли проникнуться этой идеей. Оттого и судьба таких командиров складывалась не совсем так, как им бы этого хотелось.

Капитан-лейтенант Анатолий Сергеевич Таранзаступил на должность командира 11А ротыпо окончании организационного периода, прибыв с должности командира ракетно-артиллерийской боевой части БПК «Решительный».

Анатолий Сергеевич был родом с Кубани (станица Кущевская), где и окончил среднюю школу. Оттуда же он ушел на службу в ряды Вооруженных Сил СССР. Службу проходил в Пензенской области в ВВС. В 1957 году поступил на командный факультет ЧВВМУ имени П. С. Нахимова, который окончил в 1961 году. Офицерскую службу начал в Житомирской области в ракетных войсках. Вскоре после прибытия в часть он вывел вверенную ему отстающую батарею в передовые.

Целеустремленность и настойчивость в достижении поставленной цели позволили ему вернуться в ВМФ. Через год службы в ракетных войсках лейтенант Таран был назначен на Черноморский флот в город Николаев, на новейший корабль проекта 61. Это был головной, так называемый «поющий фрегат», большой противолодочный корабль «Комсомолец Украины». Затем его служба проходила на корабле такого же проекта «Решительный», ну а уж потом попал к нам – курсантам.

Безусловно, он был добросовестный и честный служака, однако мы для него, наверное, так и остались матросами его боевой части. Иначе он к нам, видимо по привычке, обращался редко. В его лексиконе преобладала морская терминология: трапы, иллюминаторы, авралы, комингсы и тому подобные выражения и термины.

Провозившись с нами около двух лет, Анатолий Сергеевич в звании капитана 3 ранга в 1972 году убыл на флот на должность старшего помощника командира эскадренного миноносца в бригаду десантных кораблей Черноморского флота. Затем была у него такая же должность в Гаджиево на Северном флоте. Как говорится, море зовет. Позже он командовал судном размагничивания. Закончил службу в 1985 году командиром дивизиона судов обеспечения. В мае 2017 года мы, группа его воспитанников, поздравили капитана 1 ранга в отставке Анатолия Тарана с восьмидесятилетием со дня рождения.

Несмотря на возраст, Анатолий Сергеевич активно участвует в патриотическом воспитании молодежи, являясь членом общественной организации «Союз советских офицеров». Военная форма сидит так же ладно, как и пяиьдесят лет назад.

Но в те уже давние, но славные времена, видимо, в печенке мы у него засели сильно. В качестве иллюстрации вышесказанного показателен такой эпизод.

Помощник командира атомной подводной лодки Анатолий Козлов, выпускник 116-го класса, встретил Анатолия Сергеевича в поселке Роста (город Мурманск) на автобусной остановке. Бывший командир роты в ожидании автобуса курил и в свойственной ему манере слегка притопывал ногой.

– Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга! – обратился к нему Толя.

Прошло секунд тридцать, прежде чем на приветствие отреагировали. Вынув изо рта сигарету, Таран медленно повернул голову:

– Ты кто такой?

– Курсант Козлов, 116-1 класс. Вы что, забыли?

Прошло еще секунд двадцать. Прищурив глаза и продолжая притопывать ногой, командир смотрел на своего воспитанника:

– Забыл?! Да я из-за вас, дятлов, в этой дыре прозябаю!

Далее последовал набор слов, употреблять который на флоте разрешено только в военное время или при выполнении артиллерийских стрельб и швартовых операций.

– Да ладно, дело прошлое, – закончил он тираду и, не прощаясь, сел в подошедший автобус.

Его место занял капитан 3 ранга Анатолий Алексеевич Вельможин, который внес, пожалуй, самый большой вклад в дело моего воинского воспитания. В 1972 году, выпустив роту 5-го курса, он прибыл к нам в 13А роту.

Я у него научился многому. Будучи помощником командира подводной лодки, он посадил ее на мель, и этот эпизод своей биографии он не только не скрывал, но и детально разбирал свои просчеты с нами, курсантами, дабы предостеречь нас от подобных ошибок в будущем. В своей последующей службе, исполняя обязанности вахтенного офицера корабля, я всегда вспоминал и учитывал его уроки. Пригодились мне эти уроки и тогда, когда я уже командовал кораблями и бригадой. Учил он нас и многим другим командирским премудростям. Меня, как старшину, он драл нещадно, не спускал малейшей оплошности.

Безусловно, Анатолий Алексеевич стал истинной находкой для командования училища. Он настолько тонко предчувствовал курсантские антиуставные поползновения, что всегда появлялся в самый момент начала их реализации, чтобы, вовремя уличив нарушителей, с одной стороны, не дать им совершить проступок, а с другой ‒ получить неоспоримые доказательства их неблаговидных замыслов для проведения индивидуальной воспитательной работы. Как старик Хоттабыч, он мог появиться где угодно и когда угодно, независимо ни от времени суток, ни от погоды. И обмануть его в чем-либо было попросту невозможно. Прибыв к утреннему подъему, он в тот же день мог проверить и организацию вечерней поверки. Без его внимания не оставались ни подготовка караула, ни чистка картошки, ни учебные занятия, ни самоподготовка. Он был живым воплощением ленинского постулата о значении учета и контроля для успешного построения коммунизма.

К поддержанию воинской дисциплины он подходил весьма методично и даже научно. Однажды, иллюстрируя перед старшинами, к которым он предъявлял особо высокую требовательность, мысль, что нечищеные ботинки матроса, пропущенные старшиной на утреннем осмотре, способны привести сего матроса к измене Родине, он подкрепил свою мысль геометрической моделью настолько логичной и иллюстративной, что не оставалось ничего иного, как усвоить железное правило проявлять, по словам А. С. Макаренко, «негнущуюся требовательность» в самых ничтожных мелочах, чтобы избавиться от риска серьезного правонарушения подчиненных. Наша дальнейшая флотская служба периодически блестяще подтверждала справедливость «геометрических выкладок» Анатолия Алексеевича и его военно-педагогических подходов.

Ну а дверь в его служебный кабинет всегда была открыта для нас. С тех пор как я был назначен старпомом большого ракетного корабля (БРК) и стал жить в отдельной каюте, двери моих кают и служебных кабинетов, по примеру моего командира, тоже всегда были открыты для подчиненных.

Перед самым выпуском из училища на мой вопрос, что он думает о перспективах моей службы, Анатолий Алексеевич, будучи уже начальником строевого отдела училища, ответил: «Ты будешь хорошим офицером».

Уже много лет я оцениваю себя сам. Считаю, что предсказание своего командира я выполнил. Ну и что самое главное, мои самооценки совпадают с мнением всех командиров и начальников, под чьим руководством мне пришлось служить Родине в течение тридцати пяти лет.

Давно нет в живых капитана 1 ранга Вельможина, но каждый раз, проходя мимо его могилы на Севастопольском городском кладбище, я низко склоняю голову.

На пятом курсе, после объединения двух рот первого факультета, командиром 15-й ротыназначили капитана 3 ранга А.К. Щербинина,который сталтретьим и выпускающим меня из училища командиром. Поскольку обе роты нашего факультета жили и учились практически все время вместе, то он хорошо знал всех курсантов нашего курса, да и мы все хорошо его знали. Именно Кузьмич благополучно довел нашу объединенную роту до выпуска из училища.

В училище он прибыл в январе 1971 года. Как и Таран, Щербинин служил в 30-й дивизии противолодочных кораблей на БПК 61-го проекта «Сметливый». Он успел дослужиться до должности старшего помощника командира корабля.

Александр Кузьмич родился 22 августа 1940 года в Кемеровской области. В 1959 году был призван в ряды ВС СССР. В течение двух лет служил в знаменитой Псковской дивизии ВДВ. В 1961 году поступил в наше училище, которое окончил в 1966 году. В течение двух лет проходил службу на БРК «Прозорливый» в должности инженера БЧ-2. В 1968 году был назначен старпомом на БПК «Сметливый».

Выпустив нас, капитан 3 ранга Щербинин в течение года командовал ротой первокурсников, после чего ушел на преподавательскую работу, на кафедру тактики ВМФ, а затем его назначили старшим преподавателем кафедры морской практики. Капитан 1 ранга А. Щербинин службу закончил в 1991 году в должности начальника психолого-педагогической службы ЧВВМУ.

Его последняя корабельная должность перед убытием в училище – старший помощник командира большого противолодочного корабля. Она наложила неизгладимый отпечаток на его личность. Внешне Щербинин был воплощением настоящего старпома, истинного хозяина крупного надводного корабля. Суровый взгляд из-под козырька фуражки автоматически пресекал всякие вопросы со стороны подчиненных и как бы говорил, что здесь вопросы задает только он, командир. Его старпомовский имидж дополнял суровый слегка хрипловатый командирский голос.

Старпомовская закваска Александра Кузьмича сказывалась и в том, что он иногда предпочитал казаться малопонимающим ситуацию, чтобы подогнать свое командирское распоряжение под классику Корабельного устава, не признающего никаких внеслужебных нюансов. Его афоризмы воспринимались курсантами с восторгом и заносились в личные тетрадки для дальнейшего использования в будущей корабельной службе. А некоторые его поступки становились притчей во языцех.

Все это воспоминания прекрасных, но минувших лет. А теперь мы с ним, начиная с середины мая до середины сентября включительно, в 6.45 встречаемся на городском пляже Севастополя «Хрустальный». Но в отличие от меня, способного только поплавать в теплой черноморской водичке, он еще и проходит пять километров, а затем подтягивается на перекладине и подносит к ней ноги. К тому же в отличие от своего командира роты я хожу на море нерегулярно.

Таран, Вельможин, Щербинин ‒ строгие и смешливые, жесткие и сострадательные ‒ честно и ответственно учили нас уму-разуму, никогда понапрасну не мотали душу, щедро делились полученным флотским опытом, проявляли неподдельную заботу и не давали в обиду. Теплое чувство и искренняя благодарность этим милейшим людям за их неоценимый вклад в наше становление сохранились в наших сердцах. Ну а сколько крови мы им испортили, одному Богу известно.

 

СТАРШИНА РОТЫ

 

Необычное для других училищ, а также для более поздних выпусков ЧВВМУ формирование – отдельный учебный батальон ‒ требовало и необычных старшин рот для первого курса. Я, конечно, успел слегка хлебнуть военной службы в нахимовском училище, но поступил в высшее училище вместе с выпускниками средних школ.

Непосредственная подотчетность командованию и обширные служебные обязанности лишали меня и моих «коллег» многих радостей жизни, доступных всем остальным, не обремененным оказанным высоким доверием. В то же время должностное положение обязывало предъявлять законную требовательность к своим товарищам по классу и по роте, с которыми вместе сдавали экзамены и зачеты, ходили в увольнение, а с некоторыми из них имели дружеские отношения вне службы. Это определяло специфичность наших взаимоотношений с подчиненными, которые не всегда воспринимали требовательность за уставную необходимость.

А с точки зрения преподавателей, мы, старшины рот, были обычными курсантами, для которых приличная учеба становилась главным мерилом авторитета.

В состав 11А роты, старшиной которой меня назначили, входил один класс материальщиков (111) и один класс прибористов (116), переформированный на 2-м курсе в класс подводников. Эту «материально-приборную» роту и поручили возглавить мне, выпускнику Ленинградского нахимовского военно-морского училища (НВМУ) после окончания курса молодого бойца.

Еще со школьной скамьи я влюбился во флот, а поступив в нахимовское училище, стал мечтать о том, как буду командовать большим кораблем, и никак не меньше. Моя довольно представительная фигура позволяла мне, как я полагал, проявлять решительность во всех своих действиях. А громкий командирский голос, который можно было услышать в любом закоулке батальона, когда я отдавал команды или пытался воспитывать своих подчиненных, придавал этим командам большей убедительности. Кстати говоря, такие способности не раз выручали меня, когда я уже командовал кораблем (сбылась мечта моряка!), особенно если по вине нерадивых связистов на корабле выходила из строя громкоговорящая связь.

Когда я приходил в бытовку погладить брюки, то за мной сразу же выстраивалась очередь. Та же картина наблюдалась и в парикмахерской. Объяснялось это просто. Стоило мне завершить процесс приведения своего внешнего вида в соответствие с требованиями Устава внутренней службы ВС СССР, как направо и налево начинали сыпаться вопросы: «Товарищ курсант, почему вы не подстрижены?», «Товарищ курсант, почему у вас не поглажены брюки?» А ответ на вопрос «Где вы были?», обращенный к опоздавшему на построение курсанту, меня вообще не интересовал, поскольку, не дожидаясь ответа, я сам на него и отвечал: «А меня не интересует, где вы были!»

Особо не отказывая себе в мелких радостях жизни, я успевал и успешно осваивать учебные дисциплины, и управлять ротным коллективом, и «осчастливливать» город-герой регулярным его посещением в установленное для этого распорядком дня время (а может, и не только в установленное). Как мне кажется, меня знали и относились с уважением и однокурсники, и курсанты младших и старших курсов, и преподаватели. Пользовался авторитетом я и у командования факультета. Как-то во время зимней сессии, уже на 5-м курсе, начальник факультета капитан 1 ранга Гончаров построил 151-й класс для поверки. После доклада старшины класса о том, что все люди в наличии за исключением главного старшины Волынского, Яков Акимович сказал: «Ну Волынский где-то здесь», и распустил строй. А Волынский, которому так доверял начфак, был в это время далеко от училища, где-то в районе улицы Горпищенко.

И сейчас, уже закончив службу, прогуливаясь по любимым местам города Севастополя, я постоянно раскланиваюсь с кем-нибудь из своих друзей, знакомых и сослуживцев.

 

ЭКЗАМЕНЫ

 

За трудностями воинской службы и освоения премудростей высшей школы незаметно пролетели полгода. Подошло время для первого серьезного испытания. Наступила зимняя экзаменационная сессия.

В день, предшествующий экзамену по физике, я заступил на дежурство – помощником дежурного по батальону. Экзаменационные билеты, приготовленные к предстоящему испытанию, хранились в сейфе дежурного по батальону, а ключ от него по заведенному порядку доверялся его помощнику. Но в этот раз, должно быть, в связи с началом экзаменационной сессии, дежурный по батальону капитан 2 ранга Ю.В. Богословский ключ положил в карман своего кителя. Однако задачу, поставленную мне коллективом: переписать порядок, в котором лежали билеты, нужно было выполнять, и выполнять во что бы то ни стало.

Когда подошло время отдыха дежурного, я с надеждой и трепетом в душе стал ждать, когда же заветный ключ наконец-то окажется в моих руках. Однако и здесь меня постигло глубокое разочарование: ключ остался в кармане кителя. Что делать? Дежурный спал в соседнем помещении, а китель висел на стуле, стоящем рядом с его койкой. Осторожно открыв дверь и убедившись, что дежурный крепко спит, я достал ключ из его кармана. В первый и в последний раз в своей жизни я позволил себе забраться в чужой карман. Открыв сейф и переписав порядок билетов, я вернул ключ на место. Несмотря на то, что уже была глубокая ночь, мои одноклассники не спали. До начала экзамена оставались считанные часы. Быстро распределив билеты, мы приступили к зубрежке. К сожалению, КПД моего «геройства» оказался нулевым, а «подвиг» – не оцененным.

Наутро, ровно в 9 часов, в класс вошла преподавательница Лариса Михайловна Ковалева, которую за ее прекрасные человеческие качества мы называли «курсантской мамой». После традиционного ритуала встречи и приветствия она вынула из сумочки конверт с билетами. Мы затаили дыхание. Лариса Михайловна достала билеты из конверта и, перемешав их, как колоду карт, разложила на столе. На всю жизнь отпечатались в памяти ее слова: «А что это, ребятишки, у вас мордашки вытянулись?» Видимо, только молодость и крепкое здоровье спасли нас от массового обморока. Результат экзамена, как и следовало ожидать, оказался совсем не тем, на который мы рассчитывали.

Не успели мы как следует очухаться от перипетий первого испытания, как подоспело следующее – экзамен по истории КПСС. Принимал его легендарный начальник кафедры марксизма-ленинизма Шура Токарев, как нежно и «с любовью» курсанты называли самого ортодоксального марксоленинца училища капитана 2 ранга Александра Алексеевича Токарева, доктора исторических наук. На руководимой им кафедре почти все преподаватели были в воинском звании «капитан 1 ранга» или «полковник», а он их начальник – капдва. Рослый, плотного телосложения, в массивных роговых очках, постоянно хрюкающий, он одним своим видом наводил страх на курсантов. Вообще-то человеком он был не злым и не вредным, с большим и своеобразным чувством юмора и по-своему хорошо к нам относился. Но не приведи господь попасть к нему на экзамен.

Как правило, в конце предшествующего экзамену дня, за час до ужина, мы заканчивали самоподготовку и начинали готовить классное помещение к предстоящему ристалищу. Делали приборку, расставляли столы для экзаменаторов и экзаменуемых, заготавливали чистые тряпки, мел, писчую бумагу и прочее. Особое внимание уделялось столу для преподавателей. Он в обязательном порядке застилался скатертью, которую кто-нибудь из севастопольцев заранее приносил из дома. На столе в строго установленном порядке размещались бутылки с минеральной водой, стаканы, открывалка, хорошие (в то время такими считались болгарские) сигареты с фильтром, пепельница (поскольку наш будущий экзаменатор был заядлым курильщиком), бумага и набор авторучек.

Утром, за пять минут до начала экзамена, мы уже стояли в строю. Мандражировали ужасно, хотя изо всех сил старались этого не показывать. Шура не заставил себя долго ждать и вскоре с пухлой папкой под мышкой важно вошел в класс. Обычный ритуал прошел в строгом соответствии с регламентом: доклад старшины класса преподавателю, воинское приветствие, несколько напутственных, обычных для такого события слов педагога. Дальнейшее развитие событий могло идти двумя путями. Основной из них заключался в том, что в аудитории оставались первые по списку четыре или пять курсантов, а все остальные выходили в коридор, где и ожидали своей очереди на Голгофу. В этот раз был реализован второй вариант – «вариант имени Токарева». Шура устрашающе хрюкнул, прошелся вдоль строя, после чего не спеша начал раскладывать билеты. Мы, затаив дыхание, внимательно следили за всеми его манипуляциями, как будто наш присмотр мог повлиять на результаты предстоящего экзамена. Закончив с билетами, он занял свое место за столом и уставился на нас своими выпуклыми глазами, увеличенными линзами очков. От обморока некоторых из нас отделяли мгновения. Когда это действо, происходившее в обстановке мертвой тишины, завершилось, экзаменатор приступил к осмотру стола. Его внимательный взгляд тут же уперся в сигареты и лежащую рядом зажигалку. Взяв пачку, лежащую сверху, он вышел из-за стола и подошел к строю:

– «Интер»! По 35 копеек за пачку. Дешевка! Взятка?! Мне! Мне?! Коммунисту! Мне! Участнику трех революций, взятия Бастилии и штурма Зимнего! – неожиданно возопил он. Именно возопил.

Некоторые особо чувствительные натуры, видимо, начисто лишенные чувства юмора, приняли его сольное выступление за чистую монету.

– Кто купил? Точнее, кто положил? Старшина класса! Я вас спрашиваю! Кто?! – продолжал он бесноваться, размахивая пачкой «Интера».

Мы, и без того стоящие по стойке «смирно», замерли, как изваяния, а Шура продолжал метать громы и молнии, периодически меняя выражение лица и позы. Короче говоря, театр одного актера.

Вопли закончились так же неожиданно, как и начались. Абсолютно спокойно, как будто никакого скандала не было и в помине, он вдруг спросил, обратившись к строю:

– Кто хочет получить пять баллов?

У меня нет слов, чтобы описать удивление, которое мы прочитали в глазах друг у друга, исполнив так никем и не поданную команду «Вольно». И вновь в классном помещении повисла зловещая тишина.

– Повторяю, кто хочет получить пятерку? Кто? Я в последний раз спрашиваю ‒ кто?! Два шага вперед! – грозно произнес начальник кафедры, нарушив тишину в аудитории.

Строй дрогнул, и, нарушая требования Строевого устава ВС СССР, вперед шагнули, а точнее, выползли восемь человек, спустя секунду еще шесть, то есть почти половина класса. Шура довольно хрюкнул, уселся за стол, протер носовым платком очки и снова хрюкнул. Класс, поделенный на две неравные части, настороженно молчал, ожидая очередной выходки марксиста. Наконец он нарушил звенящую тишину:

– Вы… – Последовала довольно продолжительная пауза. – …получили свои законные пятерки.

– Высшая школа предполагает такие методы обучения, – продолжил он, обратившись к вышедшим из строя. – Старшина класса, перепишите. Список мне на стол. А с остальными мы побеседуем...

Спустя несколько минут в коридоре группа отличников обсуждала планы на вечер. Курсанты, ждущие своей очереди, забыв про поговорку «перед смертью не надышишься», лихорадочно листали конспекты. А Шура периодически взглядом удава, перед которым сидели кролики, посматривая на четверых курсантов, сидевших за столами с задумчивыми лицами и пытавшихся понять, что произошло на их глазах и что написано в выбранных ими билетах, невозмутимо дымил в форточку.

Но на этом чудеса не закончились. Во время ответа Александра Р. Шура неожиданно выскочил из-за стола, подлетел к обескураженному курсанту и протянул ему руку. Немая сцена из «Ревизора».

В классе находились еще один преподаватель кафедры капитан 1 ранга, зашедший подменить Шуру на обед, а также командир нашей роты. Саша, и так никогда не отличавшийся особой смелостью и глубоким знанием предмета, побелел как мел.

– Смелее, смелее, – продолжая протягивать руку, прорычал экзаменатор.

Однако его тезка был в трансе. Наконец Шура завладел Сашиной рукой и принялся ее энергично трясти. Продолжалось это действо в течение нескольких секунд.

– Поздравляю! Поздравляю! – сначала уставившись на курсанта, с которого потек ручьями пот, а потом победно оглядев аудиторию, с пафосом произнес он.

– Поздравляю! Поздравляю! Первый раз в жизни разговариваю с живым оппортунистом, – закончил Токарев свои «поздравления».

Но и на этом цирк не закончился. Он решил еще немного поиздеваться над Сашей и уже совершенно спокойно обратился к нему с вопросом:

– У вас все? Тогда я с вашего разрешения кое-что уточню. Напомните мне, пожалуйста, какие работы были написаны Лениным накануне Октябрьского восстания?

Александр, весьма смутно представлявший, какие работы были написаны вождем не только до, но и после восстания, устремил свой призывный взор в сторону собратьев, сидевших за столами. Не знаю, кто и как мог ему подсказать в присутствии трех офицеров, активно обсуждавших разворачивающееся на их глазах представление, из которых только командира роты он мог считать своим союзником, да и то с большой натяжкой.

– Ну?! – грозно прорычал Шура после затянувшейся паузы. – Я жду.

Выдержав паузу в стиле актера захудалого драматического театра, Саша с гордостью произнес:

– «Человек с ружьем» и «Берегите шпионов».

Если кто забыл, напомню, что первое соответствовало названию художественного фильма о Ленине, а листовка, написанная Ильичем уже после Октября 1917 года, называлась «Берегись шпионов!».

– Вон! Воон!!! – завопил, подскочив со своего места, Шура.

По результатам экзамена еще три человека получили пятерки. Двойка ожидалась одна – у Александра. Однако при подведении итогов экзамена Шура, как всегда, неожиданно, остановился напротив уже потерявшего всякую надежду курсанта, находившегося в состоянии, близком к обморочному, и, уперев в него указательным пальцем, изрек:

– Из ответа этого курсанта я понял, что с Карлом Марксом он незнаком, хотя в целом тот человек был положительным, хотя и носил бороду и длинные волосы.

Затем после короткой паузы добавил:

– Именно исходя из этих соображений, а также учитывая пролетарское происхождение курсанта я поставил ему тройку.

Класс выдохнул с облегчением, а Саша чуть не лишился остатков сознания. В то время марксизм-ленинизм был едва ли не основным предметом в высших учебных заведениях, особенно в военных. За пять лет обучения мы должны были изучить «Три источника и три составные части марксизма», историю КПСС, марксистско-ленинскую философию, политэкономию социализма и капитализма, научный коммунизм, основы партийно-политической работы в ВС СССР, а также военную педагогику и психологию. Вот такой совсем не маленький перечень тех дисциплин, которые преподавали нам офицеры кафедры, возглавляемой Шурой Токаревым.

Незабываемой стала зимняя сессия на 3-м курсе. Мы снова встретились с Шурой. Теперь нам открылись новые грани личности этого незаурядного человека.

Сессию открывал экзамен по политэкономии социализма. Каково же было наше удивление, когда вместо преподавателя, который читал нам лекции и вел семинарские занятия, в класс вошел лично начальник кафедры марксизма-ленинизма. К тому времени он уже был капитаном 1 ранга.

– А, старые знакомые! – прорычал он, выслушав доклад старшины класса. – Ну что же, не будем терять времени. Первой четверке остаться, остальные свободны.

Первые четверо вышли из аудитории с твердыми двойками. Мы были в шоке.

Однако настоящим «героем» этого экзамена стал все тот же Александр Р. При подготовке к ответу мы оказались с ним за одним столом. Он подсунул мне свой билет и молящим взором попросил ему помочь. Там было что-то про планы. В чем-то я ему, вероятно, и помог, но, поскольку голова была занята своими вопросами, где-то ошибся. Например, встречные планы я обозвал соседними. Саша все это заглотил и вышел отвечать.

Тут-то все и началось. Сначала педагог вроде бы и не слушал, только молча листал какие-то документы на столе. Затем прекратил шелестеть бумагами. Потом поднял голову, а спустя еще какое-то время привстал из-за стола. Саша, до этого что-то бойко бормотавший, слегка сбавил темп. Токарев глядел на него в упор, как удав на кролика. Наконец он встал, подошел к курсанту и, громко хрюкнув, произнес:

– Да! Много нового мы узнали о марксизме! Переходите ко второму вопросу.

Капитан 1 ранга еще не вернулся на свое место, когда Александр начал что-то лепетать о планировании при социализме. Шура было присел, но в это время его тезка, решивший, что беда миновала, начал рассуждать о так называемых «соседних» планах.

– Что?! Как? Какие? Повторить!

Еще до конца не осознав, что происходит, но уже менее уверенно Саша произнес:

– Соседние…

Закончить ему не удалось.

– Что? Какие?! Ну-ну, сынок, смелее.

Однако Александра уже заклинило. Он молчал. Шура сделал еще несколько попыток разговорить оппонента, но все они оказались безрезультатными. Тогда он повернулся лицом к публике и, разведя руки в стороны, произнес:

– Ну из этого альбатроса кроме криков «ура», больше ничего не выжмешь.

Отеческая забота наших воспитателей самого высокого уровня (а выше начальника училища мы никого и не видели в нашей курсантской жизни) отчетливо проявилась во время сдачи на втором курсе экзамена по специальной электротехнике. Науку эту я не могу вспоминать без содрогания, хотя и сдал экзамен на пятерку.

Откомандовав в общей сложности почти четыре года ракетной батареей и ракетно-артиллерийской боевой частью, где, как известно, электросхем хватает с избытком, я и сейчас могу уверенно пользоваться только выключателем. Даже перегоревшие в нашем доме электрические лампочки меняет моя жена. Слава Богу, в нашей жизни появились пульты дистанционного управления, что значительно облегчило мне жизнь.

Надеюсь, это маленькое лирическое отступление поможет вам понять, как непросто складывались наши отношения с электричеством.

Преподаватели на кафедре спецэлектротехники были замечательные, но как они ни старались вбить в наши бестолковые головы свою науку, удавалось им это с большим трудом.

В тот день экзамен у нас принимали Пиотух и Петров. Дело продвигалось с большим скрипом, так как знаниями мы явно не блистали. Вдруг неожиданно для всех в аудиторию вошел начальник училища вице-адмирал Хворостянов. После обычного в таких случаях ритуала адмирал присел за стол экзаменаторов и огляделся. Очередным отвечающим был курсант Морозов. Собственно говоря, доклад был уже закончен и Морозов ждал приговора.

– Продолжайте, – сказал адмирал.

– У этого курсанта экзамен закончен, – доложил капитан 1 ранга Пиотух.

– Да? – удивился адмирал. – И какую оценку вы собираетесь ему поставить?

– Два, – без запинки прозвучал ответ.

– Почему?

– Ничего не знает.

– Да вы что?! А какую дисциплину здесь сдают? – поинтересовался Илья Алексеевич.

– Специальную электротехнику.

– Гм, – пробормотал начальник училища и встал. Он не спеша подошел к настенному выключателю и, указав на него рукой, спросил: – Что это такое, товарищ курсант?

– Выключатель! – бодро отрапортовал Морозов.

– А для чего он нужен?

– Включать и выключать свет.

– А как им пользоваться?

– А вы нажмите на тумблер, и свет загорится.

Адмирал так и сделал. Свет действительно загорелся.

– А что нужно сделать, чтобы выключить свет?

– Вы еще раз нажмите на тумблер.

После того как свет был выключен, адмирал повернулся к экзаменаторам:

– А вы говорите, ничего не знает. Я думаю, что тройку поставить можно. Не командуйте. Продолжайте.

После этих слов он покинул аудиторию.

Я на этом экзамене получил пятерку. Причиной тому, видимо, были не отличные знания, а то, что мой отец некоторое время преподавал на этой кафедре, а я был старшиной класса, коммунистом и знаменосцем училища. Как говорится, бал за знания, балл за звание (главный старшина), балл за подход, балл за отход.

 

УВОЛЬНЕНИЕ НА БЕРЕГ

 

В 1962 году на экраны Страны Советов вышел замечательный фильм о флоте – «Увольнение на берег». Я и теперь его пересматриваю с большим удовольствием. На то есть свои веские причины:

– крейсер 68-бис проекта, а на таком корабле я проходил службу в должностях старпома, а затем и командира;

– Телефонная пристань (Телефонка), там я начиная с 1994 года служил командиром бригады судов обеспечения и теперь здесь же продолжаю трудиться капитаном судна вспомогательного флота;

– замечательные актеры – Прыгунов, Высоцкий, Шенгелая;

– и конечно же, сам процесс увольнения на берег.

Все в этом фильме вызывает у меня ностальгические воспоминания, возвращая в светлое курсантское прошлое: баркасы, переполненные увольняемыми, белые бескозырки и форменки, улицы, заполненные молодыми моряками, напоминающие весенние лесные поляны, усыпанные подснежниками. Особенно красиво все это выглядело летом, когда в выходные дни распахивались ворота двух ВВМУ и КПП многочисленных воинских частей, выплескивая на площади, проспекты и улицы города-героя сотни курсантов, матросов и старшин срочной службы.

Сейчас всего этого не увидишь. Во-первых, матросов срочной службы стало значительно меньше и их просто не пускают в увольнение, а во-вторых, изменилась сама форма одежды. Теперь преобладают камуфляж и черный цвет, даже летом. В субботу и воскресенье военных моряков (и не только) уже не встретишь на улицах главной базы, зато почти на каждом шагу обретаются военные патрули.

Впрочем, их и раньше хватало. Как пел Высоцкий: «У них тоже план, давай, хоть удавись!» Если патруль прибывал с маршрута, а список задержанных не дотягивал до установленной комендантом нормы или вообще был пуст, то начальник патруля мог запросто угодить на гауптвахту. Вот и приходилось патрульной службе отрабатывать по полной, выполняя план. Прибывших в наш гарнизон военнослужащих поражало необычное зрелище: матрос отдавал честь такому же матросу, как и он, а тем более старшему матросу. Если же старший матрос зазевался и, находясь в поле зрения патруля, не отдавал честь старшине 2-й статьи, или последний – старшине 1-й статьи, и т. д. по иерархическому списку, то все они тут же попадали в вышеупомянутый список. А это значит, как минимум пропадай следующее увольнение.

Ну если с начальником патруля еще иногда можно было как-то договориться, то с заместителем коменданта и его помощниками вести разговоры о снисхождении было бесполезно. В дни увольнений они мотались между танцевальными площадками Исторического и Матросского бульваров, клуба надводных кораблей (КНК) и «Ивушка», расположенных на набережных Южной и Артиллерийской бухт соответственно. Обычно их сопровождали матросы – амбалы из комендантского взвода, которые только и ждали команды «Фас! Задержанных в машину!». Заместителем коменданта в те времена был подполковник Орехов, помощниками – капитан Меноранский и младший лейтенант Завязун. Особенно много неприятностей доставлял последний. Тот, кто не знал, какую должность он занимает, и при встрече не воспринимал его всерьез, расплачивался за это дисциплинарным взысканием вплоть до ареста.

Как-то раз в один из будних дней я ехал по служебным делам с Корабельной стороны, где находился наш учебный батальон, на основную территорию училища в Стрелецкую бухту. На площади Пушкина (ныне Суворова) я ожидал подхода троллейбуса. Рядом стояли два военных моряка в звании старшины 1-й статьи. Аккуратно обтянутые бескозырки, ослепительно-белые форменки со значками первоклассных специалистов и жетонами «За дальний поход» на груди, брюки, о стрелки которых можно было порезаться ‒ все говорило о том, что передо мной не первогодки. И тут я заметил, что к нам приближается вышеупомянутый младший лейтенант. Он не спеша двигался в сторону комендатуры, делая вид, что мы его совсем не интересуем. Прекрасно зная, кто он такой, я подобрался и, когда он был в двух шагах от меня, четко повернулся через левое плечо и отдал воинскую честь. Оба старшины, презрительно взглянув на две лычки на моих погончиках и на единственную курсовку на рукаве моей форменки, демонстративно отвернулись от меня и от офицера: мол, нашел кому честь отдавать. Вернувшись в исходное положение, через несколько секунд я услышал: «Товарищи старшины!» И уже из окна троллейбуса наблюдал за колонной из пяти военнослужащих: младший лейтенант Завязун, за ним оба старшины, а следом два матроса-амбала следовали по направлению к гарнизонной комендатуре.

Вспоминаю еще одну историю, связанную с уже капитаном и уже заместителем коменданта Колей Завязуном. Как было отмечено выше, в субботу и воскресенье у сотрудников комендатуры была самая напряженная работа, поэтому выходным днем у них был вторник. Конечно, не самый удачный день – жена и друзья на работе, а дети в школе. В один из таких дней заместитель коменданта скучал, сидя у окна, и решал извечную проблему: «Что делать?»

Его взгляд остановился на стоящем в углу пузатом портфеле, содержимое которого не отличалось оригинальностью: несколько бутылок шила и столько же банок с тушенкой. Это были «слова» благодарности от командиров и начальников за то, что фамилии их проштрафившихся подчиненных не попали в сводку для доклада начальнику гарнизона. Продолжая размышлять о смысле жизни, он напевал: «А выпить хочется, а выпить не с кем», перефразировав слова из популярного шлягера: «А выпить хочется, а денег нету. Со мной гуляют одни кадеты». И тут он заприметил возвращающегося домой после дежурства соседа-мичмана. Капитан рванул на лестничную площадку: «Вовчик, привет, выпить хочешь?» Вовчик, который до этого только и мечтал о том, как побыстрее добраться до койки, сомневался не более одной секунды.

Уже через пять минут на кухне у заместителя коменданта под звон стаканов прозвучало традиционное: «Ну, будем!»

Вечером, вернувшись домой и не обнаружив там Вовчика, его жена позвонила в дверь к соседям:

– Здравствуй, подруга. Мой у вас?

– Привет. Да нет.

– А твой где?

– Где? Где? Спит. Пьяный.

– Спроси у него, пожалуйста, наверняка ведь вместе пили.

Разбуженный Коля долго не мог понять, что от него хотят. Наконец врубился и после длительного раздумья изрек: «Где? Там, где и должен быть. Вести себя не умеет. Задает много вопросов, дерзит, перебивает, огрызается, жизни учит. Пришлось вызвать дежурную машину и отправить на гауптвахту. Пусть посидит, подумает».

Эту историю рассказал мне сам Вовчик. Как говорил один мой начальник, служебное положение на то и дается, чтобы его использовать.

 

«БЕДОВЫЙ»

 

В августе 1975 года после окончании училища я прибыл для дальнейшего прохождения службы на большой ракетный корабль (БРК) «Бедовый». До этого в течение двух месяцев (с февраля по апрель) на этом корабле я проходил стажировку в Средиземном море. И сам корабль, и его экипаж мне так понравились, что по окончании практики я решил обратиться к командиру БРК с просьбой отправить в управление кадров Черноморского флота вызов на выпускника В. Л. Волынского. Командир корабля мою просьбу выполнил.

В Новороссийск, где в то время «Бедовый» ожидал докового ремонта, из Севастополя я добирался рейсовым автобусом. Одет был в гражданское платье, а новенькую лейтенантскую форму, чтобы не помялась, транспортировал на вешалке (портпледа у меня тогда, как, впрочем, и сейчас, не было). С автовокзала до причала, расположенного в самом центре города, у которого стоял мой первый корабль, добрался на такси. Дежурный по кораблю командир группы БЧ-4 лейтенант Елин направил меня прямиком к заместителю командира по политической части капитану 3 ранга Шевченко, который и определил мне место ночлега.

Утром я представился старшему помощнику командира корабля капитан-лейтенанту Вячеславу Петровичу Нягу, оставшемуся за командира. Командир корабля капитан 2 ранга Владимир Алексеевич Плохих к тому времени уже был назначен на новую должность – начальником штаба 21-й бригады противолодочных кораблей и убыл к новому месту службы.

Так началась моя семилетняя служба на БРК «Бедовый», который входил в состав 150-й отдельной Краснознаменной бригады ракетных кораблей Черноморского флота.

Корабль я изучил еще во время стажировки, с экипажем тоже был знаком, к тому же я обладал очень приличными теоретическими знаниями, а флотскую службу полюбил еще в нахимовском училище и относился к ней ревностно. Поэтому уже через десять дней повязка «рцы» (дежурного по кораблю) прочно закрепилась на моем левом рукаве.

В 1974 году на корабль прибыло семь лейтенантов, а в 1975-м – я один. Впрочем, это никак не повлияло на мое рвение в службе. К тому же я очень быстро сдружился со всеми старожилами.

Кроме меня на корабли 150-й отдельной бригады ракетных кораблей (150 ОБРК) и 30-й дивизии противолодочных кораблей (30 ДИПК) были назначены мои товарищи по выпуску: Нечипуренко и Кузьмин на БПК «Сдержанный», Пронкин на БПК «Скорый», Мерецков на БПК «Красный Кавказ», Макаренко и Верпека на РКР «Грозный», Кочедыков и Зензеров на БПК «Очаков», Заец и Пепеляев на ПКР «Москва», Гриднев на ГБПК «Сообразительный».

Все эти корабли базировались на одних и тех же причалах, а ПКР «Москва» на швартовых бочках в Севастопольской бухте. Так что в свободное от службы время было с кем провести досуг. Хотя, честно говоря, этого свободного времени практически не было. Мы пели в курсантские годы: «На берег сходят хмуро коряги-мореманы, а через час они уже в хмелю». А дальше, как в еще одной курсантской песне: «А на Нахимова гирлянды из огней, там можно встретить и знакомых, и друзей».

После 20.00-21.00 (раньше, как правило, нас с корабля не отпускали) театры, библиотеки и кинотеатры были закрыты, зато вовсю работали рестораны: «Нептун», «Морской», «Приморский», «Бригантина» и прочая, и прочая…

Бывало, ползешь часов в 6 утра на корабль после бурной ночи, так как в 7.00 назначена съемка с якорей и швартовов, с одной мыслью: «Только бы не на вахту». На юте у сходни встречает «румын» (командир БЧ-3), оставшийся за старпома: «Давай, лейтенант, на мостик, заступаешь первым вахтенным офицером». Как потом выясняется, и последним.

Командир БЧ-2 и артиллерийские комбаты готовятся к выполнению стрельб, а затем весь день морочатся с их выполнением. Сходишь с мостика часов в 20.00, уже после того, как корабль привяжется к берегу, зачастую только для того, чтобы тут же заступить дежурным по кораблю и сменить красно-белую повязку «како» на сине-белую «рцы».

Время проводили весело. Однажды, часов в 7 утра в воскресенье, в кафе гостиницы «Украина» на площади Ушакова я обнаружил Серегу Пронкина. Мой друг был не один, а в компании с народным артистом СССР. Как они там оказались, сейчас сказать уже трудно. В столь ранний час они занимались старинной русской забавой – пили пиво. Недолго думая, присоединился к ним и я. Примерно через час,  народный артист предложил: «Может быть, чего-нибудь покрепче выпьем?» В ответ на это предложение Серега постучал ногтем по стеклу своих шикарных часов «Seiko» и многозначительно изрек: «Час волка не пробил».

Здесь я сделаю небольшое отступление. Фирменные японские часы мой друг приобрел в Сирии. Мне очень нравились эти часы, и я неоднократно просил Сергея продать их мне, но все время получал отказ. Наш последний диалог на эту тему закончился словами: «Серега, ты их все равно в трудную минуту на кружку пива променяешь».

Наш известный всей стране новый друг поинтересовался, что такое «час волка». Мы пояснили, что спиртное продают только с 11.00. Народный артист был постарше и поопытнее нас. Оказалось, что в номере гостиницы у него все было. Спустя еще час, как говорится, «после литра выпитой», мы получили предложение выехать на киносъемки в город Кишинев. Отказаться мы, естественно, не могли. Часов около двенадцати Серега вспомнил, что должен заступать дежурным по кораблю. Недолго думая, он набрал нужный номер телефона. Его «Скорый» стоял в доке, там же проходил доковый ремонт и БПК «Решительный», на котором был установлен городской телефон, один для всех стоящих в доке кораблей. Мы с артистом услышали следующие телефонные переговоры:

– Але! Это «Решительный»?

Получив утвердительный ответ, Серега продолжил:

– Передайте на «Скорый», что старший лейтенант Пронкин сегодня дежурить не придет.

– Что?

– Если спросят почему… Да потому, что я и так до фтга в этом месяце надежурил!

А часы старший лейтенант Пронкин дал примерить народному артисту. Больше ни я, ни, видимо, и Серега их не видели…

Судя по всему, первое впечатление обо мне у командования корабля сложилось не самое лучшее. И на то были причины. Как-то в воскресенье, через несколько дней после прибытия на корабль, я сошел на берег и решил искупаться на городском пляже. Вернулся на корабль в одних трусах. Видимо, кто-то из отдыхавших на пляже решил, что мои джинсы «Super Rifle» ему подходят больше.

В следующий раз, будучи старшим на катере, я выпал за борт. Однажды, возвращаясь из ресторана, я упал в яму с цементом ‒ прямо рядом с корабельной сходней, да еще на глазах у замполита.

Кстати, о ресторане. В Новороссийске в те времена большим спросом пользовался ресторан «Бригантина». Помимо всех прочих ресторанных прелестей там предлагали публике еще и программу «Варьете». Поэтому попасть в это популярное увеселительное заведение было весьма проблематично. Для этого нужно было заранее купить билеты, отстояв немаленькую очередь.

«Годковщину» на флоте среди офицерского состава, как известно, никто не отменял. Поэтому это ответственное дело, как правило, поручали мне, даже если в тот день я должен был заступать на дежурство или на вахту.

Когда я первый раз прибыл к кассе ресторана для выполнения «ответственного» задания и протянул смятый червонец человеку, продававшему билеты, сзади из очереди кто-то, пытаясь меня оттереть, протянул ему хрустящую пятидесятирублевку. Я было посторонился, но кассир, отодвинув нахальную руку, грозно произнес: «Куда, негритосы, прете, что, не видите, советские офицеры стоят!»

Услышав эту гневную тираду, я поневоле испуганно сжался, полагая, что у меня могут возникнуть некоторые неприятности в связи с упомянутыми советскими офицерами. Но, осмотревшись, я обнаружил, что, кроме нескольких африканских моряков, рядом со мной никого не было. Сообразив, что слова о советских офицерах относились к моей скромной личности, я гордо расправил плечи. Комментарии, как говорится, излишни.

В скором времени я реабилитировался в глазах командования корабля, стал передовиком соцсоревнования и секретарем партийной организации корабля.

После окончания докового ремонта и возвращения корабля в Севастополь началась отработка второй курсовой задачи («К-2»). Уже на третьем выходе в море я самостоятельно заступил на ходовую вахту – вахтенным офицером корабля. Интенсивная боевая подготовка и частые выходы в море ускорили мое становление как корабельного офицера.

На третьем году службы на «Бедовом» мои успехи получили официальное признание. Командир бригады капитан 1 ранга Волин Александрович Корнейчук во время разбора очередного тактического учения соединения в конференц-зале учебного центра, при большом стечении народа, меня похвалил. Из уст комбрига прозвучало примерно следующее: «Как вы все знаете, я очень часто хожу в море на всех кораблях нашего соединения. Так вот могу отметить только старшего лейтенанта Волынского с «Бедового», который исполняет обязанности вахтенного офицера так, как это предписано Корабельным уставом».

Вряд ли кто-нибудь запомнил эту фразу, кроме меня. Но нужно знать Корнейчука, чтобы понять, что похвала из его уст до сих пор для меня как орден. После увольнения в запас мы с ним уже много лет поддерживаем теплые дружеские отношения.

На первых порах мне приходилось тяжеловато в работе с некоторыми матросами и старшинами корабля. Я человек общительный и поэтому еще во время стажировки со многими из них познакомился, естественно, со всеми был на ты, как и они со мной. Надев офицерские погоны, я не стал никого одергивать и учить обращаться ко мне «товарищ лейтенант» и тому подобное. В то же время сам я ко всем, как к старшим, так и к младшим, начал обращаться исключительно на вы. Недели через две все военнослужащие срочной службы, а также все мичманы и большинство офицеров обращались ко мне только на вы.

Семь лет – достаточно большой отрезок жизненного пути. Полагаю, что за этот период времени я сумел стать настоящим мужчиной, настоящим офицером и моряком. Многое в корабельной службе для меня было впервые. Я не собираюсь рассказывать обо всех перипетиях моей службы в то замечательное время, да, пожалуй, уже всего и не вспомню. Остановлюсь лишь на отдельных эпизодах.

В Новороссийске уже на следующий день после прибытия на корабль я стал полноправным членом экипажа со всеми правами и обязанностями (последних, правда, оказалось несоизмеримо больше).

Поскольку корабль готовился к постановке в док, весь личный состав занимался авральными работами по чистке цистерн. В зависимости от объема цистерны на ее чистку назначались от десяти до двадцати человек во главе с офицером или мичманом. Не обошли вниманием и меня. В моем распоряжении оказались такие же, как и я, молодые, только матросы.

Построив свою команду, я повторил им близко к тексту то, что минут за тридцать до этого услышал от командира БЧ-5, ставившего задачу офицерам и мичманам. Видимо, я их убедил не достаточно сильно, хотя очень старался, потому что, сгрудившись у отдраенной горловины цистерны, они не торопились туда спускаться. Более того, в глазах у некоторых из них читался ужас. Тут-то я и вспомнил, чему меня учили в училище старые опытные офицеры: «Делай, как я!»

Короче говоря, через некоторое время, переодевшись и вооружившись переносным светильником, я первым спустился в цистерну. То, что я там увидел, превзошло все мои самые худшие ожидания. Во-первых, цистерна была днищевая, высотой не более метра, поэтому передвигаться по ней можно было только ползком. Во-вторых, если кто-то думает, что цистерна – это какое-то пустое помещение или коробка с гладкими стенками, то он глубоко заблуждается. Бимсы, стрингеры и флоры, за которые все время цеплялись предметы обмундирования или кабель переноски, постоянно мешали перемещению по очень тесному отсеку. Приходилось выгребать мазут из всех труднодоступных мест, а затем все поверхности протирать насухо. В общем, та еще работа, а провел я в общей сложности в этой самой цистерне больше времени, чем все мои подчиненные вместе взятые. Но вычистили мы ее на совесть и сдали механику, что называется, с первого предъявления.

В соответствии с корабельным расписанием по высадке десантной партии я, как командир стартовой батареи, был командиром десантного взвода. Поэтому перед выходом корабля на боевую службу ‒ это определено руководящими документами ‒ я с личным составом взвода был откомандирован в бригаду морской пехоты для обретения практических навыков морского пехотинца. Несколько бравых морпехов во главе с прапорщиком показали нам различные приемы владения оружием и научили другим премудростям, необходимым при ведении боя на берегу.

Мои подчиненные прежде имели весьма смутное представление обо всех этих хитростях десантной науки, да и я порядком подзабыл то, чему меня учили на кафедре береговых ракетно-артиллерийских войск и морской пехоты (БРАВ и МП).

По окончании стажировки нам предстояло выполнить стрельбы из штатного стрелкового оружия. Помимо автоматов Калашникова взвод был вооружен тремя ручными пулеметами Дегтярева (раньше я их видел только в фильмах про войну) и тремя ручными противотанковыми гранатометами РПГ-7В. А у меня и заместителя командира взвода мичмана Арыкова на бедре висел двадцатизарядный пистолет Стечкина в пластмассовой кобуре, которая одновременно служила прикладом.

Первыми на огневой рубеж были вызваны стрелки-гранатометчики. Прошло более сорока лет, но я до сих пор помню тоскливый взгляд электрика артиллерийского матроса Андреева. Я поймал его, когда сержант-морпех пристраивал на его плече гранатомет с торчащей из него ракетой-гранатой. Решение было принято мгновенно.

– Разрешите, первым попробую я, – обратился я к руководителю стрельбы, хотя сам эту штуковину до того ни разу в руках не держал.

– Спасибо, товарищ лейтенант! – услышал я уже на корабле от оробевшего на стрельбище воина.

Согласно действующей инструкции при несостоявшемся старте крылатой ракеты расстыковывать бортовой разъем и пиропатроны должен старшина команды стартовой. Когда такой случай произошел в возглавляемой мной батарее крылатых ракет, то я пошел выполнять эту операцию вместе со своим старшиной команды. Во-первых, потому что мы были ровесниками, а во-вторых, потому что он тоже впервые столкнулся с такой нештатной ситуацией.

Хочу заметить, что всю свою дальнейшую службу я действовал примерно в том же духе. Когда я служил начальником штаба тыла флота, проходила инспекция Министерства обороны. При проверке физподготовки я первым вышел на старт стометровки, а затем и к перекладине. Был мне тогда 51 год, звание – капитан 1 ранга, а за спиной стояли более двухсот подчиненных офицеров и мичманов.

В отличие от других эсминцев-ракетоносцев проектов 56а, 56к и 56у, оснащенных РЛС ДВО (дальней воздушной обстановки) МР-310, на нашем корабле была установлена станция «Топаз-4». Двухканальная, собранная на микромодулях, станция имела ЭВМ для обработки параметров обнаруженных целей, а также повышенную помехозащиту.

Для доведения РЛС, которая находилась в опытной эксплуатации, как говорится, до ума нам приходилось часто бывать на феодосийском полигоне. Там был установлен буй, на штоке которого на высоте около пяти метров был прикреплен металлический шар с отражающей поверхностью, аналогичной ЭПР ПКР «Гарпун».

Маневрируя в районе буя на переменных скоростях и курсах, мы отрабатывали обнаружение низколетящих целей в условиях помех и в различных погодных условиях. После этого проводился анализ достигнутых дистанций обнаружения самой современной противокорабельной ракеты того времени. Не знаю, по какой причине, но РЛС «Топаз-4» в серию так и не пошла.

В памяти сохранились многочисленные выходы корабля в море. Особенно мне нравилось ходить в строях и ордерах с выполнением различных маневров и эволюций, плавание в темное время суток без ходовых огней, в режиме радиомолчания и многое другое. С каждым выходом в море я приобретал все больше и больше опыта, в первую очередь, по управлению кораблем, удержанию им места в строю и в ордере, умению действовать самостоятельно и принимать решения при возникновении нестандартных ситуаций. Не могу сказать, что все шло гладко. Приходилось набивать шишки. Но все шло только на пользу.

Прежде чем вспомнить несколько эпизодов моего становления приведу несколько выдержек из Корабельного устава Военно-морского флота (КУ ВМФ): «Вахтенный офицер обязан… руководить отдачей воинского приветствия… встречным и проходящим кораблям». «На ходу корабля вахтенный офицер обязан: следить за точным удержанием назначенного курса и скорости; удерживать корабль на назначенном месте в строю (ордере)». «При встрече военных кораблей… на кораблях играют сигналы «Захождение» и «Исполнительный». При этом первым сигнал «Захождение» играют на кораблях низшего ранга или под флагом (брейд-вымпелом) младшего начальника».

Так вот, как-то на заре моей лейтенантской службы, на учениях под руководством командующего флотом, на переходе морем в строю ордера из динамика ВПС (выносного поста связи) раздался голос комбрига:

– Четвертый («Бедовый»), я «Како единица («К1»)» (флагман РКР «Грозный»), «Како еры»!

– Понял, я Четвертый, – ответил командир. – Ну что, лейтенант? Что мне с тобой сделать? – продолжил он, уже обращаясь ко мне. В голосе звучали угрожающие нотки.

– За что? – пролепетал я, не понимая в чем дело.

– А за то, что ты не выполняешь своих обязанностей, – достаточно спокойно ответил командир тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Тут я стал догадываться, что все дело в каком-то непонятном для меня словосочетании «како еры».

– Товарищ командир, а что такое «како еры»? – выдавил я из себя.

– Ты меня спрашиваешь?! – взревел кэп.

Далее в течение некоторого времени вспоминали моих дальних и близких родственников. Из довольно продолжительного монолога я понял, что не знаю Боевого эволюционного свода сигналов («БЭС ВМФ»). В конечном итоге выяснилось, что непонятное для меня словосочетание «како еры» означает сигнал «КЫ», который читается как «Како Еры» и по двухфлажному своду БЭС означает: «Выровнять строй». Получить такое замечание от флагмана при совместном плавании ‒ это примерно то же, что футболисту получить желтую карточку.

Видимо, капитан-лейтенант Нягу, вошедший в роль то ли Макаренко, то ли Ушинского, так увлекся воспитательным процессом, а я так замечательно играл роль обучаемого, что остальной расчет ГКП, включая вахтенных сигнальщиков, увлеченно исполнявший роль зрителей, пропустил очередной сигнал флагмана. Судя по всему, это была «Девятка» – «Повернуть всем вдруг на обратный курс». Все пришли в себя, только услышав отборный мат, который раздался из динамика ВПС, изрыгаемый командующим флотом, а это именно его голос звучал в ходовом посту.

– И вообще, что за баран у вас вахтенный офицер? Почему он не стоит на крыле, приложив лапу к уху (руку к головному убору)? Почему не слышу «Захождения»?!

Я не стал дослушивать, чем закончится монолог флотоводца, а пулей выскочил на крыло ходового мостика. В полутора-двух кабельтовых с левого борта водную гладь рассекал форштевень ракетного крейсера, на стеньге которого гордо развевался флаг командующего флотом. Флагманский корабль, который за несколько минут до этого был у нас впереди по курсу на дистанции 10 кабельтовых, лежал на контркурсе. Я приложил руку к головному убору, и это все, что я мог сделать в сложившейся ситуации.

В ходовом посту меня встретил разъяренный командир, который молча швырнул в меня гарнитуру (наушники и микрофон для переговоров по УКВ связи), а затем проревел: «Вон!» Я не стал дожидаться повторного указания и метнулся вниз. Уже вдогонку я услышал:

– Вот видишь, и командующий флотом так же считает.

– Что? – я на мгновение задержался.

– Что ты баран, – подвел итог командир.

В мае 1976 года, спустя девять месяцев с начала моей службы на «Бедовом», я впервые возглавил ютовую швартовную команду во время постановки корабля кормой к причалу. В принципе я чувствовал себя достаточно уверенно, так как многократно руководил ютовыми в присутствии старших товарищей.

Не буду описывать весь процесс моего уверенного руководства в деталях. Доложу только итог швартовой операции. Несмотря на благоприятные погодные и навигационные условия, корабль сел кормой на причал. Крайним, как и следовало ожидать, оказался лейтенант Волынский. Оказалось, что я неправильно докладывал дистанцию до причальной стенки. Меня обзывали всякими нехорошими словами.

Основным видом боевой деятельности сил ВМФ в те годы было несение боевой службы в дальних морских и океанских зонах. Корабль наш входил в состав сил постоянной готовности, и в декабре 1976 года мы вышли на боевую службу в Средиземное море.

Проход Черноморских проливов всегда оставляет незабываемый след в памяти каждого моряка. Однако после сотого плавания в проливной зоне я перестал считать, сколько раз я ее проходил, а тогда, в декабре 1976 года, это был всего лишь пятый раз. Первые четыре раза я проходил этим маршрутом курсантом: в 1974 году, после четвертого курса, мы шли в Средиземку на ГБПК «Красный Кавказ», а обратно ‒ на РКР «Грозный». В 1975 году, на пятом курсе, – туда на «Пртб-33», а обратно на БПК «Сметливый».

Сейчас в проливной зоне установлены жесткие правила. Определены несколько секторов движения. Каждый из них находится под управлением своего поста, с которым необходимо постоянно поддерживать УКВ-связь. Они, эти посты, контролируют скорость движения и местоположение судна; выдают рекомендации на изменение курса и скорости; дают разрешение на обгон; формируют колонны из судов, следующих в одном направлении, а также предлагают другие рекомендации для обеспечения безопасности плавания.

А в декабре 1976 года вахтенный сигнальщик передал с помощью прожектора семафор на единственный расположенный на входе в Босфор пост «Румели» наш бортовой номер, и корабль вошел в пролив. Мы сразу же оказались в полосе плотного тумана. Плавание в тумане по данным РЛС «Дон» («сработанной еще рабами Рима») в условиях интенсивного движения маломореходных средств (паромов и рыбацких шлюпок) представляет определенные сложности. Тем не менее, отработанный для плавания в любых метеоусловиях, расчет ГКП-БИП (боевой информационный пост) ‒ штурман уверенно провел корабль по проливу.

Однако на завершающем этапе перехода мы вместо курса 170° – на выход из пролива легли на курс 250° – аккурат в бухту Золотой Рог. К счастью, быстро разобравшись в обстановке и отработав машинами враздрай, мы легли на нужный курс.

Чуть не забыл, вахтенным офицером был лейтенант Волынский, который соответственно и оказался виноватым, хотя на мостике находились старший на борту, командир корабля, старший помощник, два штурмана и еще ряд ответственных должностных лиц. Оказалось, что из всех присутствующих только я должен был знать наизусть все курсы в проливе. Кстати, именно я заволновался первым, услышав доклад рулевого о том, что на румбе 250°.

Через некоторое время после написания этих строк я повстречался с капитаном 1 ранга Анатолием Моисеевичем Шакуном. В те памятные времена он командовал крейсером «Жданов», и именно он был старшим на борту «Бедового». «Витя, ты, конечно, молодец! До сих пор вспоминаю, как ты нес ходовую вахту, особенно в полном тумане при проходе пролива Босфор. Молодец!» ‒ этот разговор состоялся спустя сорок два года после тех памятных событий. Мы, три пожилых человека, командовавшие крейсером «Жданов» в разные годы, сидели в кафе за рюмкой чая. Шакуну было 84 года, мне – 65, а контр-адмиралу Юрию Ивановичу Ярошенко – 63.

Но пора вернуться к основной теме повествования. Первые два месяца боевой службы мы выполняли задачи в восточной части Средиземного моря: следили за авианосцем, участвовали в поисковых противолодочных операциях, а также решали множество других свойственных, а иногда и не свойственных кораблю задач. При повторном слежении за авианосцем он увел нас за собой в западную часть Средиземки. Там нас командир эскадры решил и оставить. Кораблю назначили точку якорной стоянки у побережья Испании, недалеко от пролива Гибралтар. Вскоре подошла и стала рядом с нами на якорь плавмастерская Балтийского флота. Командир дивизиона судов обеспечения, находившийся на ней, был назначен старшим на рейде.

Как-то раз в воскресенье заступил я вахтенным офицером с 8.00 до 12.00. В 8.45 дав команду «Команде приготовиться к построению по большому сбору», я, скучая, ожидал времени подачи следующей команды. В это время раздался доклад сигнальщика: «Справа – 110, дистанция – 2 кабельтова, перископ подводной лодки!» Я выскочил на правое крыло ходового мостика и тут же увидел перископ, который, разрезая водную гладь, быстро приближался к борту корабля. И хотя в офицерской должности я уже прослужил полтора года, в этой ситуации немного растерялся. Конечно, нужно было, не теряя ни секунды, скомандовать: «Боевая тревога! Корабль экстренно к бою и походу приготовить!» Я же решил сначала доложить командиру корабля. Звоню по телефону ‒ безрезультатно, трубку никто не снимает. Стал названивать старпому. Та же картина. Тот, видимо, уже был на переходе на ют (около 100 м от его каюты). По громкоговорящей связи вызвал ют. Тишина. Как позже выяснилось, старпом в это время воспитывал командира вахтенного поста и потому не разрешил ему отвечать на мой вызов.

Снова звоню командиру. Не отвечает. Объявляю «Большой сбор». Вызываю ют. Отвечает старший помощник и в довольно грубой форме интересуется, что мне от него нужно. Доложил про перископ, который находился уже практически у самого борта и быстро перемещался в сторону носовой оконечности корабля. Получил совет доложить командиру. В этот момент ожил динамик радиостанции: «Получено приказание от старшего в точке: «Сняться с якоря и начать слежение за обнаруженной ПЛ!»

Одновременно с динамиком радиостанции зазвонил телефон (как позже выяснилось, это был командир), а из динамика КГС доносился голос старпома, который вызывал меня с юта. Короче говоря, пока мы снимались с якоря и включали ГАС в режим поиска, от подводной лодки и след простыл. Корабль получил двойку по итогам очередной недели несения боевой службы. Виноват в этом, как и следовало ожидать, оказался лейтенант Волынский.

В конце января мы получили приказание следовать в Атлантический океан для несения боевой службы у западного побережья Африки. В назначенное время корабль снялся с якоря и совместно с танкером начал переход в порт Конакри Республики Гвинея.

Океанский переход запомнился большим количеством летучих рыб, лежащих по утрам на палубе, и монотонно-скучными вахтами. Длительное лежание на одном курсе, экономичный ход 9 узлов под одним эшелоном, отсутствие встречных судов, командир, дремлющий в своем кресле, – все это притупляет бдительность и убаюкивает. Чтобы как-то взбодрить расчет ГКП, командир периодически устраивал проверку на вшивость:

– Штурман! Штурман!

– Есть штурман! – старший лейтенант Суббота нехотя приподнимался с дивана в штурманской рубке.

– Каким курсом пойдем?

– Да покудова этим, – не подходя к карте, на всякий случай выглянув в иллюминатор, отвечал заспанный судоводитель.

Иногда командир, поднявшись на мостик после непродолжительного отсутствия и видя, что вахтенный офицер безмятежно глазеет по сторонам, вызывал штурмана:

– Штурман, посчитай, когда этим курсом и скоростью мы подойдем к проливу Гибралтар.

– Есть! – с легкой усмешкой отвечал командир БЧ-1.

Я, заподозрив неладное, подскакивал к репитеру гирокомпаса. Так и есть, корабль действительно шел в противоположном от намеченной цели похода направлении. Дело в том, что из Гибралтара мы вышли трое суток назад, и с каждым часом расстояние до него должно было увеличиваться. Оказалось, что командир, спускаясь вниз, приказывал рулевому, который находился не у нас на мостике, а палубой ниже в боевой рубке, лечь на обратный курс, при этом он прикладывал палец к губам. Рулевой, естественно, выполнял приказание командира корабля. Штурман и вахтенный офицер БИП также получали приказание молчать. Убедившись в том, что вахтенный офицер, отвечающий за удержание назначенного курса и скорости, никак не реагирует на происходящее, командир начинал привлекать его внимание различными вопросами к штурману или рулевому. Ну если я среагировал на необычный вопрос с первой же вводной, то моим младшим товарищам лейтенантам Шепетенко и Проничкину требовалось значительно больше времени, чтобы разобраться в обстановке.

Так на практике я познавал триаду, о которой узнал еще в училище: «На флоте все сводится к запутыванию ясного, распутыванию запутанного и назначению виновных».

Конечно, лучше учиться на чужих ошибках, но и из своих ошибок нужно уметь делать правильные выводы. И я их делал и учился военному делу настоящим образом. На своих командиров и начальников за их порой не совсем стандартные методы обучения не обижался. Сейчас, спустя много лет, с большим уважением и теплотой вспоминаю своих командиров: капитан-лейтенанта Нягу, капитана 3 ранга Голубева и капитан-лейтенанта Кудрявцева, старпомов капитан-лейтенантов Шашкова и Черемушкина, заместителя командира корабля по политической части старшего лейтенанта Буренкова и других учителей.

В океанские шторма мы не попали, но бывало, что иногда волнение достигало четырех-пяти баллов, однако к этому мы были привычны. А могучая океанская зыбь сопровождала нас постоянно. Корабль наш, которому на тот момент исполнилось уже двадцать лет, скрипел, дрожал и содрогался от неожиданно набегавшей океанской волны. Все как в песне: «корабль наш упрямо качает крутая морская волна». Но одно дело, когда ты стоишь на вахте и, как говорится, грудью встречаешь удар, а другое дело, когда среди ночи корабль вдруг содрогнется от мощного удара, а затем последует скрежет, скрип и грохот, а ты находишься в каюте и спросонья не можешь понять, где ты и что происходит. Но, придя в себя, быстро успокаиваешься, так как знаешь, что на мостике всегда на вахте командир – целый капитан-лейтенант, а уж ему-то можно доверять, потому что он все знает и все умеет и в любой обстановке сумеет принять правильное решение. Прямо скажем, экипаж наш состоял из «бывалых» моряков: командир – каплей, старпом, замполит и почти все «бычки» – старлеи, а командиры групп и батарей – лейтенанты. Из двадцати двух офицеров только командир БЧ-5 имел воинское звание «капитан 3 ранга». А из двадцати двух мичманов только четыре перешагнули возраст 30 лет, ну а личный состав срочной службы в соответствии с законом был совсем юн – 18-21 год.

Однажды рано поутру на мостик поднялся заместитель командира корабля по политической части старший лейтенант Анатолий Никитович Буренков и поинтересовался у меня состоянием моря. Я ответил: «Около четырех баллов, стихает, накануне было около пяти». Зам долго смотрел на бак, который заливало каждой набегавшей волной, особенно с наветренного правого борта, после чего с загадочным видом спустился вниз. Спустя некоторое время он вновь появился на мостике и со словами «Запиши в вахтенный журнал» протянул мне какую-то бумажку. На листе бумаги было написано: «Во время шторма силой 5 баллов с бака правого борта смыло: два баяна «Украина» третьей категории, две гитары…» и далее список музыкальных инструментов, количества которых хватило бы как минимум для укомплектования Ансамбля песни и пляски Черноморского флота. Видимо, это было все имущество, которое накопилось на лицевом счете технических средств пропаганды (ТСП) за 20 лет.

На мой вопрос, что они (музыкальные инструменты) там делали? Получил ответ: «На них играл личный состав». Я объяснил Никитичу, что еще двое суток назад в вахтенном журнале появилась запись о том, что по кораблю была дана команда «На верхнюю палубу не выходить! Передвижение только по штормовым проходам». В ответ я услышал что-то типа: «Не твое собачье дело!» Получив разрешение командира, я добросовестно переписал в журнал весь инвентарь, указанный в списке. Удалось ли замполиту списать музыкальные инструменты, автору доподлинно не известно.

В течение пяти месяцев мы несли боевую службу у западного побережья Африки. В Конакри долго привыкали к изнуряющей жаре. Спасали ежедневные походы на пляж, куда нас доставляли корабельные плавсредства. Иногда ходили в город. Местных денег нам не давали, так что ходили и глазели по сторонам, знакомясь с незатейливым африканским бытом.

Спустя некоторое время корабль совершил переход в Гвинейский залив, в порт Котону Республики Бенин. Там было повеселее и поинтереснее. Наше посольство организовало множество разнообразных, очень познавательных и интересных экскурсий. Кроме того, нам выдали валюту за несколько месяцев, и теперь мы могли спокойно посещать магазины, бары и рынок, где в большом количестве присутствовали интересующие нас товары. Покупали в основном джинсы, батники, футболки, часы, солнцезащитные очки и косметику ‒ то есть все то, что в нашей стране было в большом дефиците. Да и продавалось все это в Бенине за сущие копейки.

После Бенина «Бедовый» совершил переход в порт Луанда (Ангола). В те годы там был развернут пункт материально-технического обеспечения (ПМТО) ВМФ СССР, который почти месяц обеспечивал нашу жизнедеятельность.

В Анголе велись боевые действия, поэтому наши военные советники и специалисты никогда не расставались с личным оружием. А для корабля главной задачей стало несение боевого дежурства, прежде всего по ПВО. Однако и времени для отдыха тоже хватало. Мы с удовольствием использовали его для купания в океане, занятий спортом, поездок на экскурсии и занятий художественной самодеятельностью.

Перед празднованием дня ВМФ командование ВМС Анголы устроило прием для экипажа нашего корабля прямо на территории военного городка, у причала которого мы стояли. Помимо нас на приеме присутствовали и кубинцы, выполнявшие в Анголе свой интернациональный долг. В Луанде было много военнослужащих с острова Свободы, в том числе и военных советников. Кубинцы выполняли задачи по охране важных объектов и несению службы на многочисленных блокпостах. Кроме того, их моряки обеспечивали противоподводнодиверсионную оборону военно-морской базы. Мотаясь по обширной акватории залива Луанда на быстроходных катерах, они по незакономерному графику проводили профилактическое гранатометание.

На рейде и у причалов Луанды стояли многочисленные советские рыболовецкие суда. Большие траулеры (БМРТ) вели лов рыбы в исключительной экономической зоне Анголы и отгружали ее на транспорты (и рыболовные флотилии) для отправки в Союз, не заходя в территориальные воды. Малые траулеры (МРТ) сдавали весь улов нашим ангольским друзьям. Рыбу они ловили до поздней ночи, а ранним утром заходили в Луанду. У нашего командования была с рыбаками договоренность, и они делились своим уловом с нами. Для этого нужно было к 6.00 прибыть к месту их швартовки на другую сторону залива.

Несколько раз за угощением старшим на баркасе ходил и я. Полный баркас рыбы, начиная с небольших сардин и заканчивая метровыми и полуметровыми особями и черепахами, – зрелище незабываемое! Как пела Доронина в известном фильме: «Я мечтала о морях и кораллах, я поесть мечтала суп черепаший». Рыбки поели вдоволь и вареной, и жареной, и копченой, и вяленой; и суп черепаший тоже отведали.

В конце июня, при возвращении домой, навестили Канарские острова. Сопровождавший нас танкер зашел в Лас-Пальмас за водой и продовольствием, а мы стали на якорь между островами рядом с БМРТ, который ожидал постановки к причалу. После непродолжительных переговоров нашего командира с капитаном траулера последний согласился поделиться рыбой. Я, будучи старшим на баркасе, доставил подарок к борту корабля. В этот раз рыба (нототения) была свежезамороженная и расфасованная по пакам. Но все равно было очень вкусно.

В начале июля прошли пролив Гибралтар и вошли в Средиземное море.

Тут же с КП 5-й оперативной эскадры прилетела вводная: «Быть готовым принять на борт командующего Черноморским флотом адмирала Николая Ивановича Ховрина с группой офицеров для доставки в Севастополь».

Как выяснилось позже, крейсер «Дзержинский» под флагом адмирала находился с официальным визитом в Тунисе. По окончании визита крейсер оставался для несения боевой службы в Средиземном море, а командующий флотом для перехода домой в Севастополь выбрал наш возвращающийся из Атлантического океана корабль.

В назначенное время мы прибыли в указанную КП эскадры точку, где и встретились с крейсером. Адмирал Ховрин в сопровождении нескольких офицеров перешел на борт «Бедового».

По прибытии командующий флотом провел смотр корабля и поставил задачи на заключительный этап похода. Он поинтересовался у командира корабля, какие у того есть вопросы. Командир доложил, что у трех офицеров, в том числе и у лейтенанта Волынского, вышел срок присвоения очередных воинских званий. Офицер по особым поручениям капитан 1 ранга Жарких, находившийся все время при адмирале, все вопросы командира аккуратно записал в записную книжку.

Вечером того же дня, а точнее, уже ночью в 00.00 часов, я заступал на вахту. Командующий флотом сидел в кресле командира корабля. После моего обращения: «Товарищ командующий! Лейтенант Волынский. Разрешите заступить на вахту», к нему наклонился и что-то протянул капитан 1 ранга Жарких, стоявший рядом.

– Поздравляю вас, товарищ старший лейтенант, с присвоением очередного воинского звания, – ответил мне адмирал, встав с кресла, и одной рукой пожал мне руку, а второй вручил долгожданные погоны с тремя звездочками, которые ему передал порученец.

– Служу Советскому Союзу! – бодро отрапортовал я и положил погоны в нагрудный карман. Но тут же, услышал шепот капитана 1 ранга Жарких: «Иди быстро надень, а то обидится». Через десять минут я уже правил корабельной вахтой в новеньких погонах.

С проходом пролива Босфор и выходом в Черное море прямо на мостике командующий флотом заслушал доклад командира корабля по итогам более чем семимесячного похода. Находясь на мостике при исполнении обязанностей вахтенного офицера, я хорошо запомнил заключительные слова адмирала: «Я командую флотом не первый год, но практически никогда не издавал приказов о поощрении экипажей кораблей по итогам несения боевой службы, а по вашему кораблю будет написан приказ».

После непродолжительного межпоходового ремонта потянулись обычные флотские будни: авралы, тревоги, выходы в море, различные учения и стрельбы. А вскоре началась подготовка к очередной боевой службе, на которую мы вышли через полгода после возвращения с предыдущей. Перед выходом в дальний поход корабль успешно выполнил боевое упражнение с ракетной стрельбой по морской цели на приз ГК ВМФ.

В этот раз мы шли прямым ходом в Атлантику. Конечной целью похода была Гвинея. Экипаж корабля значительно обновился. На место уволенных в запас старшин и матросов прибыло молодое пополнение. Произошли изменения и в офицерском коллективе. На учебу в Военно-морскую академию убыли командир корабля капитан-лейтенант Нягу, командиры БЧ-2 и БЧ-3 капитан-лейтенанты Умников и Роговцев. Командиры БЧ-1 и БЧ-4 капитан-лейтенанты Суббота и Почепко были переведены с повышением на крейсера, начальник РТС капитан-лейтенант Веремейчик – в штаб бригады. Их должности заняли командиры групп старшие лейтенанты Силантьев, Елин и Сабуров. Командиром корабля был назначен капитан 3 ранга Владимир Алексеевич Голубев, только закончивший академию.

Сначала мы должны были зайти с официальным визитом в Гвинею-Биссау. За сутки до захода пришла телеграмма о том, что визит отменен и кораблю необходимо следовать в Конакри.

После месячного пребывания в Гвинее мы перешли в Бенин, а затем в Анголу. Оттуда наш путь лежал в Сан-Томе и Принсипи (острова, расположенные на экваторе), после этого снова в Анголу, Бенин, Гвинею и домой. В этот раз поход длился «всего» шесть с половиной месяцев.

При проходе пролива Дарданеллы у нас с командиром зашел разговор о том, что мы идем между Европой и Азией. Я задал вопрос стоящему рядом вахтенному радисту:

– Сколько ты знаешь частей света?

– Две, – не задумываясь, ответил радист.

– Какие? – мы с командиром воскликнули одновременно.

– Тот свет и этот, – разъяснил нам молодой матрос. При этом он посмотрел на нас с сожалением: мол, как нестыдно не знать о таких простых вещах?

Вскоре после возвращения корабля в Севастополь, корабельный боевой расчет, в состав которого входил и я, убыл в Ленинград для участия в состязаниях по ракетной подготовке. Мы должны были защитить результаты успешно выполненной перед боевой службой практической ракетной стрельбы. А уже в конце года нам вручили приз Главнокомандующего ВМФ за первое место в стрельбе по морской цели среди больших ракетных кораблей, а я был отмечен часами «Командирские».

Осенью мы ушли в Варну (Народная Республика Болгария) для проведения докового ремонта. В то время Болгарию считали чуть ли не шестнадцатой союзной республикой. К посланцам из Советского Союза братушки относились очень дружелюбно и гостеприимно. Полтора месяца пролетели как один день.

В 1979 году боевую службу несли в Средиземном море.

Участвовали в различных учениях, следили за авианосцем, заходили в сирийский порт Тартус. В том же году я стал командиром ракетно-артиллерийской боевой части (БЧ-2). По завершении учебного года корабль вновь получил приз Главнокомандующего ВМФ. На этот раз я был отмечен фотоаппаратом «Смена-6».

После возвращения в Севастополь капитан 3 ранга Голубев убыл для дальнейшего прохождения службы в штаб Черноморского флота. На его место был назначен капитан-лейтенант Владимир Юрьевич Кудрявцев, с которым судьба связала меня на долгие годы. В 1980 году корабль под его командованием дважды выходил в Средиземное море. Весной того же года я был назначен старшим помощником командира.

Однажды, когда корабль готовился к выходу в Средиземное море вместе с БПК «Решительный» из состава 30-й дивизии, меня вызвали на командный пункт дивизии для получения боевого распоряжения на поход. В ожидании готовности документов я сидел в кают-компании флагманского корабля ПКР «Москва». Через некоторое время туда вошел начальник штаба дивизии капитан 1 ранга Касатонов, с которым до этого я знаком не был.

– Представьтесь, старший лейтенант, – обратился он ко мне.

– Старший помощник командира БРК «Бедовый» старший лейтенант Волынский, – представился я.

– Расскажите о себе: где учились, кто по специальности, где служили?

– Окончил ЧВВМУ имени Нахимова, по специальности ракетчик, – начал было я, но капраз меня перебил:

– Ракетчик? Да вы что? Ну-ну. Очень интересно. Как Королев?

Нужно знать Касатонова, чтобы понять, с какой иронией и сарказмом был задан этот вопрос.

Разумеется, за время обучения в училище, даже в таком замечательном, как ЧВВМУ, и тем более за время службы на флоте, никто из нас уровня знаменитого академика, к большому сожалению для флота, не достиг. Но подавляющее большинство из нас, выпускников 1975 года, с честью выполнили свой воинский долг и не опозорили родное училище.

На боевой службе мы получили очередное воинское звание. Командир – капитана 3 ранга, а мы с моим другом, помощником командира корабля по снабжению Володей Дмитриевым, стали капитан-лейтенантами.

В начале 1981 года наш «Бедовый» был поставлен в текущий ремонт в 13-й судоремонтный завод в Севастополе. В апреле того же года капитан 3 ранга Кудрявцев убыл в очередной отпуск с плавным переходом в академию, а я на долгих полтора года остался временно исполняющим дела командира корабля.

 

«НЕУЛОВИМЫЙ»

 

Эскадренный миноносец «Неуловимый» впервые я увидел весной 1974 года на внешнем рейде Севастополя. Я был уже курсантом четвертого курса ЧВВМУ имени Нахимова и хорошо знал практически все проекты надводных кораблей ВМФ. Но силуэт обнаруженного мной красавца не был похож ни на один из них.

Позднее я узнал, что это БПК «Неуловимый» проекта 56у. Корабль был построен как эскадренный миноносец проекта 56м, но в процессе модернизации комплекс ракетного оружия КСЩ, первоначально установленный на его борту, был заменен на «Термит» (четыре пусковые установки контейнерного типа). Кроме того, на корабле были установлены две спаренные 76-мм артустановки АК-726 и радиолокационная станция воздушного обнаружения МР-310. Из большого ракетного корабля его переклассифицировали в БПК проекта 56у. Всего таких кораблей на Черноморском флоте было три.

Я даже не мог себе представить, что судьба надолго свяжет меня с кораблями этого проекта. Две курсантские практики, семь лет службы на БПК «Бедовый», два с половиной года на «Неуловимом» – это что-то значит! Да и на «Прозорливом» приходилось бывать.

После окончания четвертого курса училища в начале мая 1974 года мы, группа курсантов 141-го класса, прибыли на практику на БПК «Неуловимый». Корабль стоял у 14-го причала, ошвартованный кормой к стенке. Не могу сказать, что приняли нас с распростертыми объятиями, что ни говори, а двенадцать курсантов – это серьезная головная боль для командования корабля.

Прошло много лет, но я хорошо помню всех офицеров этого корабля. Со многими из них впоследствии меня не раз сводила офицерская служба. Командовал БПК капитан 3 ранга Плохих, старпомом у него был капитан-лейтенант Гладыш, а заместителем по политический части капитан 3 ранга Гусев. Командиры боевых частей: капитан 3 ранга Леуский, капитан-лейтенант Орловский, старшие лейтенанты Иванчук, Кузьмин и Ляпин, командиры групп и батарей (кого помню и с кем позже встречался по службе): старший лейтенант Чернов, лейтенанты Суббота, Силин, Левошкин.

Поселили нас в кубрике личного состава БЧ-2, местом приема пищи определили кают-компанию мичманов, а нашему руководителю выделили каюту № 4 в носовом офицерском коридоре. Почему я вспомнил про каюту? Да потому, что в первый же день нашего пребывания с нами на корабле произошел курьезный случай.

Вечером мы обратились к старпому с просьбой отпустить нас в увольнение, так как имели на это полное право, но получили отказ. Тогда мы отправились в каюту к руководителю практики, но он уже ушел домой. Помощи ждать было не от кого. Недолго думая все двенадцать человек набились в двухместную каюту. Как мы там поместились, до сих пор остается загадкой. Нас стали искать. Шутка ли, на корабле пропало двенадцать человек. Слышался шум, возгласы, хлопанье дверей… В общем, суета. Естественно, результат поисков был нулевым. Объявили «Учебную тревогу». Я сразу понял, что сейчас нас найдут, так как прибежит приборщик каюты задраивать иллюминатор. Так и случилось.

Больше старпом с нами не связывался, чтобы не портить себе нервы, тем более что замечаний на берегу у нас не было.

Считаю, нашей группе повезло. В тот период времени экипаж корабля отрабатывал вторую курсовую задачу («К-2»), поэтому мы просто не вылезали из морей. Приняли участие во всех, какие только возможны, боевых упражнениях. Именно на «Неуловимом» я впервые увидел, что такое ракетная стрельба по морской цели и даже в ней поучаствовал в качестве оператора корабельного боевого расчета.

Через полтора месяца нас перевели на гвардейский БПК «Красный Кавказ», на котором наша практика продолжилась уже в Средиземном море на боевой службе.

В феврале 1975 года плавучая ракетно-техническая база «ПРТБ-33» доставила нас, группу курсантов-пятикурсников, в порт Александрия (АРЕ). Меня и двоих моих товарищей отправили на БПК «Бедовый», который зашел в порт для выполнения ППО и ППР и отдыха экипажа. Так я во второй раз попал на корабль проекта 56у, которым командовал уже капитан 2 ранга Владимир Алексеевич Плохих.

Через несколько дней, при выходе из порта, увидев меня на мостике, он обратился ко мне со словами:

– Курсант, где-то я вас видел?

– Так точно! В прошлом году проходил практику у вас на БПК «Неуловимый», – доложил я.

– Ну и как я вас оценил год назад?

– На хорошо.

– Можете получить отлично, если будете решать мне задачи, – и протянул бланки астрономических наблюдений, которые передал ему уже командир БЧ-1 и уже старший лейтенант Суббота.

– Штурман, дай студенту и мои бланки, – вступил в разговор находившийся на мостике начальник штаба 21-й бригады капитан 2 ранга Калабин (впоследствии вице-адмирал, начальник штаба Тихоокеанского флота).

Прошло несколько лет. В июле 1983 года я окончил 6-е высшие специальные офицерские классы ВМФ в Ленинграде и был назначен командиром БРК «Неуловимый». Нужно отметить, что за время своей более чем тридцатилетней службы корабль несколько раз проклассифицировался.

Прибыв после окончания отпуска в 150-ю отдельную Краснознаменную бригаду ракетных кораблей, я представился командиру соединения Василию Петровичу Еремину:

– Товарищ капитан второго ранга… – начал я.

– Капитанов второго ранга много, – перебил он меня, – а я командир отдельной бригады, то есть комбриг.

Действительно на тот момент только в нашей бригаде тридцать два офицера имели воинское звание капитан 2 ранга, а четыре командира крейсера были капитанами 1 ранга. При первом посещении корабля командующим флотом, когда при отдаче рапорта я обратился к нему «Товарищ адмирал», то выслушал очередную лекцию на тему «Адмиралов много, а командующий один!»

На самом деле комбриг отличался редким непостоянством в своих требованиях. Подошло время, и у него на погонах появилась третья звездочка. Моя фраза «Товарищ комбриг, поздравляю…» была прервана монологом о том, что я не знаю устава, и цитированием статьи Устава внутренней службы ВС СССР, в которой прописано, что подчиненные обращаются к старшим начальникам по воинскому званию.

Спустя год комбриг был назначен командиром дивизии. И при очередном обращении к нему я выслушал пространные рассуждения о количестве капитанов 1 ранга и единственном комдиве.

После получения комдивом воинского звания «контр-адмирал» я вновь был обвинен в незнании устава, мне долго демонстрировали погоны, шевроны, пуговицы, козырек и парадную эмблему на фуражке. Было даже дозволено пощупать материал, из которого была сшита форма.

Могу добавить, что в подобных ситуациях я оказывался еще несколько раз. Закончив Военную академию Генерального штаба, мой уважаемый комбриг последовательно занимал должности командира эскадры, первого заместителя командующего флотом, заместителя главнокомандующего ВМФ. Закончил он службу в звании «полного» адмирала и в должности начальника Военно-морской академии. При очередной встрече, когда мы оба уже были в запасе, обратив внимание на мое замешательство, он усмехнулся: «Обращайся ко мне по имени и отчеству».

Несколько раз в своей жизни я сталкивался со словом «комбриг». Однако потребовался длительный период времени, прежде чем я пришел к пониманию смысла и значения этого слова, которым именуется командир тактического соединения Военно-морского флота – командир бригады.

Первый раз я услышал столь понравившееся мне слово во втором классе. Жили мы в портовом городе Феодосия. Над нашей школой шефствовали военные моряки. В нашем классе наставником был матрос срочной службы из бригады кораблей охраны водного района Керченско-Феодосийской военно-морской базы. В один из воскресных дней по согласованию с командиром тральщика, на котором он служил, было запланировано посещение корабля и хождение на шлюпке.

В назначенный день нарядные и в приподнятом настроении мы прибыли на корабль. Под руководством членов экипажа мы осмотрели его, как говорится, от киля до клотика, видимо, доставив немало волнительных минут командованию. Затем нас выстроили на рострах около шлюпки. Нам объяснили, как и что мы должны делать, а чего, наоборот, не должны делать и разбили на команды.

Мы очень удивились, когда нам сказали, что обувь нужно снять. Прошло много лет, но я до сих пор помню, что шлюпка была вылизана в буквальном смысле этого слова, чем и объяснялось странное, на первый взгляд, указание. Словом, все было готово и мы, затаив дыхание, ждали команду занять места в шлюпке.

Но вдруг что-то изменилось. Где-то наверху раздалась трель свистка, прозвучали какие-то непонятные нам громкие команды, наши инструкторы отвернулись от нас, обратив свои взоры в сторону моря, послышалось что-то таинственное и доселе нам не известное: «Комбриг, комбриг!» Поскольку на нас не обращали внимания, мы приблизились к борту, чтобы посмотреть туда, где находился этот загадочный комбриг. Внизу мы увидели катер, который слегка покачивался на небольшой, видимо, им же самим поднятой, волне. На катере было два флага. В носу трепетал длинный и узкий красный флажок, а на корме хлопало широкое полотнище Военно-морского флага. На палубе катера по стойке «смирно» стояли два матроса в оранжевых спасательных жилетах с длинными отпорными крюками в руках. В зубах они держали ленточки своих бескозырок. В кокпите, сразу за белой рубкой, широко расставив ноги, стоял капитан 1 ранга, который что-то громко втолковывал застывшему на палубе командиру, периодически указывая рукой в нашу сторону. Затем он показал кулак, бросил еще несколько фраз уже в сторону рубки корабля, и катер, взревев мотором, отошел от борта. Позже я узнал, что красный флажок – это брейд-вымпел командира соединения, а матросы с отпорными крюками в руках стоят навытяжку, когда на катере находится командир соединения, которым как раз и был тот самый капитан 1 ранга.

Впоследствии я и сам несколько лет ходил под таким же брейд-вымпелом. Как оказалось, в тот день комбриг отругал командира корабля и запретил нам хождение на шлюпке из-за нарушения мер безопасности ‒ мы были без спасательных жилетов. Сейчас, после многолетней службы на флоте, я понимаю, что он был прав, а тогда мы все обиделись на комбрига.

 К двадцатилетию победы в Великой Отечественной войне на экраны страны вышел художественный фильм по одноименному роману Константина Симонова «Живые и мертвые». Одним из главных героев кинокартины был комбриг Серпилин в исполнении замечательного артиста Анатолия Папанова. Тут я во второй раз услышал понравившееся мне слово. Как я узнал, комбриг – это воинское звание старшего командного состава Красной Армии 30-х годов, знаками отличия которого были рубиновые ромбы, по одному в каждой петлице. С введением в 1937 году генеральских званий кто-то из комбригов стал генералом, а кто-то – полковником. Серпилин в тридцатые годы был репрессирован и находился в местах лишения свободы, поэтому практически сразу после освобождения в июне 1941 года, оказавшись на передовой, он остался в уже несуществующем в Красной Армии воинском звании – комбриг. Комбриг, а впоследствии генерал Серпилин произвел на меня очень сильное впечатление как человек, как военачальник и как личность.

А еще были комбриги Григорий Котовский и Александр Пархоменко, которые лихо рубили белых шашками на скаку в одноименных фильмах.

Также я хорошо запомнил кадр из советского боевика режиссера В. Мотыля «Белое солнце пустыни». Один из членов банды Черного Абдуллы по слогам читал табличку на нагане, захваченном у главного героя: «Красноармейцу Сухову за храбрость. КОМБРИГ Мэ.Нэ. КАВУН». Написано именно так, как читал бандит.

Далее с комбригами я уже встречался во время моей службы, да и сам занимал такую должность. Среди тех, под чьими знаменами я служил, один дослужился до воинского звания «адмирал», три – «вице-адмирал», четыре – «контр-адмирал», один – «капитан 1 ранга». Все они были, по моему мнению, профессионалами высочайшего класса. Это были совершенно разные люди, со своими несхожими характерами и привычками, с различным уровнем культуры и образования. Общее у них было одно – беззаветная любовь к морю и к службе. С каждым из них я встречался на различных этапах своего становления, начиная с курсантских времен и заканчивая службой в должности начальника штаба бригады. От каждого из них я что-то брал для себя.

Принимал я корабль у капитана 2 ранга Эдуарда Федоровича Осадчего, который уходил на новый корабль – СКР «Деятельный» (проект 1135). Он закончил службу в 1998 году в звании контр-адмирала. В 2008 году Осадчий скончался. Приходилось нам встречаться и в Москве в Главном штабе ВМФ, где он служил, и в Санкт-Петербурге, где он заочно учился в академии. Осадчий сменил в 1982 году в должности командира капитана 2 ранга Александра Харитоновича Лобановского, который командовал эсминцем с 1974 года. В те годы «Неуловимый» находился в консервации в Донузлаве. А это, как вы понимаете, не самое лучшее время для корабля и его экипажа. Корабль потихоньку стареет и гниет, а экипаж разлагается от безделья.

С Лобановским я встречался в середине 90-х годов, когда командовал 9-й бригадой судов обеспечения тыла Черноморского флота, а Александр Харитонович работал капитаном кабельного судна «Сетунь». К сожалению, его уж давно нет в живых.

Там же, в 9-й бригаде, работал старшим диспетчером еще один бывший командир «Неуловимого»капитан 1 ранга в отставке Виктор Васильевич Топчий. Командовал он кораблем еще до его модернизации, когда тот был оснащен первым на нашем флоте ударным корабельным ракетным комплексом КСЩ. Затем служил старшим помощником и командиром РКР «Адмирал Головко» и оперативным дежурным тыла ЧФ. С таким старшим диспетчером я горя не знал и был полностью доволен его работой.

Были и другие командиры «Неуловимого», с которыми меня свела судьба. Осенью 1985 года я был назначен старшим помощником командира крейсера управления «Жданов». На «Неуловимом» меня сменил мой старпом капитан 3 ранга Сергей Викторович Авраменко. Нас с ним в жизни и в службе многое связывает. Помимо служебных отношений крепкая мужская дружба. Как говорится, служба службой, а дружба дружбой. Вместе мы учились в академии, вместе после ее окончания служили в 30-й дивизии: он командовал БПК «Керчь», а я был начальником штаба 21-й бригады, в которую входил его корабль; вместе командовали бригадами кораблей. Заканчивал службу Сергей Викторович во Владивостоке в должности заместителя командующего Тихоокеанским флотом, в звании вице-адмирала.

После поступления Авраменко в академию на должность командира корабля был назначен капитан 3 ранга Сергей Юрьевич Крылов, который позднее, после окончания академии, остался преподавать на кафедре тактики надводных кораблей, получив воинское звание «капитан 1 ранга». С ним я также не раз встречался по службе.

Последним командиром «Неуловимого» стал капитан 2 ранга Василий Васильевич Горбатиков, которого я хорошо знал по ЧВВМУ имени П. С. Нахимова, которое он окончил на год позже меня. Теперь мы вместе работаем в отряде судов обеспечения. Я капитаном на судне размагничивания «СР-939», а он капитаном на рейдовом буксире «РБ-50».

Ну и конечно, не могу не вспомнить капитана 1 ранга Плохих. Я проходил практику на БПК «Неуловимый» и «Бедовый», которыми он командовал. Помню его и начальником штаба, и командиром 21-й бригады. С 1998 по 2004 год я служил начальником штаба тыла ЧФ и часто бывал в Главном штабе ВМФ в Москве, где периодически встречался с Владимиром Алексеевичем.

К моменту моего прибытия корабль уже отработал первую и вторую курсовые задачи и был введен в состав сил постоянной боевой готовности. Меня представили экипажу, и начались мои командирские будни. В своей служебной деятельности в первую очередь я опирался на офицеров.

Старшим помощником у меня был капитан-лейтенант Виктор Сергеевич Лесной. Мы с ним ровесники, знакомы были с детства, но я оканчивал Черноморское, а он Каспийское ВВМУ. До этого он служил штурманом на БПК «Сметливый», «Красный Крым» и эсминце «Сознательный». Заместителем командира по политической части у нас был капитан-лейтенант Александр Павлович Коваль, который ранее проходил службу на ракетном крейсере «Адмирал Головко». Его я также знал по совместной службе в 150-й бригаде.

Не могу сказать, что со всеми офицерами я сразу нашел общий язык и взаимопонимание, но в скором времени мы пришли к одному знаменателю.

Как-то вышестоящее командование затребовало у меня посредника на подводную лодку на время проведения учений. Свободным оказался только начальник РТС. Я поставил ему задачу и приказал убыть в бригаду подводных лодок.

По окончании учений он прибыл ко мне с докладом. На мой вопрос «Ну как, Сергей Юрьевич, поход на подводную лодку?» получил ответ: «Товарищ капитан 3 ранга, я знал, что вы меня не любите, но то, что будете мне мстить, – не ожидал».

Как потом мне рассказывали те, с кем он делился впечатлениями более подробно, дело обстояло так. Подводная лодка 613-го проекта, на которой он вышел в море, начала погружение. И тут, по его словам, все и началось. Что-то засвистело, загудело и затрещало, затем пропало основное освещение, а аварийное периодически гасло и жутко моргало. Затем лодка резко провалилась вниз с дифферентом на нос. Так что наш «герой-надводник» натерпелся страху и насмотрелся страшных ужастиков в ходе своего первого в жизни и, скорее всего, последнего погружения.

Оказалось, что труднее всего было навести порядок в службе снабжения. Помощник командира по снабжению старший лейтенант Демихин был безвольным и малоинициативным офицером. При приеме дел была выявлена большая недостача как продовольствия, так и вещевого имущества. Качество приготовления пищи, мягко говоря, оставляло желать лучшего. О каком-либо ремонте обмундирования и обуви говорить вообще не приходилось. У личного состава срочной службы, офицеров и мичманов отсутствовали многие предметы формы одежды. Но как говорится, терпение и труд все перетрут.

Мне опять повезло. Кораблю предстояло решить целый ряд учебно-боевых задач, поэтому сразу же после приема должности я ушел в море, и до конца года оно стало для меня вторым (а может, и первым) домом.

Несмотря на то что я уже имел допуск к самостоятельному управлению кораблем, на первых порах ко мне подсаживали «нянек», то есть старших на борту. В соответствии с Корабельным уставом ВМФ ими должны были быть или командир соединения, или его заместитель (в том числе и начальник штаба).

Обстановка в бригаде была непростой (а когда на флоте она была другой?). Через несколько дней после моего назначения комбриг Еремин убыл на гвардейском ракетном крейсере «Слава» (ныне «Москва») на Северный флот для отработки совместных задач с ТАРКР «Киров». Крейсер «Жданов» и БПК «Сдержанный» готовились к официальному визиту в Грецию под флагом командующего флотом, а эсминец «Напористый» – к боевой службе в Индийском океане. Ракетный крейсер «Грозный» готовили к переходу на Балтийский флот, а РКР «Адмирал Головко» – к ходовым испытаниям после окончания ремонта. Так что забот у начальника штаба бригады капитана 2 ранга Москалева хватало и без меня. Тем более что дела и должность НШ после окончания академии он принял всего недели на две раньше меня.

Мой первый выход в море проходил под руководством моего предшественника капитана 2 ранга Осадчего. Следующие несколько выходов – под руководством начальника штаба бригады капитана 2 ранга Николая Георгиевича Москалева.

Осенью 1983 года завершались испытания зенитно-ракетного комплекса С-300Ф «Форт» на БПК проекта 1134бф «Азов». Для их обеспечения потребовались ракеты-мишени «Термит». Стреляющим кораблем был определен БРК «Неуловимый». И мы пошли в Феодосию на испытательный полигон.

Сделав несколько замечаний по организации съемки с якорей и швартовов, постановке на якорь на рейде Феодосии и маневрировании при выполнении пусков ракет, Николай Георгиевич в целом остался доволен моей командирской деятельностью. Поскольку он остался за комбрига и забот у него кроме вывоза меня в море, было выше крыши, он доложил командующему флотом о моей готовности к самостоятельному плаванию.

Следующий выход в море он организовал следующим образом: вместе со мной он снялся с якорей и швартовов, а после того как корабль лег на Инкерманские створы, на катере сошел с борта. При возвращении корабля в Севастополь на траверзе Южной бухты он прибыл на корабль и подстраховывал меня при швартовке к причалу.

Через сутки я снова был готов к выходу в море, о чем доложил оперативному дежурному бригады. Получив добро, я попросил доложить НШ, что мы готовы и ждем его. Но получил ответ: «Следовать самостоятельно». Не прошло и месяца после приема дел, а я уже начал ходить в море без «нянек», чем очень гордился.

Уважаемый мною контр-адмирал Волин Александрович Корнейчук, которого сменил в должности комбрига Еремин, не выпускал самостоятельно в море вновь назначенных командиров не менее года. Мне очень повезло. Но и сейчас, спустя годы, могу сказать, что никого не подвел, и в первую очередь самого себя.

А испытания продолжались и были успешно завершены. Всего нами было выпущено двадцать ракет-мишеней.

Во время одного из переходов в Феодосию для выполнения очередных стрельб мне пришлось поучаствовать в зачетных тыловых учениях. Выйдя в море, я получил распоряжение КП флота следовать в точку (были указаны координаты) и произвести пополнение запасов топлива и воды на ходу.

На траверзе мыса Сарыч я начал заправку кильватерным способом на бакштове у танкера «Иван Бубнов». По правому борту танкера заправлялся траверзным способом БПК «Керчь» (командир капитан 2 ранга Ковшарь) под брейд-вымпелом командира 11-й бригады контр-адмирала Васильева. Кто заправлялся с левого борта танкера, не помню. В непосредственной близости от нас на параллельном курсе от танкеров «Борис Чиликин» и «Десна» заправлялись одновременно еще шесть кораблей 30-й дивизии и 150-й бригады. Таким образом, в учении участвовали три больших морских танкера и девять кораблей 1-го и 2-го рангов. Зрелище впечатляющее, ощущения незабываемые.

Осенью 1989 года, уже в должности начальника штаба 21-й бригады, мне довелось еще раз поучаствовать в подобном мероприятии на борту БПК «Азов». Сейчас вряд ли есть возможность лицезреть что-либо подобное.

Окончив пополнение запасов, мы продолжили движение на рейд Феодосии.

Забегая вперед, хочу отметить, что мне еще не раз приходилось пополнять запасы на ходу. Особенно запомнилась заправка от танкера «Десна» в центральной части Средиземного моря летом 1985 года.

По левому борту танкера заправлялся траверзным способом крейсер «Жданов» под командованием капитана 2 ранга Кудрявцева с командиром эскадры вице-адмиралом Селивановым на борту. По корме кильватерным способом заправлялся эсминец «Находчивый» (командир капитан 3 ранга Яковлев) под брейд-вымпелом командира 70-й бригады капитана 1 ранга Гришанова. Ну а я на «Неуловимом» подошел на траверз правого борта.

Экипажи кораблей и танкера были хорошо отработаны, поэтому учение с фактической заправкой прошло без каких-либо осложнений. Мы закончили первыми и начали маневр отхода. После отдачи несущего троса корабль по моей команде плавно покатился вправо. Неожиданно раздались шипение и свист, а из кормовой трубы повалил белый дым, и… наступила полная тишина. Я понял, что корабль обесточился и потерял ход.

Как позже выяснилось, в кормовом машинно-котельном отделении прорвало систему охлаждения. В помещение под давлением из трубы большого диаметра стала поступать вода, заливая механизмы и приборы. Трудно представить, что могло бы произойти, если бы это случилось на несколько секунд раньше и руль не был в положении «Право 5°». Дистанция до «Десны» составляла не более тридцати метров. Через несколько минут мы потеряли инерцию и закачались на волнах. К счастью, все обошлось.

Вспоминаю еще один поучительный случай. При очередной съемке с якорей и швартовов для перехода в Феодосию я получил приказание стать на якорь на внешнем рейде главной базы и вступить под управление командира 30-й дивизии.

В районе якорной стоянки уже находилось несколько кораблей дивизии. Ночью по команде флагмана все снялись с якорей и построились в круговой ордер, уравнитель – БПК «Очаков» под флагом первого заместителя командующего флотом. Выполняя все присущие совместному плаванию эволюции, корабли следовали генеральным курсом на запад. Погода, как говорится, для настоящих моряков – море штиль, на небе ни облачка, видимость более 10 миль (полная ночная). Шли уже довольно долго, и я было задремал в кресле на ходовом мостике, когда вдруг меня разбудил истошный крик сигнальщика: «Слева 30 перископ подводной лодки!» Выскочив на левое крыло ходового мостика, я тут же увидел перископ, за которым по зеркальной глади моря тянулся характерный след.

– «Како1», я Пятый! Слева ‒ тридцать, дистанция… кабельтовых ‒ перископ подводной лодки! – произвел я немедленный доклад по УКВ на флагманский корабль.

Тишина. Выждав некоторое время, я повторил доклад. Та же картина. Еще один доклад. И вновь тишина. Если до этого из динамика постоянно доносились какие-то команды, доклады, то тут в эфире ни звука, полная тишина. Я не понимал что происходит. В чем дело?

А ларчик, как говорится, открывался просто. Наш ордер, определив в нем главную цель, должна была атаковать подводная лодка, которая выполняла торпедную стрельбу на приз ГК ВМФ.

В случае обнаружения лодки кораблями до выхода ее в атаку она считалась бы уничтоженной. Поскольку меня никто не инструктировал и никакой задачи перед учением передо мной не ставил, я был не в курсе замысла командования. Как оказалось, основным эпизодом этого учения была торпедная атака подводной лодки отряда боевых кораблей (на приз главкома), поэтому мы не должны были обнаруживать лодку до того, как она выполнит свою задачу.

Позже из рассказов очевидцев я узнал о том, что происходило на ГКП флагманского корабля. Поелику все должностные лица, находящиеся там, в отличие от меня знали о замысле проводимого мероприятия, то после моего тревожного доклада на ГКП флагманского корабля началась легкая паника. Первый заместитель командующего флотом, взяв под руку адмирала-инспектора, увел его на крыло ходового мостика. Кто-то начал крутить регулятор звука на динамике, чтобы убрать громкость, но от чрезмерного усердия сломал его, а я с надрывом в голосе продолжал вещать. Разъяренный командир дивизии капитан 1 ранга Шепелев, всегда отличавшийся природной «интеллигентностью», завопил: «Да заткните кто-нибудь этого придурка!» В общем, хотел, как лучше, но получилось, как всегда.

За время моего командования корабль неоднократно посещали командующий Черноморским флотом адмирал Калинин, а затем сменивший его вице-адмирал Хронопуло. Я горжусь тем, что по итогам сдачи задачи «К-1», которую принимал лично командующий, по флоту была дана телеграмма, в которой Михаил Николаевич Хронопуло ставил в пример всему флоту экипаж корабля во главе со мной.

В феврале 1984 года пришлось мне встречать на борту корабля главнокомандующего ВМФ Адмирала флота Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова.

Во время обеденного перерыва поступило приказание построить экипаж по «Большому сбору», что я и сделал. На соседних кораблях личный состав уже был построен.

Через некоторое время поступила информация, что на причал прибывает главнокомандующий, который будет обходить корабли. Соседи уже начали отрабатывать приветствие. То тут, то там звучало: «Здравия желаем, товарищ…»

Но лично у меня возникли некоторые сомнения относительно того, что мой старый корабль может заинтересовать главкома. Через некоторое время в сторону учебного центра, где находилась взлетно-посадочная площадка, пролетел вертолет. Обход начался с БПК «Комсомолец Украины», который стоял первым корпусом по пути движения военачальника. Я по-прежнему был уверен, что он посетит БПК «Очаков» – флагманский корабль 30-й дивизии, ракетный крейсер «Слава», где находился КП нашей 150-й бригады, и на том все дело закончится.

Однако свита главнокомандующего медленно, но уверенно, приближалась к нам. Уже дошли слухи, что снят с должности за упущения в воинской дисциплине командир БПК «Комсомолец Украины». Впоследствии слухи подтвердились.

И вот адмирал Горшков на борту БРК «Сдержанный», стоявшего борт о борт у моего левого борта. И тут я вспомнил, что еще не отработал приветствие, однако время было упущено. Тогда я прошел вдоль строя и объяснил морякам, как надо отвечать на приветствие главкома, прокрутив мысленно свой доклад. До сих пор помню свой четкий доклад, дружный ответ экипажа, пожатие руки флотоводца и поднятый вверх большой палец комбрига.

Весной 1984 года корабль впервые за несколько лет вышел на боевую службу в Средиземное море. Это стало знаменательным событием в моей службе, поскольку я впервые проходил Черноморские проливы, командуя кораблем. Старшим на поход был назначен начальник штаба бригады.

В день выхода в западной части Черного моря по маршруту перехода разыгрался серьезный шторм. После доклада на КП флота о готовности к съемке меня вызвал на связь командующий флотом. Он еще раз устно поставил задачу на поход, довел информацию о погоде и поинтересовался моим мнением о возможности переноса времени выхода до ее улучшения. Но мое желание выйти в море было настолько велико, что я доложил о немедленной готовности к выходу и получил добро.

Корабль благополучно преодолел проливную зону и совершил переход в залив Эс-Саллум. Мне была поставлена задача переместиться в восточную часть Средиземного моря и выполнять функции корабля радиолокационного дозора (РЛД) в интересах ПВО Сирийской Арабской Республики. Действуя на границе между Сирией и Ливаном, мы несли вахту воздушного наблюдения и передавали информацию о воздушной обстановке на «ПМ-138», которая стояла в порту Тартус.

В этом же районе находилась большая группировка кораблей НАТО, в том числе 60-я авианосная многоцелевая группа во главе с многоцелевым авианосцем «Америка», 61-я амфибийно-десантная группа во главе с вертолетоносцем «Гуам», линкор «Айова» с кораблями охранения, авианосец ВМС Франции «Клемансо» и другие надводные (и наверняка подводные) силы вероятного противника.

Корабль мой был уже в почтенном возрасте, материальная часть постоянно выходила из строя, особенно главные котлы. Текли котельные трубки, уходила котельная вода, возникала угроза потери хода. Обычно мы ходили под одним котлом и под одной линией вала. Второй котел был в резерве, а в оставшихся двух велись ремонтные работы. Под одной линией вала приходилось выполнять сложные маневры.

Как-то я захотел подойти поближе к авианосцу «Клемансо». С помощью машинного телеграфа дал команду на развитие максимально возможного хода. Однако лаг показывал все те же четыре узла. Авианосец дал, по данным моего БИП, ход пять узлов и оторвался. Видимо, у него была такая же проблема с котлами. А может быть, там посчитали, что такого хода будет достаточно, чтобы не подпускать нас ближе.

Кстати, о французах… Летом 1991 года отряд кораблей Черноморского и Балтийского флотов под флагом командующего ЧФ адмирала Хронопуло, у которого я был начальником походного штаба, посетил с официальным визитом французский порт Тулон. Флагманский корабль БПК «Азов» был ошвартован левым бортом к парадному причалу, на противоположной стороне которого стоял авианосец «Клемансо». Так что у меня появилась возможность рассмотреть его как следует и даже побывать на нем. Последний раз я увидел этот французский авианосец в Тулоне в 2002 году. Гвардейский ракетный крейсер «Москва» и СКР «Пытливый» прибыли в этот порт с неофициальным визитом под флагом заместителя командующего ЧФ вице-адмирала Орлова, у которого я был начальником тыла походного штаба. Видимо, уже списанный аваианосец стоял на бочках посреди бухты в ожидании, как у нас говорят, разделывания на иголки.

А в 2009 году, через двадцать пять лет после моей первой командирской боевой службы, я капитанствовал на танкере водоизмещением около 40 тысяч тонн. Стоял у топливного терминала в порту Баниас (Сирия) ‒ это где-то между Латакией и Тартусом и сливал жидкие грузы в береговые приемники. Как и в прежние времена, вышел из строя единственный котел, от которого на танкере работали многие системы и механизмы, в первую очередь паровые насосы, при помощи которых осуществлялась выгрузка.

Работа была приостановлена, ждали, пока остынет котел. В это время позвонил мой старинный друг Сергей Викторович Авраменко. На его вопрос, где я и что делаю, он получил четкий ответ: «В Сирии на танкере. Занимаюсь любимым делом». «Неужели глушишь трубки в котле?!» – воскликнул он. Как говорится, комментарии излишни.

…Осталась в памяти и боевая стрельба главным калибром линкора «Айова» по Бейруту. Мы находились в дистанции трех кабельтовых от линейного корабля. Зрелище впечатляющее.

Как-то раз, стоя на мостике, я услышал доклад сигнальщика: «Справа на траверзе на горизонте густой черный дым». Совместными усилиями всей ходовой вахты мы определили, что к нам приближается, переваливаясь с борта на борт (море было 3-4 балла), сторожевой корабль проекта 50, такой же «паросиловик», как и мы. Захрипел молчавший до того динамик:

– Я СКР «Волк»! Кто меня слышит, прошу на связь! Прием.

Вахтенный радист по моему приказанию ответил.

– Слушай, ты не видел тут американский авианосец? – продолжил хрипеть динамик.

Я ответил, что сутки назад наблюдали его в 40 милях юго-восточнее восточной оконечности острова Кипр.

– А точнее?

Мы дали координаты. Я подумал, что судя по всему следующей будет фраза: «Кончай выеживаться, лучше рукой покажи». Но динамик промолчал, а сторожевик минут через пять начал поворот и через некоторое время скрылся в клубах собственного дыма. Ни здравствуйте, ни до свидания, ни спасибо. Вот такая произошла встреча с моряками-овравцами из «легендарного» Поти.

Около трех недель мы несли дозорную службу, после чего прибыли на рейд порта Тартус. По приказанию с КП эскадры НШ капитан 2 ранга Москалев с офицерами штаба убыл на спасательное судно «Эльбрус» для перехода в Севастополь. Я уже имел достаточный опыт в вопросах командования кораблем и в чьих-либо советах особенно не нуждался. Из-за этих самых советов у нас с Николаем Георгиевичем иногда возникали конфликтные ситуации. Как-то я даже покинул мостик, дав команду вахтенному офицеру: «Запишите в вахтенный журнал: в командование кораблем вступил начальник штаба бригады».

Но уже через несколько часов после убытия Москалева я загрустил. Все, как говорится, лафа закончилась. Если раньше я мог с кем-то посоветоваться, попросить помощи, уточнить, что нужно и можно сделать в той или иной сомнительной ситуации, то теперь я бог, царь и воинский начальник для трехсот членов экипажа, которые мне доверяют, рассчитывают на мою мудрость, опыт, знания и умение.

Мой корабль с успехом выполнил все поставленные задачи и вернулся в базу в том числе и благодаря помощи Николая Георгиевича, к которому я по сей день отношусь с большим уважением, помню все уроки, которые он мне преподал и считаю его одним из своих лучших учителей.

Летом 1984 года капитан 2 ранга Москалев продолжил службу в должности командира 183-й бригады 10-й оперативной эскадры Тихоокеанского флота. Позднее мы с ним неоднократно встречались и в Москве, и во Владивостоке, где он заканчивал службу в звании контр-адмирала и в должности заместителя начальника штаба флота.

Слежение за авианосцем, поиск подводных лодок эвентуального противника, участие в учениях, выполнение различных боевых упражнений – словом, шла обычная работа для настоящих моряков.

К сожалению, во время слежения за авианосцем ВМС США погиб матрос – машинист котельный. Он глушил трубки в главном котле № 1, а в это время в ГК № 2 начала засаливаться котельная вода, и командир БЧ-5 дал команду: «Продуть котел паром!» Клапан в ГК № 1 не держал, и моряка обожгло паром. Через несколько дней он скончался в сирийском госпитале. Я получил информацию том, что меня и командира БЧ-5 снимут с должности. Но был снят только капитан-лейтенант Олег Иванович Бендус, а мне дали возможность реабилитироваться. Позже реабилитировался и он. Впоследствии мы с ним вместе проходили обучение в Военно-морской академии, правда, я на первом, а он на третьем факультете. Капитан 1 ранга Бендус закончил службу в должности начальника технического управления ЧФ.

Новым командиром БЧ-5 был назначен старший лейтенант Вячеслав Викторович Румянцев. Я его хорошо знал, так как мы вместе служили на БРК «Бедовый». В нашей совместной службе разногласий тоже практически не возникало. И по сей день мы продолжаем дружить.

Пока мы несли боевую службу, капитана 1 ранга Василия Петровича Еремина назначили командиром 30-й дивизии. Командиром бригады стал капитан 1 ранга Рыженко, командир крейсера «Жданов». Алексей Алексеевич был человеком энергичным, волевым, инициативным и подвижным. Он буквально не давал нам, командирам, да и офицерам штаба бригады расслабиться ни на минуту. Мог внезапно, как чертик из табакерки, появиться в самый неподходящий момент и в самом неожиданном месте и дать вводную, которую никто не ожидал, требуя немедленного ее выполнения. При этом новый комбриг не терпел никаких возражений, никаких объяснений, и никакие доводы не могли его переубедить.

В сентябре 1984 году мой корабль готовился к переходу в порт Туапсе для проведения докового ремонта. Уже был выгружен весь боезапас, когда поступило приказание выйти в море для буксировки щита, по которому должен был выполнять артиллерийские стрельбы крейсер «Жданов».

Задача для нас была не новая, и мы ее выполнили. Вечером по окончании стрельб, прибыв на рейд Севастополя, стали на якорь. Поскольку утром предстояло продолжение выполнения боевых упражнений, щит морскому буксиру я передавать не стал.

Утром, поднявшись на мостик, я увидел, что щит находится по носу корабля. Видимо, помимо ветра на него действовало и течение. Поэтому, вместо того чтобы находиться по корме, вытянувшись на буксире, щит оказался по носу корабля. Тем не менее я начал «Приготовление к бою и походу». По его окончании командир БЧ-5 запросил разрешение на дачу пробных оборотов и доложил, что на правой линии вала наблюдается повышенная нагрузка. На мой вопрос (хотя я уже догадался о причине), что это значит, получил ответ: «Видимо, намотали на винт».

Стало ясно, что на линии вала находится буксирный конец нашего щита, болтающегося по носу. Что делать? Просить о помощи комбрига, который находился на крейсере, или того хуже КП флота? Позор! Прикинув с командиром БЧ-5, как может лежать конец, приняли решение еще раз провернуть машину на передний ход. Безрезультатно.

Старший помощник Лесной, как истинный севастополец, предложил, надев маску, трубку и ласты, нырнуть и посмотреть на все, как говорится, своими глазами. Я засомневался. Хотя температура воды была не меньше 20°, но состояние моря было опасным – около 3 баллов. В конечном итоге Виктор Сергеевич убедил меня, и я дал добро. Переживал, конечно, сильно.

К счастью, все закончилось благополучно. Вынырнув и поднявшись на палубу, старпом прямо на ней мокрой рукой нарисовал, как лежит конец. Стало ясно, что машину нужно проворачивать не на передний, а на задний ход. Что мы с успехом и сделали. Винт был очищен. После окончания стрельб мы передали щит на буксир и уже через сутки начали переход в Туапсе.

К слову сказать, капитан 3 ранга Лесной, с которым мы дружим уже много лет и вместе учились в академии, выручал меня не один раз. Как-то раз мы швартовались к 13-му причалу. Был свежий ветер. И, не смотря на предпринимаемые мною действия, корабль валило на БПК «Сдержанный». Я хотел уже прекратить швартовку и повторить маневр, но, послушав рекомендацию Виктора Сергеевича, исправил положение.

Мы вместе командовали кораблями, учились в академии и вместе проходили все жизненные университеты. Ничто человеческое нам не чуждо.

Как-то среди недели мы с ним решили сойти на берег пораньше. Выдалась свободная минутка, что случается крайне редко. Прибыв на флагманский корабль, запросили разрешение у комбрига. «Бригадир» пребывал в хорошем настроении, так как накануне ОБК под его руководством успешно выполнил совместную артиллерийскую стрельбу по морской цели. Весомый вклад в этот успех внесли и наши корабли (Лесной тогда командовал эсминцем «Напористый»). Именно поэтому добро на сход мы получили практически сразу. Не задерживаясь, мы с места взяли в карьер, так как обстановка на флоте меняется очень быстро. Так случилось и в этот раз. Не успели мы выскочить из тамбура флагманской каюты, как раздался истошный вопль непонятно откуда взявшегося флагарта: «Товарищ комбриг! А бинокли?!» Дело в том, что в 1963 году все бинокли эсминца «Напористый» (трудно сказать, по чьему приказанию) во время визита в Эфиопию были подарены ее королю Хайле Силасе III. Спустя годы там произошла революция. Естественно, свергнутый король новому руководителю Мингисту Хайле Мариаму имущество по описи не передал.

Короче говоря, на тот момент (начало 1985 года) на эскадренном миноносце не было ни одного бинокля. Впрочем, по-моему, один театральный был у вахтенного офицера.

Вновь назначенный флагарт, отличавшийся высокой требовательностью и принципиальностью, безуспешно пытался навести порядок в своем хозяйстве. Бинокли нужно было списать, что сделать практически невозможно, и получить новые. Вот, видимо, увидев Лесного, флагманский специалист попытался решить вопрос с помощью командира соединения. Комбриг среагировал молниеносно.

– Командиры, назад! – раздался его рев.

И мы в очередной раз убедились, как быстро меняется обстановка на флоте.

– Преступник! Воры! Расхитители! В трибунал! – продолжал он без паузы. – Лесной! Где бинокли?!

– Их в 1963 в году подарили королю Эфиопии, – невозмутимо ответил мой друг.

– Преступники! А вы что делали? Куда глядели?!

– Я учился в третьем классе.

Вскоре на его место прибыл новый старпом капитан-лейтенант Сергей Викторович Авраменко. Не знаю его мнения, но, по-моему, мы с первых дней нашей совместной службы начали разговаривать на одном языке.

В Туапсе во время постановки в док произошел еще один неприятный случай. При посадке корабля на клетки был раздавлен обтекатель антенны ГАС. Происшествие произошло по вине завода. Заводчане срочно изготовили новый обтекатель, а из Севастополя нам привезли новую антенну. Доковый ремонт закончили в установленный срок, но, как говорится, осадок остался.

Корабельная служба мне очень нравилась. Был я молодым и здоровым. Все задачи решал с ходу. Гордился тем, что командую кораблем. Всегда стремился оправдать доверие командования, и в то же время отстаивал свою собственную точку зрения. Никогда не забывал заботиться о подчиненных и в первую очередь о военнослужащих срочной службы. Беспощадно боролся с «годковщиной». Все это способствовало успешному решению стоящих перед кораблем задач.

Их было немало, поскольку кроме плановых мероприятий боевой подготовки шел непрерывный процесс выполнения внезапно возникающих задач. Выполнение всех видов стрельб, закрытие районов и буксировка щитов при выполнении стрельб другими кораблями, учения, тревоги, авралы, пополнение запасов – вот далеко не полный перечень того, чем приходилось заниматься. Как-то только за одни сутки пришлось швартоваться в Севастополе пять раз к разным причалам. Дома почти не бывал. Экипаж был отработан, как говорится, по первому разряду. Мы уверенно лидировали по всем показателям боевой и политической подготовки на соединении.

После дока предстояла загрузка боезапаса. Мероприятие, в котором участвует весь экипаж корабля. Оно требует высокой дисциплинированности, ответственности, собранности, четкой организации и соблюдения мер безопасности от всех категорий личного состава.

Не успели мы после выхода из дока стать к причалу, как встречавший нас комбриг обвинил меня в том, что я до сих пор не погрузил боезапас и, таким образом, не спешу ввести корабль в состав сил постоянной готовности.

Это было вечером в четверг. А в понедельник, прибыв на причал и увидев стоящие штабелями снарядные и бомбовые ящики, комбриг вновь начал тираду о моем нежелании поскорее восстановить боевую готовность вверенного мне корабля. Грозно нахмурив брови, он сказал, что дает мне еще трое суток, в противном случае следующий раз мы встретимся на партийной комиссии. На мой вопрос, на что мне дается трое суток, я получил ответ, что на загрузку боезапаса. Услышав от меня, что все ракеты, торпеды, снаряды и бомбы уже на борту, он открыл рот от удивления и, махнув рукой, зашагал в сторону берегового помещения штаба. Но, видимо, решив оставить последнее слово за собой, вернулся и, указав в сторону пустой тары, сказал, что дает мне еще сутки, чтобы убрать весь этот хлам.

Боюсь показаться нескромным, но загрузить 4 крылатых ракеты, 4 торпеды, 128 реактивных глубинных бомб, 40 000 снарядов за трое суток, предварительно все это доставив из арсеналов, баз и складов ‒ это что-то! Не буду раскрывать всех секретов, как это было достигнуто, но все нормативы были перекрыты.

Вспоминаю еще один случай. На флот впервые в качестве главнокомандующего ВМФ должен был прибыть адмирал флота Владимир Николаевич Чернавин. Для проверки готовности к его встрече на причал явился помощник командующего флотом. Встречал его комбриг Рыженко.

Они остановились около загрузочного устройства крылатых ракет крейсера «Адмирал Головко». Крейсер уже года четыре находился в ремонте, а загрузочное устройство все это время так и стояло посреди причала на самом видном месте. Как, почему, зачем, в чем дело? – задавал бесконечные флотские «почемучные» вопросы, энергично жестикулируя, помощник командующего. При этом он указывал рукой на многотонную железную ферму, «украшавшую» причал. Монолог длился минут десять, после чего, дав указание убрать «памятник комбригу», он направился к ожидавшему его у причала катеру.

– Впрочем, это памятник и мне, – сказал он, оглянувшись.

Это был Волин Александрович Корнейчук, который командовал нашей бригадой в течение шести лет перед Ереминым.

Я стоял на юте своего корабля и внимательно слушал их диалог, больше похожий на монолог.

Комбриг, завидев меня, дословно репетовал мне все указания, полученные от адмирала. Задача, как понимаете, не из простых, если до этого ЗУ простояло больше четырех лет. Но выполнять приказания надо.

Я построил офицеров и мичманов на юте и спросил: «Кто хочет получить трое суток отпуска?» Услышав, что для этого нужно сделать, командир трюмной группы тут же предложил построить экипаж и столкнуть железяку в воду. Но комбриг, он и в Африке комбриг. Как говорится, опыт не пропьешь и не купишь.

Не успел трюмный закончить изложение своих «механических» рекомендаций, как командир бригады тут же явился на причал, словно выскочил из-под земли: «Не вздумайте утопить!» Погрозив кулаком, он снова скрылся за углом.

Примерно через час мне позвонил командир вахтенного поста на юте и передал, что комбриг вызывает командира на стенку. С появлением моей личности пред светлые очи начальника он тут же разразился жуткой бранью, вспоминая всех моих близких и дальних родственников.

«Я же сказал не топить!» – Кричал он. Дело в том, что металлической конструкции на привычном глазу месте уже не было. Она благополучно перекочевала за котельную, так сказать на задний двор. Немая сцена... Сейчас уже и не припомню, где и как удалось поймать автокран, уговорить крановщика и чем мы с ним расплатились. Но факт в том, что задача была решена в кратчайший срок.

Еще один эпизод. Корабль готовился к очередной боевой службе. Мы закончили навигационный ремонт и стояли у Минной стенки. По плану подготовки к походу нам необходимо было пройти Херсонесскую мерную линию. Однако возникли непредвиденные обстоятельства.

Для обеспечения работ по замене части трубок в главных котлах на юте был установлен возимый дизель-компрессор, представляющий собой довольно громоздкую и тяжелую конструкцию. Естественно, что выходить в море с этим монстром на борту по мерам безопасности было нельзя. Представители завода, пообещавшие убрать этот агрегат, свои обязательства (как обычно!) не выполнили. Что делать? Срывался график подготовки.

Съемка для перехода в полигон была назначена на 20.00. Около 19.00 на причале появился комбриг и разразился соответствующей тирадой в адрес представителей завода, технического управления флота, всех живущих на планете механиков и, конечно же, в мой личный адрес. Как всегда, в выражениях он не стеснялся: «Саботажники, вредители, дармоеды, предатели!» Кем только, по его мнению, не были все вышеперечисленные лица. «Сниму с должности, под трибунал, на парткомиссию!» ‒ и прочее, и прочее, и прочее». Последние слова доносились уже из машины, которая увозила комбрига домой.

Утром, около 7.30, возле корабельной сходни затормозил уазик, и оттуда продолжилась, словно не было 12-часового перерыва, гневная тирада. Одно за другим поступали предложения: застрелиться, прыгнуть за борт, уволиться в запас и тому подобное. Командир бригады даже не замечал, что компрессора на юте уже не было. Вечером после его убытия компрессор был снят на причал плавкраном, нанятым за бутылку шила. Корабль в соответствии с суточным планом вышел в море, выполнил поставленную задачу и в 7.00 следующих суток ошвартовался на прежнее место.

Вот так мы служили!

Хочу сразу же оговориться, что все комбриги, с коими мне довелось служить, редко хвалили, но никогда не забывали поощрять. Все командиры кораблей соединения были отмечены государственными наградами, досрочным присвоением воинских званий и своевременно направлялись на учебу в академию.

Экипаж моего корабля был подготовлен по всем вопросам, но в том, что командиру в море нельзя расслабляться ни на минуту, я постоянно убеждался на собственном опыте. До сих пор следую правилу: при нахождении на мостике – максимальная собранность, внимание и контроль всех действий подчиненных.

При очередном возвращении в базу в темное время суток корабль лежал на Лукульском створе (К – 181°), имея ход 14 узлов. Экипаж находился на боевых постах в соответствии с расписанием по «Учебной тревоге».

Вглядываясь в ночную мглу, я краем глаза вдруг заметил взлетевшую прямо по носу белую ракету. Однако доклада ни от вахтенного офицера, ни от сигнальной вахты об обнаружении этого светосигнального средства я не услышал.

Вторая ракета! Та же картина. БИП тоже молчит. Меня это насторожило, и я взял в руки бинокль.

Третья ракета! В отблесках, возникших от ее падения в воду, прямо по курсу я увидел силуэт корабля без отличительных огней, лежащего в дрейфе левым бортом по отношению ко мне. Реакция была мгновенной: «Право на борт!» Считанные метры отделили нас от катастрофы. А ведь на ГКП помимо меня находились старпом и два вахтенных офицера, а на крыльях ходового и сигнального мостиков – шесть сигнальщиков; работали РЛС воздушного и обе РЛС надводного наблюдения, БИП был развернут по тревоге!

Похожий случай произошел и после выполнения торпедной стрельбы по подводной лодке. Корабль лежал в дрейфе. Я находился на крыле ходового мостика правого борта, наблюдая, как торпедолов поднимает вторую выпущенную нами торпеду на борт. По окончании этой грузоподъемной операции я по громкоговорящей связи доложил комбригу, находившемуся на ГКП, о том, что торпеда поднята. Последний, видимо, не оценив обстановку, подошел к машинному телеграфу и поставил его ручки на «Малый ход вперед», не поставив меня в известность. Корабль стал набирать ход. В это же время торпедолов тоже дал ход вперед на пересечение нашего курса. Дистанция между кораблями начала быстро сокращаться. Реакция была молниеносной. Заскочив на ГКП, я дал команду машинам «Самый полный ход назад». Иначе, как говорится, при неизменном курсе и скорости, возможно, было бы сближение вплотную. Поняв свою ошибку, комбриг махнул рукой: «Ты так котлы пожжешь!» ‒ и покинул мостик. Век живи – век учись!

Были и другие поучительные эпизоды в моей командирской службе, но это тема уже для другой книги.

К сожалению, в моей служебной деятельности на БРК «Неуловимый» не обошлось и без темных пятен.

Новый, 1984 год я, как и положено командиру, встречал с экипажем на корабле. В период с 23.30 до 24.00 обошел все восемь кубриков и поздравил личный состав с наступающим Новым годом. Около часа ночи, получив доклад от обеспечивающей смены о том, что экипаж отошел ко сну, я присел было в каюте. Но с юта мне доложили, что на корабль прибыл командир БПК «Сдержанный» капитан 2 ранга Роздин.

Я принял коллегу в каюте. Посидели, поговорили о том о сем. Через некоторое время мой старший товарищ задал вопрос: «А чем мы отметим наступивший Новый год?» И очень удивился, когда узнал, что у меня ничего (в смысле выпить) нет. Пришлось уточнить, что есть банка «компота», то есть портвейна, в котором для отвода глаз плавали несколько вишенок, конфискованная при проверке посылок у одного из матросов. Поняв, что я не шучу и что у меня действительно, кроме вышеупомянутого «компота», ничего нет, Александр Григорьевич пригласил меня к себе. В каюте командира «Сдержанного» стол был накрыт по высшему разряду. Спустя некоторое время к нам присоединился и командир эсминца «Сознательный» капитан 3 ранга Василий Степанович Лату.

Вернулся я к себе только после 6 часов утра. В 8.50 экипаж построился на юте по большому сбору. После подъема флага я взмахнул рукой, что означало «Команде на ют!». После перестроения я взобрался на люк румпельного отделения, который служил мне импровизированной трибуной при общих объявлениях.

– Товарищи! – начал я первую в наступившем году речь.

Около трехсот пар глаз были устремлены на меня… На остальных кораблях построения еще не было. Причал спал. В небе периодически вскрикивали одинокие чайки. И тут я понял, что речь моя завершилась, так и не начавшись, и что больше из меня ни одного слова выдавить невозможно даже под пытками.

Во рту пересохло, горло сдавил спазм. Я поднял руку, как бы привлекая внимание. По-моему, даже чайки перестали кричать. Застывший народ ждал тронной речи командира. Моя попытка произнести хоть что-нибудь похожее на членораздельные человеческие словеса успехом не увенчалась. Но недаром практически во всех моих аттестациях записано: «В сложной обстановке действует уверенно». Рука резко упала вниз:

– Разойдись!

Это единственное, что я смог выдавить из себя. Как говорится, опережая собственный визг, личный состав разбежался. Моряки знали о том, что если на четвертой секунде кто-то окажется в поле зрения командира, у него могут возникнуть, мягко говоря, неприятности.

Ют мгновенно опустел. Прямо передо мной была сходня, в направлении которой я и двинулся, ни с кем не прощаясь и не реагируя на команду «Смирно!». Рядом с бортом у катерного причала тарахтел дизелем командирский катер. Туда я и направился. Единственное, что я смог выдавить из себя, после того как запрыгнул в катер: «Гони!» По этой команде старшина плавсредства перевел рычаг реверса в положение «Вперед» и дал полный газ. Катер рванул вперед вдоль борта корабля, по верхней палубе которого бежали члены экипажа. Я же, подчиняясь законам физики, упал назад и улегся спиной на крышку моторного отсека. По команде «По левому борту! Встать к борту!» личный состав, находившийся на верхней палубе, мгновенно повернулся лицом к морю и принял строевую стойку, приветствуя лежащего командира, однако надлежащей ответной реакции с его стороны так и не последовало.

Как-то раз летом я заходил в Севастополь. Пройдя боновые ворота, на траверзе Южной бухты, поставив ручки машинного телеграфа на «Самый малый ход», я обратился к вахтенному офицеру командиру первой батареи лейтенанту Казанскому:

– Андрей, ты чего такой мрачный?

– А чему радоваться? – ответил лейтенант вопросом на вопрос.

– Как чему? Прекрасная погода. Вернулись в базу. Через час обед. На обед окрошка. Окрошку любишь?

В ответ тишина. После некоторой паузы:

– Любить-то, я люблю. Только мне все равно не достанется.

– Как? Почему? Что значит не достанется?

– Да потому, что вы опять четыре тарелки съедите, а нам, лейтенантам, шиш! – выпалил комбат (видимо, он хотел использовать другое слово).

После подобного ответа я покраснел как рак. Разобрался я в чем же все-таки дело уже после окончания швартовки. Оказалось, что после того, как я съедал тарелку понравившегося мне блюда и обращался к вестовому с вопросом по поводу добавки, то всегда получал и вторую, и третью тарелки, абсолютно не заботясь о том, что останется другим офицерам.

С вестовыми я, естественно, провел разъяснительную работу. Прошло уже много лет, но каждый раз, когда я вспоминаю этот позорный случай, по-прежнему краснею.

К вопросам питания всех категорий своих подчиненных всегда относился очень серьезно. Строго спрашивал с помощника командира корабля по снабжению, коков-инструкторов и всех остальных причастных к питанию личного состава должностных лиц за недоработки. Ну и конечно же, урок лейтенанта Казанского запомнился мне на всю жизнь.

В 1985 году я снова вышел на боевую службу в Средиземное море для решения свойственных задач.

Однажды в ходе приготовления корабля к походу в турбине высокого давления первой машины появился посторонний шум. Обнаружил его заместитель командира 70-й бригады по электромеханической части капитан 2 ранга Виктор Анатольевич Волнухин, находившийся у нас на борту.

В течение шести часов крутили пробные обороты, чтобы исключить ошибку. Шум то появлялся, то исчезал. В конце концов, решили, что шум есть. После доклада командиру эскадры, а того – командующему флотом об обнаруженной неисправности было принято решение вернуть нас в Севастополь.

В назначенное время совместно с танкером «Свента» начали переход в главную базу флота. В проливе Дарданеллы шли на буксире за танкером. Мраморное море и пролив Босфор проходили самостоятельно под одной линией вала. По приходу в Севастополь корабль сразу же поставили к стенке Севморзавода в районе Северного дока.

Не знаю, на каком уровне принималось решение ставить нас в завод с боезапасом и остатками топлива. В обычной обстановке это делать категорически запрещается. После вскрытия турбины обнаружили отвалившуюся лопатку, у которой разболтались крепления. После этого было решено вскрыть вторую турбину. В ней тоже были обнаружены разболтавшиеся крепления одной из лопаток. Все ремонтные работы персонал завода совместно с экипажем корабля выполнил за девятнадцать суток.

По окончании восстановления технической готовности, пополнив запасы, корабль вновь убыл в Средиземное море. И снова началась обычная мужская работа. Трудился, конечно, весь экипаж. Но наибольшая нагрузка лежала на плечах механиков. С благодарностью вспоминаю самоотверженный труд командира БЧ-5 капитан-лейтенанта Вячеслава Викторовича Румянцева и его командиров групп: машинно-котельной – старшего лейтенанта Александра Переверзева, трюмной – старшего лейтенанта Игоря Першина и электротехнической – старшего лейтенанта Евгения Померанцева. При эксплуатации и ремонте материальной части ни они, ни их подчиненные не знали ни сна ни отдыха.

Возвращались с боевой службы совместно с крейсером «Жданов» под флагом комбрига Рыженко. На переходе домой я стал участником поучительного эпизода, связанного с командирскими и личностными качествами нашего комбрига.

Нам дали несколько дней на подготовку к проходу проливной зоны и на отдых экипажа. Корабль стал на якорь в точке № 14, в 30 милях от входа в пролив Дарданеллы. Мы пополнили запасы топлива и пресной воды от танкера «Свента», наварили котельной воды и провели ряд учений по обеспечению безопасного прохода проливов.

За день до съемки с якоря стало известно, что учебный корабль «Перекоп», следуя из Черного в Мраморное море, на выходе из Босфора столкнулся в тумане с ракетным катером ВМС Турции. В результате столкновения катер получил большую пробоину и затонул. Комбриг вызвал меня на связь и поставил задачу – идти головным, так как он опасался провокаций в отношении крейсера со стороны турецких военных.

На следующий день рано утром отряд кораблей снялся с якорей и начал движение в сторону пролива Дарданеллы с расчетом войти в него на рассвете. За несколько миль до подхода к проливу я услышал переговоры крейсера с контрольной станцией, но не понял о чем речь, так как разговор шел на турецком языке.

Через некоторое время поступило приказание от комбрига: «Следовать прежним курсом и скоростью!» Толком ничего не поняв, я репетовал флагману полученное приказание. Вскоре услышал доклад сигнальщика: «На крейсере шар долой». Это означало, что крейсер развивал полный или самый полный ход. Видимо, самый полный, поскольку он легко обошел нас, а мы шли средним ходом. Флагманский корабль занял место впереди по носу в дистанции 10 кабельтовых. После этого я услышал знакомый голос Рыженко: «Твердый знак раздел», что означает «Флагман показывает курс». А еще это указывало на то, что комбриг в сложной ситуации не стал прятаться за спины подчиненных.

Спустя некоторое время раздался свист сначала из носовой трубы, а позже и из кормовой – опять полетели котельные трубки. Но мы наварили котельной воды столько, что нам ее хватило для того, чтобы дойти до родного Севастополя без остановок.

Были и другие поучительные эпизоды в моей командирской службе, но это тема для другой книги.

Осенью 1985 года закончилась моя служба на БРК «Неуловимый», так как я был назначен старшим помощником командира крейсера управления (КРУ) «Жданов». Командовал крейсером капитан 2 ранга (впоследствии вице-адмирал) Владимир Юрьевич Кудрявцев, у которого я до того уже был старпомом на БРК «Бедовый». Считаю (и он считал так же), что из нас сложился хороший тандем. Корабль входил в состав 150-й отдельной бригады ракетных кораблей, в которой я прослужил в общей сложности двенадцать лет: начинал лейтенантом – командиром батареи на БПК «Бедовый», закончил врид командира корабля, последовательно пройдя должности командира БЧ-2 и старшего помощника; и наконец, два года – командир БРК «Неуловимый».

Летом 1986 года я еще раз выходил в море на БРК «Неуловимый». Сергею Викторовичу Авраменко впервые предстояло пройти проливную зону в должности командира корабля и меня подсадили к нему для передачи опыта. Ну об этом, если захочет, он расскажет сам. А я после прохода Черноморских проливов в сотый раз сбился со счета и перестал считать.

В декабре 1985 года мне было досрочно присвоено воинское звание «капитан 2 ранга», к которому я был представлен, еще когда командовал БРК «Неуловимый».

 

СТАРПОМ

 

В моей службе было много интересного, но, пожалуй, самый запоми­нающийся и увлекательный этап – это служба на крейсере. Еще в училище я любил повторять фразу: «Я введу крейсер в Севастопольскую бухту. Что мне нравится в крейсерах, так это развод с оркестром».

Посидев хоть недолго в командирском кресле, мало кто отважится вновь пойти в старпомы, несмотря на рисуемые кадровиками радужные перспек­тивы. Я уже полтора года откомандовал большим ракетным кораблем «Бедо­вый» и два с половиной года «Неуловимым», когда комбриг, особо не интересуясь моим мнением, представил меня на должность старшего помощника командира крейсера. Претендентов на нее было достаточно, но все они под различными предлогами отказались. И причин для этого было предостаточно.

Известно множество примеров, когда, несмотря на обещания командования о том, что это ненадолго, некоторые старпомы так и не становились командирами крейсеров, не выдержав испытания временем. Проще говоря, кто-то погорел на женщинах, кто-то на водке, кто-то на том и другом, кто-то подорвал здоровье, а иные попадали в жернова различных инспекций, после которых дай бог было удержаться в своей должности и не слететь на несколько ступеней вниз.

Часто менялись кадровая политика и командование, у которого были свои виды на нового командира. Поэтому отдельные, еще совсем недавно считавшиеся перспективными старпомы – кандидаты на вышестоящие должности нередко оказывались в совсем других местах: кто в училище, кто учебном отряде, кто в штабе соединения или флота, где и досиживали до увольнения в запас.

Мне в этом плане повезло. Ровно через девять месяцев после назначения я из каюты старпома перебрался в командирскую. То есть меня нормально выносили и родили командиром. Но это к делу не относится.

Сменил я на крейсере А.М. (или Александра Михалыча), который, так и не став командиром по причине отсутствия академического образования, все-таки уходил на повышение – начальником отдела устройства службы (ОУС) флота.

В свое время он командовал сторожевым кораблем, который строился в Калининграде. Был он в то время полным сил и энергии молодым капитан-лейтенантом. Под стать ему были старпом и замполит. Драли, а это самое приличное слово, которое можно употребить в данной ситуации, они экипаж нещадно.

Рабочий день длился 24 часа. Что такое выходной день, сход на берег офицеров или увольнение рядового и старшинского состава в город, на корабле не представляли. Малую приборку сменяла большая и наоборот. С дверей офицерских и мичманских кают были сняты замки, чтобы их невозможно было закрыть. Постоянные построения, совещания, учения, инструктажи, разборы, партийные и комсомольские собрания – вот далеко не полный перечень тех мероприятий, которые, по мнению командования корабля, должны были привести экипаж к успеху. Был даже забыт ленинский тезис «Важнейшим из всех искусств для нас является кино».

В конце концов, группа лейтенантов, составлявшая костяк офицерского коллектива, сочинила жалобное письмо в политуправление (ПУ) ВМФ, а его копии отправили в ПУ ЧФ и БФ. Уже слегка задувал теплый ветер «апрельских перемен», поэтому старпом и замполит вместо увлекательного и почетного перехода вокруг Европы отправились в Севастополь поездом для дальнейшего прохождения службы с понижением. Командира только слегка пожурили, однако сразу же после успешного перехода и не менее успешной швартовки к Минной стенке отправили командиром взвода в учебный отряд. После ходового мостика, шикарной каюты, командирского катера, вестовых, прибывающих по первому звонку, и других привилегий командира корабля 2 ранга было тяжело в моральном и материальном плане, и вообще… Тяжело оказаться на каплейской должности в мрачных казармах учебного отряда. Получив спустя несколько лет должность командира роты, а вместе с ней и звание капитана 3 ранга, Александр Михайлович смирился с тем, что наступил закат его карьеры. Но тут судьба сделала зигзаг удачи, как это произошло в одноименном фильме.

Крейсеру была поставлена задача – выйти на неплановую боевую службу. Для корабля постоянной готовности ничего сложного в этой внезап­ной вводной быть не могло. Пополнить недостающие запасы, доукомплектоваться личным составом, уточнить отдельные документ ‒ и вперед. Самым проблемным вопросом оказалось отсутствие штатного старшего помощника командира. Дело в том, что старпом убыл на «sistership» командиром. На его место планировался выпускник ВМА, который не успевал прибыть на корабль до выхода в море. Тогда-то и вспомнили про коротающего свой век в учебном отряде некогда перспективного командира сторожевого корабля. И он от предложения занять вакантную должность не отказался.

Контрольный выход крейсера перед длительным плаванием проходил под флагом командующего флотом, который когда-то командовал этим кораблем. Все запланированные учения, артиллерийские, ракетные стрельбы по морским, воздушным и береговым целям были выполнены успешно. Внезапные вводные также отрабатывались без серьезных замечаний.

Чуть-чуть не смазали хорошую картину механики. После того как комфлота лично дважды через «Стоп» поставил машинный телеграф на «самый полный ход» вперед, что означает команду на развитие максимально возможного хода, из носовой трубы повалил густой черный дым. Дым относится к демаскирующим признакам, поэтому Корабельный устав ВМФ требует от вахтенного офицера «принимать меры к прекращению дымления и искрения из труб».

Вряд ли в наши дни при наличии на всех боевых кораблях современных средств разведки и оружия большой дальности, которое можно применять без входа в зону поражения огневых средств противника, появление дыма может повлиять на исход современного морского боя, но раньше к этому вопросу относились очень серьезно. Командующий флотом крайне негативно отреагировал на доклад вахтенного сигнальщика: «Носовой эшелон, густой черный дым». Всем своим видом он выказывал крайнее неудовольствие происходящим, несмотря на то что крейсер бесшумно, как это делают корабли с котлотурбинной ГЭУ, набирал ход. Ничего страшного не произошло. Позже выяснилось, что при резком изменении хода зевнул молодой матрос – вахтенный на горении. Поскольку в тот момент обстановка на ходовом посту была накалена, находившийся на мостике адмирал, начальник технического управления флота, схватился за микрофон:

– ПЭЖ, ПЭЖ… ПЭЖ!

– Есть первая машина, – раздался через некоторое время голос из динамика.

– ПЭЖ, ПЭЖ! – Продолжал адмирал, в прошлом подводник, видимо забыв, что на крейсере этого проекта вахтенный механик находится в первом машинном отделении: – Почему дымит труба?

Хорошо выдержанная пауза… Затем:

– Потому что труба предназначена для отвода дыма, – голосом командира БЧ-5, который начинал службу на корабле лейтенантом – командиром котельной группы еще в бытность командующего флотом командиром крейсера, с интонацией учительницы начальных классов, поясняющей первоклашке, что дважды два ‒ четыре, размеренно пояснил динамик.

 – Когда вы его наконец уволите? – поморщился комфлота, хотя сам намедни подписал ходатайство о продлении механику срока службы.

Обстановку разрядил опять же доклад, на этот раз старшины команды сигнальщиков, тоже служившего в свое время с командующим:

– Справа – тридцать. Эскадренный миноносец «Буйный». Дымит. А мы нет.

В общем, выход в море прошел успешно. Крейсер самым малым ходом вползал в бухту. Командующий флотом, в целом оставшись довольным результатами контрольного выхода, прохаживался по мостику.

Было еще два эпизода, которые могли повлиять на положительную оценку выхода. Все они связаны с организацией приема пищи в салоне флагмана. По окончании достаточно сложной, но успешной одновременной стрельбы по морской, береговой и воздушной целям во время обеда командующему флотом в тарелку с борщом с подволока упал таракан. Звенящая тишина. Быстро нашелся командир: «Товарищ командующий, разрешите доложить – свой, прирученный».

Комфлота, обладавший хорошим флотским чувством юмора, ухмыльнулся вместе со всеми, хотя тарелку отставил.

Вечером того же дня командир был вызван с мостика в салон. Картину, которую он там увидел, описать трудно: посредине стола, за которым сидели пять адмиралов, стояла глубокая тарелка, в центре которой на капле сиропа лежала сморщенная вишенка. Видимо, вся эта красочная композиция должна была обозначать вишневое варенье. После того как командир не смог справиться с ответом на простой с виду вопрос «Как все это разделить на всех сидящих за столом?» ‒ ему пришлось со вниманием выслушать пространные, сдобренные яркими эпитетами рассуждения командующего об этом, так называемом, «натюрморте». По окончании поучительной лекции адмирала была построена вся служба снабжения в полном составе, включая сапожников парикмахеров и портных.

Вроде бы все все поняли, но в 7.00 следующего утра командир был выдернут из кресла на мостике в салон. Там он застал адмирала, который в одиночку в столь раннее время взирал на стоящую посредине стола тарелку, наполненную до краев (и даже через край) яблочным повидлом. Нетрудно себе представить, что напоминает собой растаявшее и растекшееся по столу яблочное повидло.

Далее в течение десяти минут командир выслушивал монолог командующего, который произносился в свойственной ему манере. Особенно хороша была заключительная фраза: «Ну спасибо, командир, как вишенка ‒ так одна, а как навоз ‒ так полная тарелка!»

Но в целом выход в море удался, и адмирал, что-то мурлыча себе под нос, мерил шагами мостик с носа в корму и обратно, пока не достиг кормового леерного ограждения. Взглянув на катерную площадку, расположенную внизу за мостиком, и увидев, что там творится, командующий флотом потерял дар речи.

Сказать, что там был беспорядок, – это значит не сказать ничего. Оцепенение от увиденного беспорядка быстро прошло, и спустя мгновение разнесся боевой клич, который услышали не только на корабле, но наверняка и на обоих берегах Севастопольской бухты:

– Старпом!

– Есть старпом! – вырос точно из-под палубы Александр Михайлович, который прибыл к новому месту службы перед самой съемкой крейсера с якорей и бочек, через десять минут после того, как на его палубу ступил командующий флотом.

– Как? Что? Где? Кто? Почему?! – Видимо от возмущения адмирал не мог четко сформулировать свои вопросы, произнося только первые вопросительные слова.

– А я не знаю что вам доложить: звание или фамилию? – невпопад вставил старпом.

– Что?! Я вас снимаю с должности! – побагровел комфлота.

– Есть! Разрешите идти? – последовал ответ.

– Идите! – командующий был в гневе.

Но буквально через секунду едва успевшего повернуться через левое плечо старпома догнал новый оклик:

– Старпом!

Михалыч, начавший движение с левой ноги, на призывный клич адмирала не отреагировал и продолжил движение.

– Старпом!!! Старпом!!!

Александр Михайлович не реагировал.

– Товарищ капитан 3 ранга!

– Есть! – снова четко, так как еще в училище был правофланговым в роте по­четного караула, а последние годы возглавлял учебную роту в школе старшин-техников, которая одновременно была ротой почетного караула Черноморского флота, развер­нулся старпом.

– Что вы себе позволяете?! Почему не реагируете?! – ревел комфлота.

– Так я же не старпом.

– Не понял?!

– Так вы же меня сняли.

Командующий молча проглотил пилюлю:

– Вы сколько времени в должности?

– Двое суток.

– Кем служили до этого?

– Командиром роты в седьмом учебном отряде, – громко и четко, как суворовец в фильме «Офицеры», отрапортовал старпом.

Пауза длилась не менее двух минут. Командующий переваривал получен­ную информацию. Такие понятия, как командир роты в учебном отряде и старший помощник командира на флагманском корабле флота, как-то не складывались в его представлении в звенья одной цепи. Это трудно себе представить, вроде как квадратный трехчлен. Хотя такое назначение не могло состояться без его решения.

Прошло минут пятнадцать. Крейсер вошел в бухту, застопорил ход и на инерции переднего хода приближался к швартовным бочкам.

– Хорошо, идите.

Старпом вновь продемонстрировал отличную строевую выучку. Адмирал задумался. Пауза. Затем короткое и резкое:

– Старпом!

– Есть! – легкой рысью Александр Михайлович приблизился к адмиралу со стороны ходовой рубки.

– А до командира роты вы кем были?

– Командиром сторожевого корабля.

– Так какого… вы мне тут лепите?! Командир роты! Командир роты! – командующий облегченно выдохнул. Все встало на свои места.

Закончив разбор, командующий флотом поблагодарил экипаж за службу, отметил высокую морскую выучку и, уже прощаясь с командованием корабля у трапа, погрозил пальцем старпому:

– Ну ты меня понял. Вернетесь, проверю!

– Он тебе все потом расскажет, – это уже командиру.

До выхода корабля на боевую службу произошло еще одно любопытное событие, связанное с командующим флотом и старпомом.

Командующий жил рядом со штабом флота и на службу обычно ходил пешком. После памятного выхода в море, утром следующего дня, во время очередной прогулки мимо адмирала продефилировал спешивший на службу мичман. Видимо, зазевавшись или задумавшись о чем-то своем, он забыл его поприветствовать.

Остановив разгильдяя, командующий флотом отчитал его за нарушение субординации и объявил трое суток ареста. Мимо проходил и попал в поле зрения адмирала командир крейсера, которому тот и поручил доставить мичмана на гауптвахту.

Дав мичману команду следовать за ним, капитан 2 ранга продолжил движение в сторону Минной стенки. Спустившись к причалу, где его ожидал катер, командир обнаружил, что мичмана и след простыл.

Прибыв на корабль и с ходу окунувшись в «груду дел и суматоху явле­ний», командир тут же об инциденте с мичманом забыл. Сбежал и сбежал ‒ у командующего флотом достаточно важных дел, чтобы помнить о таких мело­чах, как недисциплинированный мичман. Но в тот раз не прокатило.

В командирской каюте раздался телефонный звонок, и приятный женский голос, убедившись, что на связи именно командир крейсера, сооб­щил, что сейчас его соединят с приемной командующего. Звонил адъютант. Поздоровавшись, старший мичман сообщил, что он передал приказание шефа коменданту гарнизона и нарушителя воинской дисциплины уже ждут на гауптвахте.

Решение было принято мгновенно. Старпому, который в это время находился в каюте командира с утренним докладом, тут же было дано приказание арестовать первого попавшегося мичмана и немедленно отправить его на губу.

Так толком ничего и не поняв, Михалыч рванулся исполнять полученное приказание.

Надо сказать, что на крейсере служил чуть ли не с самой его постройки старший мичман Н. Было ему около пятидесяти, хотя, как известно, военнослужащие этой категории должны состоять на государевой службе только до сорока пяти лет. Своей внешностью он очень походил на известного артиста Михаила Ульянова в роли маршала Жукова. Волевой подбородок, пронзительный взгляд, горделивая осанка, твердая поступь ‒ ну чем не маршал! Сходство с легендарным полководцем подчеркивали орденские планки, по своим размерам мало чем отличавшиеся от тех, которые мы привыкли видеть на груди маршала Победы на его многочисленных портретах. На лацкане мичманской тужурки сиял значок «Депутат Нахимовского райсовета», а на правой стороне груди красовались многочисленные знаки воинской доблести, начиная с ромбика об окончании вечернего университета марксизма-ленинизма и закачивая знаком «Мастер военного дела». Правда, какого именно «дела» он был мастер, для всех оставалось загадкой, поскольку старший мичман состоял в штате начальника клуба, а это была офицерская должность.

Будучи членом партийной комиссии при политотделе соединения, заместителем секретаря парткома крейсера, председателем группы народного контроля корабля и прочая, и прочая, мичман горделиво восседал во всех президиумах многочисленных партийных конференций, собраний и активов. Обращались к нему все, вплоть до комбрига, только по имени и отчеству. На иерархической лестнице многочисленного партийно-политического аппарата крейсера он занимал вторую ступеньку вслед за большим замом. Для корабельных мичманов он был непререкаемым авторитетом. Его побаивались даже отдельные командиры дивизионов, не говоря уже о командирах групп, башен и батарей.

Почему я перечисляю все его заслуги и регалии? Да потому, что именно на этого героя наткнулся старпом, спешивший выполнить приказание командира крейсера. Старший мичман, гордо ступая, важно нес свою заслуженную-перезаслуженную особу по коридору, не собираясь никому уступать дорогу.

Михалыч, который только пять дней назад прибыл на корабль, естественно, еще не успел прочитать этот том из серии «ЖЗЛ». Поэтому, вместо того чтобы скинуть шапку, встать с поклоном к переборке и заорать что-нибудь типа: «Будь здоров, барин!» ‒ он встал у персоны на пути.

Мичман с удивлением вскинул брови, дескать, кто посмел? На предшествующем выходе корабля в море он не был, так как решал какие-то важные замовские дела на берегу, поэтому ничего о новом старпоме не знал и даже ничего о нем не слышал.

Попытка обойти стороной незнакомого капитана 3 ранга закончилась безрезультатно, а ее итогом стали трое суток ареста.

От такой наглости заместитель секретаря парткома потерял дар речи. Он застыл на месте и, открыв рот, глотал воздух, как рыба, вытащенная из воды. Старпом расценил эти гримасы как пререкания и, добавив еще двое суток ареста, потребовал следовать за ним для оформления документов. Ветеран начал беспомощно оглядываться в поисках помощи, но рядом никого не было. Михалыч продолжил движение, но шум падающего тела заставил его оглянуться. Кавалер многочисленных медалей и знаков воинской доблести лежал на палубе, не подавая признаков жизни. К счастью для обоих, из своей каюты, которая находилась рядом, профессионально отреагировав на грохот от падающего тела, выглянул начмед крейсера.

Похоже, партийный активист закончил не только университет марксизма-ленинизма, но и школу высшего актерского мастерства, поскольку обморок в его исполнении был разыгран по всем канонам классического театрального искусства. Старпома политработники пытались привлечь к партийной ответственности за бездушное отношение к подчиненным.

Однако завершающий этап подготовки корабля к боевой службе, требовавший от исполняющего особо важные и ответственные служебные обязанности старпома круглосуточной и самоотверженной деятельности, а затем и сам выход крейсера в дальний поход для выполнения боевой задачи помешали исполнению этого коварного замысла.

Самое смешное в этой истории заключалось в том, что мичман, которого арестовал командующий, оказался одним из членов экипажа корабля. После выпуска из школы старшин-техников он прибыл к месту службы накануне. Командира корабля на борту не было, а командир боевой части отпустил мичмана на берег до утра. Ну а дальнейший ход событий мы уже знаем.

Когда мичман прибыл к командиру крейсера для представления, он был опознан как утренний нарушитель и отправлен на гауптвахту.

После успешного решения задач боевой службы и возвращения крейсера в базу командующий флотом, как и обещал, провел смотр. Подготовка к предстоящей проверке была очень серьезной и чрезвычайно тщательной. Поэтому адмирал, осматривая катерную площадку, катера и баркасы, только удовлетворенно хмыкал.

Но едва все сопровождавшие его лица, начиная с комбрига и заканчивая главным боцманом, собрались расслабиться, как прозвучал грозный вопрос: «А это что такое?!» Начальственный взор был устремлен в сторону шестивесельного яла, к которому, не оглядываясь, быстрым шагом тут же направился командующий. Достигнув цели, он повернулся к свите и, указывая рукой на объект у себя за спиной, угрожающе повторил: «Это что такое?!» И о ужас! В нарушение требований КУ ВМФ шлюпка (а именно на нее указывал адмирал) была зачехлена.

Комбриг уничтожающим взглядом буравил командира, остальные предусмотрительно отвернулись. Адмирал нетерпеливо потирал руки: «Побыстрее снимите эту тряпку. Посмотрим на ваш гадюшник. Совсем распустились. Никакой морской культуры. Как можно было забыть про шлюпку?!» И в таком духе несколько минут. Еще бы ‒ провести смотр крейсера и не сделать практически ни одного замечания. А тут налицо явный криминал.

Закончив свою бурную речь, он повернулся лицом к предмету своих рассуждений. Новенький чехол, который с очень большой натяжкой можно было назвать тряпкой, был аккуратно свернут, а шлюпка была приспущена на уровень борта для осмотра. Да это была именно шлюпка! Безукоризненно выкрашенная снаружи, внутри она представляла собой музейный экспонат. Отциклеванные до белизны и поскрытые лаком банки, весла, рыбины, рангоут, отникелированные кницы, уключины, румпель, идеально уложенные новенькие капроновые фалини. Такой красоты командующий за свою службу не видел. Оцепенение, а именно так можно назвать состояние, в котором пребывал некоторое время адмирал, сменилось громкой командой:

– Команде шлюпки ‒ в шлюпку! Шлюпку на воду!

Короткая пауза. Затем командующий спросил:

– Кто командир шлюпки?

– Медик.

Видимо, была выбрана, по мнению командующего, самая неподготовленная для управления плавсредством кандидатура. В мгновение ока вводная была отрепетована вахтенным офицером, и спустя несколько минут старшим лейтенантом с медицинскими эмблемами на погонах, который уверенно сжимал правой рукой румпель, была дана команда:

– Весла на воду!

Далее была гребля на десять кабельтовых со вполне сносными, учитывая отсутствие соперников, временными показателями, постановка рангоута, хождение под парусом, подъем шлюпки на кильблоки.

Разбор командующий проводить не стал.

– Ты, что ли, специально все подстроил? – обратился он к старпому. – Ну-ну!

На следующий день по флоту пошла телеграмма, подписанная коман­дующим, в которой на нескольких страницах неизвестный летописец выжи­мающим слезу языком воспевал уставной порядок на крейсере и ставил службу экипажа в пример всему личному составу Черноморского флота.

На самом деле старпом немного схитрил. Зная о любви комфлота к шлюпке и парусу, старпом специально приказал ее не расчехлять. Да и медик, мастер спорта по морскому многоборью, не случайно в нужный момент оказался в поле зрения адмирала. А неизвестный летописец, впрочем, тоже был известен – начальник отдела из управления боевой подготовки, всегда сопровождавший командующего во время его походов по кораблям и частям. Щедро одаренный старпомом, уловив благоприятный настрой командующего, он плавно подвел последнего к мысли о том, что экипаж крейсера следует отметить.

Как уже было отмечено, Михалыч был ревностным служакой. Уставы, и в первую очередь Корабельный, были для него настольными книгами. Особенно ревностно он выполнял требования ст. 189, пункт и: «ежедневно обходить корабль».

По какому-то ему одному понятному незакономерному графику он, облачившись в комбинезон и вооружившись фонарем и специальным крючком с длинной ручкой, предназначенным для изучения труднодоступных мест, начинал обход крейсера. Причем все это могло произойти в любое время суток и в любое время, начиная с 00.00 и до 24.00 включительно. Обход начинался с самого неожиданного и непредсказуемого корабельного закоулка.

Службе старпом отдавался беззаветно, с корабля практически не сходил. Иногда ему звонила жена, но в ответ на ее робкий вопрос «Саша, когда же ты придешь домой?» она выслушивала философские рассуждения о том, что у него «годки» не бачкуют.

Когда крейсер стоял у причала, жена приходила на КПП, долго ждала, когда кто-нибудь передаст на корабль сообщение о ее приходе. После доклада «Товарищ капитан 2 ранга, к вам прибыла жена» вахтенный офицер, как правило, сразу ответа не получал. Спустя некоторое время по телефону или из динамика КГС звучало: «Передайте этой женщине, что старпом принимает вечерний доклад». Были и другие варианты.

Несмотря ни на что, жену свою Михалыч все-таки побаивался. Говорили, что как-то в молодые годы вышли они с ней из ресторана. Крепко выпивший лейтенант сначала поинтересовался у нее, как ее зовут, а после этого начал выяснять, куда они сегодня пойдут: «К тебе или ко мне?» В ответ получил хорошую оплеуху, после чего оказался в глубоком нокауте. В общем, как поется в песне: «Вышел парень из пивной, познакомился с одной. Оказалось, что она десять лет его жена».

Александр Михайлович был достаточно эрудированным, образованным, находчивым и острым на язык человеком, но иногда его, что называется, клинило, и он выдавал такие перлы, что хочешь спать ложись, а хочешь песни пой. Причем выдавал он их в самых различных ситуациях.

Однажды он опоздал на обед в кают-компанию, что при высокой крейсерской организации было совершенно недопустимо. Обратился к командиру корабля:

– Прошу разрешения к столу?

Тот поинтересовался:

– Старпом, ты почему опаздываешь?

– Товарищ командир, на корабль прибыли дынозавры! – четко отра­портовал старший помощник.

– Кто?!

В кают-компании наступила полная тишина.

– Дынозавры, – уже менее уверенно повторил старпом.

– Какие такие «дынозавры»?

– Ну кают-компанию у нас будут оформлять, – пролепетал Михалыч.

– Может быть, дизайнеры?! – взревел командир.

– Во-во! А я что сказал? – обрадовался старпом.

Как-то после окончания просмотра на юте боевика про индейцев (что-то типа «Чингачгук Большой Змей») с популярным актером Гойко Митичем в главной роли наш герой изрек: «Да, тяжелые были времена освоения Аляски».

Однажды при построении увольняемых на берег он стоял перед строем и объяснял, что все должны быть подстрижены под «полубокс». Один из матросов попытался объяснить ему, что он уже подстрижен под «полубокс». Капитан 2 ранга ответил матросу: «Это у вас сзади «полубокс», а спереди у вас «канадка». Нужно сделать спереди так же, как сзади».

Буквально, с первых дней моего пребывания на крейсере я получил псевдоним Рыжий Конь. Была такая песня со словами: «Рыжий конь косит лиловым глазом…» Мои светлые волосы, видимо, имели рыжий оттенок. А почему косит лиловым глазом? Для тех, кто меня знает, это понятно – у меня косоглазие. Моего предшественника называли Рыжий Ганс. Рыжим его называли по той же причине, что и меня, а Гансом, потому что он действительно походил на немецко-фашистского захватчика, какими нам их показывали в советских кинофильмах.

Разумеется, так называли нас только, как говорится, за глаза. Считаю, что псевдоним может быть у каждого нормального человека. Например, у такого известного человека, как народный комиссар, военно-морской министр, главнокомандующий ВМФ Адмирал флота Советского Союза Николай Герасимович Кузнецов, в училище имелся псевдоним Коля Треска. Причина? Любил эту рыбу.

Служба мне очень нравилась. Все-таки крейсерская организация. Ну и, конечно, развод с оркестром.

Практически все командиры боевых частей на корабле были старше меня по возрасту, но я быстро нашел с ними общий язык и разговаривал на вы (как было описано выше). Спуску не давал, предъявлял законную требовательность, в то же время признавал свои ошибки, всегда извинялся, если был неправ, благодарил за хорошую работу.

Командовал кораблем капитан 2 ранга Владимир Юрьевич Кудрявцев (впоследствии вице-адмирал, командир Ленинградской ВМБ). Мы служили вместе еще на БРК «Бедовый». При нем я прошел славный боевой путь от старшего лейтенанта – командира батареи до старшего помощника командира – капитан-лейтенанта.

Это был высокообразованный, интеллигентный человек, который, впрочем, мог обратиться к подчиненному и на ты. Я был при нем этаким цербером, готовым в любую минуту исполнить команду «Фас». Считаю, что на обоих кораблях у нас сложился замечательный тандем.

Как-то раз я позвонил в рубку дежурного по кораблю и случайно вклинился в разговор командира БЧ-4 капитана 2 ранга Ханова с одним из своих подчиненных, капитан-лейтенантом Метуном:

– Василий Николаевич необходимо до… часов сделать то-то и то-то…

– Товарищ капитан 2 ранга, но это не возможно.

– Ничего не знаю. Волынский приказал. А ты его знаешь.

– Ну объясните ему!

– Да разве ему можно что-нибудь объяснить?

Я тихонько положил трубку. Как говорится, без комментариев.

Должен отметить, что я не всегда добивался своего. Командиром корабельного корректировочного поста на крейсере в соответствии с Книгой корабельных расписаний был начальник химической службы капитан-лейтенант Ч.

Используя самые невероятные предлоги, он ухитрялся в последний момент увильнуть от исполнения своих обязанностей. А причиной тому было то, что рядом с полигоном, расположенным под Феодосией, по которому выполнялись береговые артиллерийские стрельбы, была братская могила. В пятидесятые годы прошлого столетия крейсер «Михаил Кутузов» во время выполнения боевого упражнения накрыл залпом главного калибра свой кор­ректировочный пост. Погибло четырнадцать человек.

Перед очередной артиллерийской стрельбой по берегу я предупредил химика, что на этот раз ему не удастся уклониться от выполнения боевой задачи. Он заверил, что у него и в мыслях ничего подобного никогда не было и что он, как юный пионер, всегда готов. Видимо, этим он усыпил мою бдительность.

Наступил день «Д», затем время «Ч». На построении личного состава корпоста отсутствовал только его командир. Мне доложили, что начхим болен. Я приказал принести его на построение. Но он приковылял сам со справкой от врача, в которой говорилось, что этот замечательный офицер нуждается в освобождении от служебных обязанностей в связи с тяжелой болезнью. Причем справка была не от корабельного доктора, а чуть ли не от самого начальника медицинской службы Черноморского флота.

Больше всего нервов у меня отнимала стрельба по морской цели, поскольку я был котроллером в боевой рубке. Это сейчас у каждого в кармане мобильный телефон, в котором есть функции калькулятора. А в те времена мне приходилось в кратчайший срок складывать в уме пятизначные цифры тысячных дистанции, определять, вписывается ли полученная сумма в допуск и давать добро на стрельбу. Ошибка могла привести к тому, что залп 152-мм или 100-мм снарядов мог накрыть наших коллег на эсминце-буксировщике (или на буксире). К счастью, в начальной школе, где учат арифметику, я был отличником.

К моему глубокому сожалению, на крейсере развелось внушительное поголовье крыс. И это несмотря на все наши потуги по дератизации.

Угостили меня как-то арбузом. После вечерней поверки, усевшись в каюте, я быстренько практически весь его приговорил. Прослужив на флоте немало лет и имея высокое воинское звание капитана 2 ранга, я почему-то по-прежнему продолжал думать, что крысы арбузные корки не едят. Оставшийся арбуз я положил в холодильник, а отходы высыпал в урну для бумаг.

Ночью я проснулся от ужасного шума. Сначала я не понял что происходит. Визг, писк, скрип, шуршание, глухие удары, шум падающих предметов и все такое прочее. Вскоре до меня дошло, что это крысы устроили пир на арбузных корках.

Я укрылся одеялом с головой и стал ожидать окончания шабаша, который завершился только к рассвету. Когда я с опаской выглянул из спальни в кабинет, то увидел там совершенно жуткую картину. С тех пор из кают, в которых я проживаю, немедленно удаляются все, даже канцелярские отходы, не говоря уже о пищевых.

Корабль наш входил в состав сил постоянной готовности, поэтому мы регулярно ходили в море, решая самые разнообразные, свойственные этому классу кораблей задачи.

Еще будучи старпомом, я исполнил свою заветную мечту – ввел крейсер в Севастопольскую бухту. Командир лежал в госпитале, когда поступило приказание выйти в море под флагом командующего флотом для обеспечения торпедных стрельб подводных лодок.

Командование бригады было занято решением других не менее важных задач. Командующему предложили подсадить ко мне одного из командиров однотипных кораблей. Крейсера «Дзержинский» и «Адмирал Ушаков» стояли в консервации, а «Михаил Кутузов» – в ремонте. Адмирал Хронопуло, выслушав доклад, сказал: «Думаю, что Волынский справится сам».

Обстановка изменилась, и в море со мной вышел его первый заместитель. С задачей я справился и с гордостью вспоминаю это событие по сей день.

Считаю, что служил я в должности старшего помощника не хуже, чем Михалыч. Видимо, поэтому вскоре в очередной раз я был назначен командиром корабля.

В период своей флотской службы я частенько цитировал слова из некогда популярной песни: «Ну а потом за ратный труд тебе штаны с лампасами сошьют…» И только узнав номер приказа о моем увольнении в запас, я, как говорится, сменил пластинку.

Теперь моя любимая присказка звучит так: «Я жалею, что пошел в нахимовское, а не в суворовское училище. Так бы хоть в детстве штаны с лампасами поносил».

 

АКАДЕМИЯ

 

Несомненно, важным этапом в жизни и в службе офицера является учеба в академии. Я люблю повторять: «Чтобы не поступить в Военно-морскую академию в звании капитана 2 ранга, нужно быть откровенным дятлом. – И после мхатовской паузы обычно добавляю. – Я поступал дважды». Ну, а теперь обо всем по порядку.

В 1986 году я, старший помощник командира крейсера, прибыл в город Ленинград поступать в Военно-морскую академию. Для достижения этой цели нужно было сдать пять вступительных экзаменов.

По существующему в то время правилу кандидаты, отобранные для по­ступления на командный факультет, прибывали в альма-матер за месяц до начала экзаменов. В течение этого месяца с ними проводились занятия по тем дисциплинам, которые выносились на вступительные экзамены. Разуме­ется, основное внимание уделялось высшей математике как наиболее сложному для флотского ума предмету. По математике читался полный цикл лекций для начинающих и проводились практические занятия. Я все их исправно посещал, поскольку необходимо было восстановить в памяти хотя бы основные термины и понятия этой учебной дисциплины.

Но видимо, так поступали далеко не все мои коллеги. Такое недальновидное поведение некоторых абитуриентов породило ряд курьезов.

Один герой-подводник в звании капитана 1 ранга на экзамене воспользовался шпаргалкой. Причем он не списал с нее ответ, а просто-напросто перерисовал его. Когда подошла его очередь отвечать, члены приемной комиссии услышали следующее: «Лим, нэ, стрелка к восьмерке боком». После столь незаурядного вступления из уст абитуриента продолжали извергаться примерно такие же «наукообразные» выражения. Хотя, как вы догадываетесь, написанная им формула должна была читаться так: «Предел… при n, стремящемся к бесконечности».

Из написанного на доске ответа другого соискателя преподаватели уз­нали его воинское звание, ранг и название его корабля, номер билета и во­просы, содержащиеся в нем. Не было на доске только ответов на поставленные вопросы. А на вопрос экзаменатора, почему не раскрыто содержание билета, был получен ответ, достойный будущего флотоводца: «Не хватило места». Немного подумав, орденоносец, инициатор социалистического соревнования и командир передового корабля флота, развел руками: «Здесь все!»

Над одним командиром-гвардейцем преподаватель решил пошутить. Оз­накомившись с текстом, написанным на доске, он велел все стереть, мотиви­ровав свое указание тем, что будущий флотоводец ответил совсем не на те вопросы, которые были поставлены в билете.

Убедившись, что доска очищена от аккуратно написанных ответов, преподаватель сказал, что он ошибся, на самом деле, все было написано правильно. Извинившись, преподаватель попросил повторить ответ. У гвардейца и делегата очередного съезда КПСС от такой вводной челюсть упала на пол, так как шпора была съедена одновременно с постановкой последней точки в его «научном труде». Предвидя последствия, могущие наступить в результате его явно необдуманного эксперимента, педагог решил не испытывать судьбу и попросил экзаменуемого взять первую производную от «x²». Это очень простой вопрос, как дважды два в арифметике, поскольку данная производная равна «2x». Однако гвардии капитан 3 ранга попросил лист бумаги и ручку и разрешения сесть за стол и подумать.

Подобные анекдотичные случаи происходили практически на каждом экзамене. Впрочем, впоследствии это не помешало многим из нас уверенно командовать соединениями и объединениями ВМФ и получить адмиральские погоны.

Я поступал на отделение заочного обучения. К сдаче экзаменов отно­сился совершенно спокойно, так как был уверен в своих знаниях. По высшей математике я получил тройку. На большее и не рассчитывал. А вот результаты следующих двух экзаменов меня удивили. Во-первых, мне поставили четверку по английскому, хотя мое знание языка было на порядок выше, чем у моих товарищей. Во-вторых, по тактике ВМФ мне вообще поставили тройку. Название первого вопроса билета я помню до сих пор: «Классификация противолодочных кораблей ВМФ». Я знал этот вопрос в совершенстве. Да и сейчас, спустя тридцать лет, могу его доложить без подготовки, правда, уже по предмету «военно-морская история».

Несмотря на то что «Боевые средства флота» и «Военно-морскую географию» я сдал на пять, в списках зачисленных меня не оказалось. На самом деле все было проще пареной репы. Как позже выяснилось, моя фамилия была «под чертой». Причины? Первая – молодость, мне было тридцать три года. Вторая – моя должность, я был старшим помощником командира крейсера. Всем остальным, поступающим на заочное отделение, было за сорок, да и должности у них были повыше моей. К примеру, вместе со мной (а может быть, я вместе с ним) поступал в академию заместитель командующего ЧФ по тылу – начальник тыла флота контр-адмирал Васильев.

Не поступили и два моих товарища, с которыми я жил в одной комнате в офицерском общежитии. Оба они были постарше меня, но тоже оказались «под чертой». Капитан 2 ранга Валентин Александрович Носачев ‒ замести­тель командира 181-й бригады строящихся и ремонтирующихся кораблей из Николаева, выпускник ЧВВМУ 1969 года, и мой друг капитан 2 ранга Василий Степанович Лату ‒ командир эсминца «Сознательный» из нашей бригады. Он тоже был выпускником нашего училища, только 1971 года. Они были чем-то похожи друг на друга. Оба небольшого роста, с уже выпирающими животиками, оба ходили с кожаными папками. Когда мой друг Володя Пепеляев впервые увидел Лату, то решил, что это идет заместитель командира бригады по политической части.

В принципе, успешно сдав четыре первых экзамена, мы уже знали, что находимся под этой самой пресловутой «чертой». Поэтому перед последним экзаменом мы на занятия в академию не пошли. Несекретные учебники по дисциплине, которую нам предстояло сдавать, позволяли готовиться к экзамену не выходя из общежития.

На второй день подготовки мы сели утром завтракать. Вроде ничего необычного, кроме того, что в заварочном чайнике у нас было шило, слегка подкрашенное заваркой. Немного посетовав на нашу «нелегкую» судьбу и «горькую» долю, в 10 часов утра мы уже лежали в койках, прикрыв лица, видимо, для лучшей усвояемости материала, учебниками по военно-морской географии. Однако толком поспать нам не дали. Раздался стук в дверь, и в комнату вошел капитан 1 ранга, поступавший в академию вместе с нами, и объявил, что Волынского и Лату вызывает начальник первого факультета.

Я тут же подскочил с койки и начал собираться. Валентин Александрович отвернулся к стенке и захрапел, поскольку его фамилии в числе вызываемых не было. А Василий Степанович молча наблюдал за моими манипуляциями. Наконец он не выдержал:

– Витек! А ты куда собрался?

– В академию.

– Зачем?

– Ты что, не слышал? Начальник факультета вызывает.

– И ты что, пойдешь?

– А как же, Вася? Целый вице-адмирал вызывает!

– А я не пойду.

– Ну как знаешь.

– А что ты скажешь, когда он спросит: «А где капитан 2 ранга Лату?»

– Правду.

– Какую правду? – мой друг присел.

– Какую, какую? Скажу, что он, как обычно, с утра напился и спит.

– А-а-а!.. – завопил мой товарищ. – А я думал, что ты мне настоящий друг.

И подскочил с койки, словно это был батут.

Короче говоря, нам предложили учиться на первом факультете очно. Однако командование флотом нас не отпустило. Всю жизнь я руководствуюсь принципом: «Все, что ни делается, все к лучшему». В следующем году мы приехали поступать уже с должностей командиров крейсеров. Набрали я – 24 балла из 25 возможных, а Василий Степанович – 23. Мы оба получили четверки по высшей математике, а Вася еще и по иностранному языку. Потому что английский он вообще не знал.

Вспоминаю еще одну историю, связанную со знанием иностранного языка моим товарищем – командиром передового корабля. Перед экзаменом по вышеупомянутой дисциплине я обратил внимание на то, что один из моих друзей курит, хотя ранее в этом замечен не был. Поинтересовавшись о при­чинах его тревожного настроения: «Неужели проблемы с английским?» ‒ я услышал в ответ:

«Какой там английский. Школа, куда мы ходили с братом и соседями, была в десяти километрах от нашего хутора. Десять лет подряд в любую погоду двадцать километров в день. Три-четыре учителя на всю сельскую школу по всем предметам. А немецкий преподавал завхоз, который во время войны два года у немцев в плену был. В десятом классе подал документы для поступления в ЧВВМУ. Пришел отказ о допуске к экзаменам, так как на момент начала вступительных экзаменов мне бы только шестнадцать лет исполнилось. Хорошо, что начальник училища Герой Советского Союза вице-адмирал Хворостянов обратил внимание на сидящего на лавочке около училищных ворот пожилого человека в ватнике и кирзовых сапогах, курящего самокрутку. Адмирал сам подошел к моему отцу (а это был именно он), приехавшему искать правду из далекой украинской глубинки, где до поезда нужно было полдня пешком добираться. Уже в кабинете начальник училища внимательно выслушал ветерана Великой Отечественной войны, почтительно обращавшегося к нему «товарищ генерал-лейтенант», угостил его чаем».

А еще через полгода мой товарищ принял военную присягу вместе со своими однокурсниками. Учился он хорошо. Были проблемы с английским, но, учитывая его пролетарское происхождение, преподаватели ставили по­ложительные оценки.

Спустя много лет бдительный работник военкомата при увольнении контр-адмирала в запас заявил, что в его личном деле ошибка, и он не может ему правильно начислить пенсию. Оказалось, что по Закону СССР «О прохождении воинской службы» мой товарищ не мог принять присягу в шестнадцать лет. Уважаемый человек, прослуживший на флоте почти сорок лет, занимавший высокие ответственные должности, соответствующие его высокому воинскому званию, вынужден был несколько дней подряд втолковывать «клерку от инфантерии», что именно так все и было на самом деле. Но это уже другая история…

На командном факультете нас распределили по шести классам численностью по 14-15 человек. В каждом из них наличествовали представители всех родов сил ВМФ и морчастей пограничных войск КГБ СССР. Например, в нашем 116-м классе учились пять командиров подводных лодок и один старпом, шесть командиров надводных кораблей и один командир пограничного корабля, офицер штаба флотилии атомных подводных лодок и представитель военного НИИ. Старшим офицером группы был назначен командир подводной лодки капитан 2 ранга Владимир Григорьевич Крамаренко.

Подводники до поступления в академию командовали лодками самых разных проектов, как атомными, так и дизельными, как ракетными, так и торпедными. Примерно такое же ранжирование было и у командиров надводных кораблей.

В других классах обучались еще и офицеры береговых ракетно-артиллерийских войск, по одному в каждом. Один, седьмой по счету класс был укомплектован разведчиками (командирами разведывательных кораблей).

Все четыре флота ВМФ были равномерно представлены во всех учебных подразделениях факультета. Такое комплектование учебных групп позволяло нам делиться опытом, обмениваться знаниями и информацией при принятии решений на командно-штабных военных играх и в ходе подготовки к экзаменам и практическим занятиям.

Монументальное здание Военно-морской академии выглядело величест­венно, а его внутреннее убранство смотрелось столь же внушительно и вели­чаво, как и внешнее. От него веяло вечностью.

Парадный трап при входе, широкие коридоры с многочисленными картинами и историческими фотографиями на стенах, бюсты флотоводцев на адмиральском этаже, классические поточные аудитории, помпезный актовый и читальный залы, массивные резные деревянные двери, скрипучий паркет – это надо увидеть самому и прочувствовать, так просто об этом не расскажешь. Все в стенах академии располагало к познанию ратного дела, занятиям наукой и не допускало суеты и спешки. И среди всего этого великолепия мы два года грызли гранит науки и учились военному делу настоящим образом.

Учеба давалась мне легко, поэтому штанов я за партой не протирал, зубрежкой не занимался, при малейшей возможности устраивал себе самоподготовку вне академических стен. Обычно после первого часа занятий в аудиторию заглядывал дежурный по факультету и вызывал кого-либо из слушателей к начальнику учебного курса. Как правило, моей фамилии в списке вызываемых не было, но я бежал к начальнику первым.

– Товарищ капитан 1 ранга! По вашему приказанию прибыл!

– Волынский?

– Так точно!

– А я вас не вызывал.

– Разрешите идти?

– Идите.

И я шел. Куда? Ну это уже следующий вопрос. Стоящему на КПП матросу-контролеру я показывал пропуск в перевернутом виде, чтобы он не мог записать его номер. Зачем? Догадаться нетрудно. На его обращение: «Разрешите?» ‒ я отводил в сторону руку, протянутую за пропуском, и отвечал: «Не разрешаю!» И шел, как говорил один мой друг, «по музеям». Но речь не об этом.

Второй курс.1989 год. Весна. Суббота. 15.30. Актовый зал. Под руководством начальника ВМА имени Маршала Советского Союза А.А. Гречко (с 1990 года – имени Адмирала флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова) адмирала Поникаровского идет разбор командно-штабного учения (КШУ).

Просторный зал заполнен до отказа слушателями и преподавателями, все завешано всевозможными решениями, их обоснованиями, различными схемами и картами фактических действий. Все устали, уже давно пора выпить с друзьями субботнюю кружку пива и разойтись по домам.

Адмирал с непроницаемым лицом, не обращая внимания на периодически возникающий ропот, внимательно слушает очередного выступающего. На сцене вот уже минут тридцать хорошо поставленным командным голосом о чем-то бодро докладывает слушатель авиационного факультета подполковник Мигалкин – по учению командир морской ракетоносной авиационной дивизии (МРАД). Перед началом разбора заместитель начальника академии – руководитель КШУ обратил внимание на то, что на выступления отводится не более десяти минут, воду не лить и докладывать только по существу.

Однако начальник академии не перебивает слушателя, молчат и остальные. Только два авиационных генерала, начальник факультета и начальник кафедры тактики авиации ВМФ, жестами пытаются привлечь внимание оратора и остановить его пламенную речь. Но подполковник, видимо, и вправду почувствовав себя комдивом, поднявшим в воздух 33 ракетоносца с 99 крылатыми ракетами для разгрома авианосной многоцелевой группы, вошел в раж.

В самом начале своего выступления небрежно махнув указкой в сторону своих графических документов, Мигалкин практически не отрывался от написанного им доклада, поэтому подаваемых ему знаков не замечал. До академии он служил заместителем командира вертолетной противолодочной эскадрильи, а по окончании планировался к назначению на должность командира своей эскадрильи. А тут командир МРАД!

Видимо, заметив наконец подаваемые сигналы, будущий комэск прервал свою речь на полуслове. Пауза… Затем: «Мой командный пункт – КП дивизии, заместитель в воздухе – начальник штаба дивизии». К чему это было сказано, нетрудно догадаться, подобной фразой заканчиваются все доклады решений командиров на различные виды боевых действий.

Выждав некоторое время, руководитель КШУ обратился к аудитории:

– У кого есть вопросы?

Тишина. Все облегченно вздохнули, наивно полагая, что на сегодня все. Но тут поднялся со своего места начальник кафедры тактики ВМФ контр-адмирал Васюков:

– Не понял. Вся дивизия в воздухе, а вы на аэродроме?

– Так точно!

– Почему?

Длительная пауза… В зале гробовая тишина. Докладчик явно затрудняется ответить на заданный вопрос. И тут с задних рядов раздается чей-то голос:

– Ну должен же будет кто-то перед народом ответить!

Через несколько секунд прозвучала долгожданная команда: «Товарищи офицеры!»

Спустя некоторое время,перед выпуском из академии, с нами, слушателями выпускного курса проводили заключительную КШВИ, на которой я выступал в роли командира оперативной эскадры. Ситуация повторялась, она была схожа с описанной ранее как две капли воды. Одним словом, дежавю.

Весна. Суббота. Актовый зал. Состав участников практически тот же. 13.50. Разбор. Очередь доходит до моего выступления. Выхожу к трибуне.

– Товарищ адмирал! – внимательно смотрю в зал, так как всегда выполнял указ Петра I: «Указую! Речь в Сенате держать не по писанному, а токмо своими словами. Дабы дурь каждого всякому видна была». Все сидящие в зале, включая начальника академии, смотрят на часы, а не на докладчика.

– По учению командир оперативной эскадры капитан 2 ранга Волынский, – я добавил в голос децибел, чем наконец-то привлек внимание к своей персоне.

– На учениях, – продолжил я почти без паузы и провел указкой по «Карте фактических действий», – действовал в соответствии с принятым и утвержденным решением.

Последовал мазок электронной указкой по «Решению на…» и «Обоснованию».

– Командир ОпЭск доклад окончил! – поставил я точку с металлом в голосе.

В зале тишина.

– Спасибо. Вопросы? – поднялся руководитель игры.

– Итак, подведем итоги.

– Товарищи офицеры!

Это уже ровно в 14.00.

Спустя минут пятнадцать, сдав документы, я наткнулся на начальника академии в центральном вестибюле. Он следовал к выходу в сопровождении дежурного. Заметив меня, адмирал повернул голову в мою сторону, удовлетворенно кивнул и направился к предварительно распахнутой дежурным входной двери. Видимо, начальники тоже люди и у них тоже бывают какие-то личные дела по субботам.

Дело в том, что адмирал Поникаровский знал меня лично. Ну обо всем по порядку. Поскольку это уже следующая история.

Примерно за год до описываемых событий во время занятий по тактике ВМФ в наш класс заглянул капитан 1 ранга – заместитель начальника политического отдела ВМА.

Он о чем-то пошептался с преподавателем, после чего объявил, что считает собрание партийной организации 116-й группы открытым.

Шел 1988 год. Вовсю дул «теплый ветер апрельских перемен». И как оказалось, коммунисты нашей учебной группы выдвинули меня делегатом на ХIХ всесоюзную партийную конференцию. Голосовали «за» – единогласно.

Позже выяснилось, что на конференцию собирался ехать начальник политотдела академии вице-адмирал Дьяконский, но адмирал Поникаровский посчитал, что делегатом должен стать именно он, начальник ВМА. Возникший конфликт вышестоящее командование разрешило по-военному – пусть едет кто-нибудь третий. Но кто? Слушатель. С какого факультета? Естественно, с командного, поскольку политического факультета в Военно-морской академии не существовало. С какого курса? С первого. Почему? Потому что у слушателей второго курса на это время была запланирована защита дипломов. Кто конкретно? Почему выбрали именно меня? Да по водоизмещению. Ведь до поступления в академию я командовал крейсером. К тому же я неплохо учился и возглавлял партийную организацию учебной группы.

Ну а дальше понеслось. Партийная конференция академии поддержала мою кандидатуру. Затем прошли какие-то обязательные мероприятия в Смольном. И пошло, и поехало…

В назначенное время наша делегация Ленинградской партийной организации прибыла в Москву: Георгиевский зал Кремля, Дворец Съездов… Вокруг столько известных и знаменитых людей. Незабываемые впечатления!

Поселили нас в гостинице «Москва».

Комплект документов делегата, который мне выдали при регистрации, храню до сих пор. Среди тех, с кем довелось общаться, были и будущие президенты Горбачев и Ельцин, министр обороны СССР Язов и главком ВМФ Чернавин, народные артисты СССР Ульянов и Лавров и многие другие известные люди.

Встретил я и своих старых знакомых. Помимо командующего ЧФ адмирала Хронопуло, на конференцию прибыли командиры СКР «Беззаветный» капитан 2 ранга Богдашин (ЧФ) и ГРКР «Варяг» Валишин (ТОФ), которых я хорошо знал еще по учебе в ЧВВМУ. Первый учился на год старше, а второй – на год младше меня.

Теплой и сердечной была встреча с начальником ВВМУ имени М. В. Фрунзе Николаем Константиновичем Федоровым, который в период нашего обучения был заместителем начальника ЧВВМУ имени П. С. Нахимова.

Место мне определили в первом ряду партера. Надеюсь, что это вам о чем-нибудь говорит.

По возвращении с конференции доложил результаты выполнения ответственного партийного поручения начальнику академии и начальнику политотдела. После этого в течение еще некоторого времени я выступал перед различными аудиториями Приморского района города Ленинграда. Но через неделю начальник факультета приказал мне сменить регион выступлений на пункты базирования Северного флота, где мои товарищи-однокурсники проходили практику.

Без каких-либо осложнений я добрался до Североморска и поселился на крейсере «Александр Невский», где уже обретались мои товарищи. На Север я попал впервые, поэтому многое для меня здесь было в диковинку.

Погода стояла изумительная. Было очень тепло, круглосуточно светило солнце. По ночам по Североморску гуляли толпы людей. Ну мы-то, слушатели-практиканты, понятно, а остальные? Говорят, что именно такая погода была при посещении Северного флота первым секретарем ЦК КПСС Хрущевым в 60-х годах. После этого со свойственной ему прямолинейностью и волюнтаризмом он собирался срезать северянам «полярку» и другие льготы.

К сожалению, мне не удалось побывать в гарнизонах подводников Гаджиево, Видяево, Западная Лица. Не нашел я и училищных друзей-одноклассников Михайличенко и Кривоухова.

На наше зачетное тактическое учение мы выходили в море на тяжелом авианесущем крейсере «Киев». Помимо учебных постов управления на корабле были развернуты командные пункты Кольской флотилии разнородных сил (КолФлРС) и бригады противолодочных кораблей, так что было где и чему поучиться. В конце учения корабельный вертолет в ходе операции «Окно» обнаружил подводную цель, которая была классифицирована как иностранная подводная лодка (что подтвердили и остальные противолодочные силы, принимавшие участие в учении). Поэтому в соответствии с действующими инструкциями корабль еще некоторое время продолжал за ней слежение.

По окончании практики мы вернулись в академию и уже из Ленинграда разъехались по отпускам. Так закончился первый курс.

Оба года обучения в академии я проживал в академическом общежитии на улице, которая носила имя легендарного героя Гражданской войны Александра Пархоменко.

Во время подготовки и сдачи вступительных экзаменов мы вместе с моим другом и однокашником по ЧВВМУ Володей Пепеляевым жили в одной комнате этого общежития. По окончании училища, он попал служить на ПКР «Москва», а я на БРК «Бедовый». Его крейсер стоял на бочках посреди Севастопольской бухты, а мой корабль базировался на 12-м и 13-м причалах. У наших кораблей был разный цикл несения боевой службы, послепоходового отдыха и ремонтов. Поэтому в период нашей корабельной службы мы встречались очень редко, хотя, как выяснилось позже, жили в соседних домах. За год до поступления в академию наши корабли в одно время оказались в ремонте на Севморзаводе имени Серго Орджоникидзе в Севастополе. Володя по-прежнему служил на противолодочном крейсере (с перерывом на год обучения на 6-ых курсах ВМФ), а я также, стал крейсерским офицером, но на «Жданове». Тут наши пути-дорожки стали пересекаться намного чаще.

Вместе приехав поступать в ВМА, мы поселились в комнате за номером 428. Однажды вечером, когда мы вернулись в общежитие после подготовительных занятий, Володя заявил, что сегодня моя очередь бачковать (накрывать на стол, а после приема пищи убирать и мыть посуду).

На это беспрецедентное по своему содержанию заявление я очень интеллигентно ответил другу, что я с ним в очередь не становился, а вот когда он дослужится до моего положения, тогда и будем разговаривать. Дело в том, что я уже командовал крейсером, а мой товарищ служил пока еще в должности старшего помощника командира.

Лет пятнадцать спустя, когда Владимир Викторович имел уже воинское звание вице-адмирала и служил заместителем начальника ГШ ВМФ, а я был начальником штаба тыла ЧФ, капитаном 1 ранга, он припомнил мне это высказывание. Конечно же, сделано это было в шутку. Солидный адмиральский кабинет состоял из двух комнат, душа и гальюна. В те времена я часто бывал в Москве в командировках. Так что, набегавшись по бесконечным коридорам ГШ ВМФ, штаба Тыла ВС РФ или штаба Тыла ВМФ, я всегда мог сделать привал в комнате отдыха моего однокашника. Все удобства: холодильник, телевизор, диван и прочая ‒ всегда были к моим услугам.

Одно время моим соседом по вышеупомянутой комнате № 428 был старший офицер 121-й учебной группы капитан 1 ранга Гена Полюхович. Вечером после окончания занятий мы с ним обычно садились ужинать. Разнообразием наше меню не отличалось. Макароны с тушенкой – вот, собственно, и вся наша трапеза. Иногда к этим изысканным блюдам добавлялись маринованные огурчики. В те далекие времена мы еще не знали модного ныне слова «аль денте». Однако макароны ели полусырыми. Делалось это не для улучшения качества пищеварения, а потому что очень есть хотелось.

В едва закипевшую воду с макаронами мы вываливали банку тушенки. Затем, выждав еще минуту, снимали похлебку с огня и несли ее из кухни в комнату. Таким образом мы с Геной на практике проверяли принцип «горячее сырым не бывает». Отведав несколько ложек нашего королевского блюда, минуту-две мы сидели молча, стараясь тщательно пережевывать сырые, чего греха таить, макароны. После чего Гена обычно изрекал: «Виктор, куражу нет!» При этом ударение в моем имени он делал на последний слог. По этой команде (или сигналу) я поднимался и шел в соседнюю комнату к черноморцам-катерникам Олегу Герману и Леше Сурову за гитарой.

Завладев гитарой, Гена хорошо отработанной восьмеркой извлекал под блатные аккорды вполне приличную, на мой взгляд, музыку.

После чего Гена затягивал баритоном, постепенно приближавшимся к басу:

 

‒ Возможно, ты готовила компот

Иль губы жирно мазала помадой,

А я небрежно вел атомоход

Под самым центром натовской армады…

 

Жаль, что тогда не было диктофонов, и я не мог записать всю песню целиком.

Однажды Гена взял меня с собой в городскую баню, куда он еженедельно ходил с группой одноклассников. Что там со мной только не делали: то кипяток, то ледяная вода… Такой бани у меня в жизни не было, как говорится, ни до ни после.

По окончании академии Геннадий Иванович был назначен начальником штаба, а затем и командиром дивизии атомных подводных лодок. После этого он прошел тернистый служебный путь: начальник штаба Йоканьской ВМБ, командир Йоканьского района базирования (есть такое прелестное место на земле под названием Гремиха») и, наконец, начальник кафедры тактики подводных лодок, завершив воинскую службу в должности заместителя начальника Военно-морской академии и в звании вице-адмирала.

 Когда я окончил первый курс и переходил на второй, на первый курс академии поступил мой друг Сергей Авраменко. В бытность мою командиром БРК «Неуловимый» он был моим старшим помощником.

Некоторое время мы жили с ним в одной комнате (№ 428), но недолго. Он сбежал от моего высокохудожественного храпа. Главной задачей для него в период нашего сожительства было одно – уснуть раньше меня. Если я засыпал раньше, то соседу сделать это уже было невозможно.

После того как он окончил академию, мы снова служили вместе. Сергей Викторович командовал БПК «Керчь», а я был начальником штаба 21-й бригады, в состав которой входил его корабль.

Как-то, он зашел ко мне в каюту с раскрытой книгой и протянул ее мне: «Вот прочитайте, товарищ начальник штаба, тут про вас написано». Взяв книгу, я прочитал на обложке имя автора – Александр Покровский. Из ровесников это был мой любимый писатель-маринист. Читаю: «…А потом вдруг как разверзнется, словно перепонка лопнула, и хлынут звуки превеликие – и пошли-поехали, точно орда по степи и с ведрами, а потом оборвет, но вдруг так рюхнется пару раз, точно башмак с табурета… грянет во всю Ивановскую, как корабль, что переваливается на скалах после пробоины с борта на борт» (рассказ «Храп»).

 – Хотя прошло много лет, мне вас, Сергей Викторович, по-прежнему жалко, – сказал я, прочитав этот отрывок из рассказа.

Хочу сделать еще одно небольшое отступление, так как оно тоже связано с нашей совместной службой.

Как-то командира БПК «Керчь» вызвал командир дивизии и поставил за­дачу: «Командир, завтра идешь в Новороссийск. С тобой пойдет или Чернавин (главнокомандующий ВМФ, адмирал флота), или Волынский». Ну и как вам: или, или?

Еще несколько лет мы служили вместе на ЧФ. А затем Авраменко убыл служить на ТОФ. Закончил службу Сергей Викторович в высокой должности заместителя командующего флотом, в не менее высоком звании вице-адмирала.

Вот какие люди жили в комнате № 428. Часто мы собирались в ней, чтобы отпраздновать какое-либо мероприятие: присвоение воинского звания, день рождения, полет очередного космонавта, день свободы Африки и тому подобные знаменательные события. На первом «культурно-массовом» мероприятии мы обмывали третью звездочку на погонах капитана 1 ранга Владимира Григорьевича Крамаренко.

В апреле месяце, по прибытии с боевой службы, он ушел в отпуск с последующим отъездом в академию. Следом ушло представление к очередному воинскому званию. В начале сентября, то есть спустя четыре с половиной месяца, приказа о присвоении нового звания так и не случилось, несмотря на то что положенный срок уже давно вышел.

Мы провели собственное расследование и выяснили, что какой-то умник посчитал, раз офицер поступил в Военно-морскую академию, то звание теперь пусть получает не как подводник, а как простой смертный, то есть в следующем году, и положил документы под сукно. Ну мы тоже не лыком шиты, включили все маховики, и наш старший офицер недели через две получил заслуженное воинское звание.

Кстати, Военно-морскую академию я окончил с отличием, получив всего две четверки.

 

НАЧАЛЬНИК ШТАБА БРИГАДЫ

 

В августе 1989 года я прибыл для дальнейшего прохождения службы в 30-ю дивизию противолодочных кораблей ЧФ на должность начальника штаба 21-й бригады. Представился комбригу. Капитана 2 ранга Александра Николаевича Мельникова я хорошо знал еще по училищу, он окончил «систему» на год раньше меня.

Накануне в Севастополь прибыли с визитом эскадренный миноносец и фрегат ВМС США. Ошвартовались они у Минной стенки. Мельников, как руководитель принимающей стороны, был постоянно занят в протокольных и обеспечивающих мероприятиях, связанных с пребыванием американских моряков. Не отвлекаясь от выполнения ответственной задачи, он без лишних слов отправил меня на 12-ый причал. Там находились ПКР «Ленинград» и БПК «Керчь», на борту которых располагались штабы дивизии и бригады соответственно.

По прибытии на причал я сразу же попал в руки начальника штаба дивизии капитана 1 ранга Виктора Петровича Свиридова.

– Вот и хорошо, я как раз тебя ищу. Значит, так, завтра на «Беззаветном» идешь в Одессу. Туда приходят турки с визитом, будете кораблем-хозяином. Вернешься через три дня и на «Комсомольце Украины» пойдешь в Николаев на день города. В Одессу самолетом прилетит начальник тыла флота контр-адмирал Васильев, так что дефициты (то есть продукты для официального приема) и водку загрузят уже сегодня. На «Комсомольце» обойдетесь шилом и тушенкой, там все свои будут. Кстати, и командира там уже три месяца нет: сначала он был в отпуске, а затем убыл в академию. Но корабль недавно ходил в Стамбул. В общем, разберешься на месте. А сейчас давай на «Красный Крым», там командира тоже нет, он в отпуске. Добро на съемку получено. Поставишь его на 22-ой (топливный) причал и сразу на «Беззаветный».

Он мне даже рта раскрыть не дал. Казалось, что мы продолжаем разговор, начатый два года назад, а я служу в должности начальника штаба бригады уже минимум год.

– А это все сними с себя, комдива нет, он в командировке. Вот вернется из Одессы, тогда и представишься, – продолжил он, указывая на белую тужурку и кортик, которые я надел по случаю представления командиру дивизии. – После заправки не забудь поставить «Крым» на место, – закончил монолог НШ дивизии и поспешил дальше, абсолютно не интересуясь, все ли мне понятно и нет ли у меня к нему вопросов.

На следующий день после беседы со Свиридовым я уже шел в Одессу на СКР «Беззаветный», которым в то время командовал капитан 3 ранга Куликов. Впоследствии Валерий Владимирович стал командиром РКР «Адмирал Головко», а затем и крейсера «Слава» (ныне ГРКР «Москва»).

Моя должность полностью звучала так: начальник штаба‒первый заместитель командира бригады. С точки зрения руководства штабом, я считаю, был подготовлен неплохо. В академии нас очень хорошо учили азам штабной работы и управления силами. Но на первых порах в основном приходилось исполнять обязанности заместителя командира соединения: обучать командиров кораблей приемам управления кораблем, применению его оружия.

После вступления в должность мне часто приходилось выходить в море на БПК «Комсомолец Украины», поскольку штатный командир на корабле отсутствовал. Обучил старпома. Через месяц нашей совместной деятельности и интенсивных выходов в море капитан 3 ранга Вертолецкий достаточно уверенно управлял кораблем. Вскоре командиром корабля был назначен капитан 3 ранга Чалый, окончивший 6-ые курсы ВМФ (службу он закончил в звании контр-адмирала ВМСУ), и все началось сначала.

Хорошо помню случай, когда в октябре 1989 года на переходе из Феодосии в Севастополь мы получили приказание следовать в Николаев, а точнее, к острову Березань, в подходную точку входа в БДЛК (Бугско-Днепровский лиманский канал).

Прибыли, стали на якорь. Через сутки я получил задачу с выходом из канала авианесущего крейсера «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов» лидировать его в Севастополь.

В назначенное время подошел авианосец. Старший на борту командир 181-й бригады капитан 1 ранга Долгов проинструктировал и ввел меня в курс дела. Корабль еще находился в стадии постройки. Чтобы не затягивать срок окончательного ввода его в строй, было принято решение вывести на короткий срок авианосец из завода для испытаний авиационного комплекса. После чего параллельно с завершением постройки корабля организовать устранение выявленных замечаний по авиационному оборудованию. Поскольку корабельный навигационный комплекс еще не был полностью установлен, было принято решение следовать за кораблем-лидером.

По команде с флагманского корабля заняли место в строю в пяти кабельтовых впереди по его курсу, выполняя задачу по освещению надводной обстановки и обеспечению безопасности перехода отряда кораблей. Справились успешно.

По прибытии на внешний рейд Севастополя еще неделю находились в охранении авианосца и стали свидетелями первых взлетов и посадок самолетов Су-27к и МиГ-29к на палубу «Кузнецова».

Ситуации в моей нынешней службе возникали самые различные. Швартуешься на одном корабле, а второй стоит уже под парами. В составе бригады было 8 кораблей (4 первого и 4 второго рангов).

Не успеваешь подняться на борт, как тут же убирают сходню, и пошел шпиль. Планируешь выход на несколько часов, а можешь застрять в полигонах боевой подготовки на целую неделю. А как-то раз вышли на рейд Донузлава на пять часов для обеспечения тренировок экипажей противолодочных вертолетов по посадке на палубу, а пробыли в море почти десять дней. При возвращении в базу получили приказание следовать на рейд порта Варна (Болгария). Зачем, уже сейчас и не вспомню. Заправившись от танкера «Золотой Рог», пошли домой. Уже легли на Инкерманский створ для захода в Севастополь, как вдруг выходит на связь оперативный дежурный дивизии: «Вам следовать в Феодосию», ну и т. д. и т. п.

Как-то пробыв в море пять дней без туалетных принадлежностей, смены белья и всего остального, я уже не выпускал из рук тревожного портфеля, в котором даже лежал дежурный червонец. Зачем в море деньги? А вдруг зайдем в Феодосию или в Новороссийск. А там, как поется в песне, «моряк вразвалочку сошел на берег».

Однажды приболел (видимо, продуло где-то на ходовом мостике). Лежал дома. Вечером раздался телефонный звонок. Снимаю трубку и слышу голос командира дивизии контр-адмирала (впоследствии адмирала) Владимира Васильевича Гришанова: «Леонидович, как самочувствие? Чем занимаешься?»

Судя по всему, ответы на поставленные вопросы его не интересовали, поскольку он практически без паузы продолжил: «Нужно по штормовой готовности № 1 вывести противолодочный крейсер «Москва» на внешний рейд главной базы. Машина за тобой уже вышла, катер будет ждать на Минной. Вопросов, как я понимаю, нет». В трубке послышались короткие гудки. «Военнослужащий, получив приказание, отвечает: «Есть!» ‒ и выполняет его» (УВС ВС РФ). Как говорится, прикажут, мы и шинель в трусы заправим.

Хотя вопросы, разумеется, были. Во-первых, крейсер не входил в состав нашей бригады. Во-вторых, что помешало вывести крейсер днем, как поступило командование нашей бригады с ПКР «Ленинград»? Еще днем я звонил дежурному по бригаде, и он доложил мне об этом. В-третьих, а где пребывает командование 11-й бригады, или, к примеру, начальник штаба дивизии? Ну это все общие рассуждения и риторические вопросы, которые уже задавать было некому.

Вскоре я уже стоял на ходовом мостике крейсера. В течение двух минут заслушал командира корабля и оценил обстановку. Первая моя команда не заставила себя ждать: «В управление кораблем вступил! Отдать бриделя (якоря уже были выбраны). Отдать буксиры! Обе машины – вперед средний. Право на борт!»

Около четырех утра ветер начал стихать, море успокаиваться, что после непродолжительного штормования позволило стать на якорь. Командир корабля капитан 2 ранга Васько остался на мостике, а мы со старпомом капитаном 2 ранга Трояном (впоследствии вице-адмиралом, начальником штаба ЧФ) спустились вниз.

Я, не раздеваясь, прилег отдохнуть во флагманской каюте. Часа через два проснулся от ощущения жажды. Осмотрелся. Графина с водой в каюте не обнаружил. Не было воды и в холодильнике. Вышел на палубу. Ветер к тому времени стих. Море – зыбь. Начало светать. Заглянул в салон флагмана. Пусто и тихо. Пить хочется неимоверно. Взгляд уперся в телефонный справочник КАТС (корабельная автоматическая телефонная станция). Я взял его в руки и от нечего делать начал его листать. И тут словно пришло озарение: конденсат. Я все время служил на кораблях с котлотурбинной паросиловой главной энергетической установкой: «Бедовый», «Неуловимый», «Жданов». И в Атлантическом океане, и в Средиземном море при ограниченных запасах пресной воды на корабле нас всегда выручал конденсат. Практически в каждой вентиляторной в любой момент времени можно было набрать графин холодного конденсата. Быстро пролистав справочник, нашел телефон ПЭЖ (пост энергетики и живучести). Набрал номер.

– ПЭЖ.

– Начальник штаба бригады. Дайте во флагманскую каюту немножко пресной воды.

А перед глазами уже стоял запотевший графин с конденсатом.

– Сколько тонн? – услышал я в ответ.

К счастью, раздался скрип открываемой двери в каюту старпома, и я поспешил выйти в коридор.

С тех пор никогда не выхожу в море, пока не запасусь достаточным количеством питьевой воды.

Весной 1990 года получил приказание возглавить ОБК (отряд боевых кораблей) в составе ПКР «Ленинград» и СКР «Безукоризненный». Предстоял поход в Средиземное море, где я должен был передать ОБК в состав 5-й оперативной эскадры (5 ОпЭск), после чего вернуться в Севастополь с двумя сторожевыми кораблями «Ладный» и «Пытливый».

Экипажи всех четырех кораблей были хорошо отработаны. Командиры капитан 2 ранга Безмельцев (впоследствии контр-адмирал), капитаны 3 ранга Дробицкий, Василяускас и Гарамов (впоследствии контр-адмирал) имели достаточный опыт плавания и управления кораблями. Так что стоящая передо мной задача оказалась не самой сложной.

С учетом того, что я уже три года не проходил проливную зону (Босфор, Мраморное море и Дарданеллы), пришлось вновь засесть за «буквари» и кое-что вспомнить. Теоретически ОБК, следующий в Средиземное море, мог возглавить и Александр Викторович Безмельцев, а обратно – Олег Юрьевич Гарамов. Но видимо, командир дивизии хотел дать мне практику в управлении силами. За сутки до выхода выяснилось, что с нами идет и командир 5 ОпЭск.

В назначенный день начали приготовление кораблей к бою и походу. Я находился на ходовом посту ПКР «Ленинград». На полетной палубе крейсера шел митинг, посвященный выходу на боевую службу. В этот момент из ПЭЖ поступил доклад: «Пожар в первом машинно-котельном отделении. Горит мазут под вторым котлом». Вахтенный офицер корабля инженер БЧ-2 капитан 3 ранга Землянкин, мой однокашник по училищу, застыл, глядя на меня. Оттолкнув его, я начал жать на тангенту звонков авральной группы и объявил по кораблю «Аварийную тревогу».

Я всегда помнил статьи 2.1.6 и 2.1.7 действующих в то время РБЖ-НК-81 (Руководство по борьбе за живучесть надводных кораблей) и 324 КУ-ВМФ-78 (Корабельного устава ВМФ). Они звучали примерно так: «Организация службы на корабле должна быть построена так, чтобы время с момента обнаружения повреждения до объявления по кораблю «Аварийной тревоги» было минимально возможным». «Первый заметивший поступление забортной воды, возникновение пожара… обязан объявить «Аварийную тревогу», доложить на ГКП (главный командный пост корабля) и приступить к борьбе за живучесть».

Как было отмечено выше, корабль был отработан, требования вышеупомянутых статей были выполнены экипажем неукоснительно. Именно поэтому спустя примерно минут двадцать пять, в назначенное время, крейсер снялся с якорей и бочек и вышел из главной базы.

После того как была установлена боевая готовность № 2, меня вызвал к себе командир эскадры. Размахивая руками и брызжа слюной, он на повышенных тонах о чем-то злобно верещал. Когда до меня стала доходить суть монолога военноначальника, я не сразу понял, за что, собственно, мне собираются объявить НСС (предупреждение о неполном служебном соответствии) и привлечь к партийной ответственности.

Как оказалось, я сорвал такое важное политическое мероприятие, как митинг. По мнению адмирала, я должен был дождаться окончания митинга, доложить о возгорании ему и только после этого, если бы он разрешил, объявить тревогу. Вот уж действительно, как писал классик: «Уж коли голова пуста, то голове ума не придадут места».

Дальше все шло по плану, и каких-либо заслуживающих внимания событий не произошло. Единственный эпизод, о котором следует упомянуть в этом повествовании, так это моя пересадка с ПКР «Ленинград» на плавбазу.

Погода была штормовая. Возможности для использования плавсредств не было. Решили пересаживать меня на морском буксире. По команде с крейсера он вышел на его траверз и отдал якорь, после чего, маневрируя на заднем ходу, подвел корму к забортному трапу и завел швартов.

Меня усадили в клеть для погрузки продовольствия, зацепили ее гаком крана и опустили на палубу буксира.

На бумаге все выглядит легко и просто. На практике это выглядело немного иначе: море – не менее 4 баллов, ветер – около 15 метров в секунду, вкупе с разницей в размахе качки крейсера и буксира, и полностью заливаемая палуба низкобортного буксира.

Представьте себе амплитуду раскачивающейся вместе со мной клети на высоте верхней палубы ПКР «Ленинград». Я находился в постоянном ожидании и готовности ощутить все прелести свободного полета. Ощущение это, как известно, приятное, но быстро проходит.

После меня подобные чудеса эквилибристики совершили еще два офицера. Слава богу, все обошлось. Буксир подошел к плавбазе (ПБ) «Виктор Котельников», флагманскому кораблю 5-й эскадры, и мы перешли на ее борт. Там я встретился со своим бывшим комбригом Алексеем Алексеевичем Рыженко. Посидели, поговорили, вспомнили былое.

Затем он представил меня заместителю командира эскадры контр-адмиралу Петру Григорьевичу Святашову. Впоследствии командиру эскадры, начальнику штаба флота и вице-адмиралу. Он довел до меня, что проливы заказаны, поэтому улучшения погоды ждать не будем, и дал команду на подход СКР «Ладный». Я хотел возвращаться в базу на «Пытливом», так как с его командиром Олегом Гарамовым познакомился еще в училище, когда был у них на курсе заместителем командира взвода. Командир «Ладного» Артурас Василяускас в свое время был у Олега старпомом, следовательно, и опыта у него было меньше. Так рассудило командование эскадры, и мне приказали идти на «Ладном».

СКР «Ладный» уверенно подошел к борту флагмана и, не заводя швартовых концов, лег на пневмокранцы. Я перепрыгнул на палубу сторожевика, который тут же дал ход вперед.

Наш совместный переход прошел без происшествий и через десять суток после выхода из базы ПКР «Ленинград», мы вернулись в Севастополь и ошвартовались к Минной стенке.

После доклада встречавшему нас командиру дивизии я уже было собрался идти домой, но адмирал указал мне на катер, стоящий у причала. На переходе от Минной к 12-му причалу он поведал мне о том, что через час мы на БПК «Очаков» снимаемся с якорей и швартовов и следуем на контрольный выход с выполнением ракетной стрельбы по воздушной цели. А уже через неделю корабль выходит в Средиземное море под его флагом.

Сначала деловой заход в Сплит (Югославия), затем официальный визит в Александрию (АРЕ). Я иду вместе с ним в качестве начальника походного штаба.

За вышеупомянутую неделю я успел побывать дома только один раз, и то заскочил всего несколько часов. Так мы и служили.

Деловой заход в Сплит прошел в строгом соответствии с планом, без каких-либо происшествий. После выхода из порта совершили переход в точку якорной стоянки у восточной оконечности острова Крит, где и стали на якорь. Там уже находился ПКР «Ленинград» со штабом эскадры на борту.

Вскоре пришла телеграмма о том, что визит в Александрию отменен. Контр-адмирал Гришанов перешел на борт ОИС «Адмирал Владимирский», возвращавшийся после очередной экспедиции, и убыл в Севастополь. Я остался старшим на борту «Очакова», так как был назначен начальником походного штаба на официальный визит в порт Таранто (Италия) под флагом командующего флотом.

По команде с КП эскадры корабль снялся с якоря, и мы начали движение в Эгейское море для встречи с гвардейским БПК «Красный Крым», на котором вышел из Севастополя адмирал Михаил Николаевич Хронопуло.

Несмотря на то что июнь месяц был в самом разгаре, очень прилично штормило. Поэтому для приема командующего флотом на борт мы зашли за знаменитый остров Лесбос.

Пересадка адмирала планировалась с использованием буксира «МБ-36». Но оказалось, что и за островом погода была довольно свежая. Пришлось подойти ближе к берегу. Там было значительно тише, но, как оказалось, это были уже территориальные воды Греции. Буксир подошел к БПК «Красный Крым» и начал прием на борт личного состава. Надо сказать, что с командующим следовала довольно большая группа сопровождающих: офицеры походного штаба, оркестр штаба флота, ансамбль Дома офицеров флота и т. д.

Буквально через несколько минут к борту гвардейца подлетел греческий торпедный катер, выскочивший из близлежащей бухты. На мачте у него трепетал флажный сигнал, означавший по МСС (Международному своду сигналов): «Прошу покинуть территориальные воды». Командующий, направлявшийся по правому шкафуту к буксиру, остановился. «Передайте в Пирей командующему флотом вице-адмиралу Масурасу, что адмирал Хронопуло передает ему привет», – обратился он (естественно, через переводчика) к командиру катера, покачивающемуся примерно в двадцати метрах от борта БПК.

– А где адмирал Хронопуло? – поинтересовался командир.

– Я! – адмирал, стоявший вполоборота, вышел из-за фальшборта и развернулся в сторону греческого кораблика.

Видимо, белая фуражка, расшитая золотом, белая, с разноцветными орденскими планками на груди, с золотыми пуговицами и такими же шевронами на рукавах тужурка, и ко всему этому великолепию еще и гренадерский рост командующего Черноморским флотом СССР произвели впечатление на командира. Несколько коротких команд. И вот уже флаги по команде «Долой» полетели вниз, командир приложил руку к головному убору, греческие моряки в оранжевых спасательных жилетах выстроились вдоль борта, прозвучал продолжительный сигнал свистком «Захождение», и катер, медленно пройдя вдоль борта, отвалил в сторону берега.

Стоявший «На товсь!» (для проводов комфлота) корабельный горнист тут же по команде командира ответил таким же сигналом только горном, а личный состав, находившийся на верхней палубе, выполнил команду «Встать к борту!». Это нужно было видеть! Я лично наблюдал за этим ритуалом в бинокль с дистанции один кабельтов. А подробности этого действа мне поведал командир ГБПК гвардии капитан 3 ранга Григорий Иванович Волков – очень хороший человек, друг и товарищ, отличный моряк. После окончания ВМА он продолжил служить под моим командованием ‒ сначала командиром дивизиона, а позднее начальником штаба бригады и должен был сменить меня на должности комбрига, но тяжелая болезнь прервала служебный и жизненный путь этого замечательного человека.

В бытность мою командиром БРК «Неуловимый» на корабле служил старшина команды батареи МЗА (малокалиберной зенитной артиллерии) мичман Мавропуло.

Перед выходом на боевую службу у работников (возможно, у какого-то конкретного работника) «контрольных» органов возникли вопросы, хотя Ставро Харлампиевич до того неоднократно ходил в боевые походы. При проверке готовности корабля к выходу в море командующим флотом, во время проведения им опроса жалоб и заявлений, состоялся следующий диалог:

– Товарищ командующий! Старшина команды батареи МЗА мичман Мавропуло. Разрешите обратиться!

– Слушаю вас.

– Товарищ адмирал! Вот вы с фамилией Хронопуло командуете флотом. А почему я с фамилией Мавропуло не могу выйти на боевую службу, хотя до этого бывал там неоднократно?

– Хм! Здесь есть кто-нибудь из аппарата заместителя начальника штаба (так по легенде для иностранцев представляли начальника особого отдела флота)? – командующий повернулся к сопровождавшей его свите.

– Начальник особого отдела бригады капитан второго ранга Говоров.

– Товарищ капитан второго ранга, я вас очень попрошу внимательно все проверить. И не затягивайте, пожалуйста. До выхода осталось пять суток. ‒ обратился он к Мавропуло. ‒ Товарищ мичман, я думаю, что наши славные чекисты не допустят ошибки.

Мичман Мавропуло вместе со всем экипажем корабля вышел на боевую службу, а потом еще почти три года успешно служил на флоте до увольнения в запас по возрасту.

 

ВИЗИТЫ, ЗАХОДЫ, ПОХОДЫ

 

Спустя трое суток БПК «Очаков» ранним утром прибыл на рейд порта Тартус. К сожалению, при подходе на бакштов к ККС (кораблю комплексного снабжения) «Березина» для пополнения запасов топлива и воды произошел неприятный инцидент.

Погода была, как говорится, для настоящих моряков – полный штиль. Подходим к «Березине». Командир на правом крыле мостика. Там же и командующий, его заместители по тылу и по вооружению, член военного совета ‒ начальник политического управления, главный штурман флота и еще пять штабных офицеров, то есть не протолкнуться.

Я на ходовом посту между вахтенным рулевым и машинным телеграфом, там же два вахтенных офицера. Внимательно контролирую, чтобы четко выполнялись команды подаваемые командиром. Корма «Березины» быстро приближается. Пора отрабатывать назад. Тишина. Наконец с крыла ходового мостика прозвучала команда: «Обе машины назад самый малый!» Какой там «самый малый»! Командую: «Средний назад!» Вахтенные офицеры лепечут что-то про приказания командира. Время идет. Отталкиваю их, сам ставлю рукоятки телеграфов на «полный назад» и сразу же на «самый полный назад», командую рулевому: «Лево на борт!» Корабль останавливается, начинает движение назад, нос начинает валиться влево. «Стоп машины!» И все-таки форштевень нашего корабля чиркает по корме корабля снабжения.

Правое крыло мостика с собравшимся там «великим народным хуралом» молчало, уверенное в том, что выполняется их последняя команда «самый малый назад!» Результат: у «Березины» смят уголок вертолетной площадки, у нас вдоль форштевня рваная трещина длиной около 80 см, шириной 2-3 сантиметра. Как позже мне доложил командир корабля, его прижали к переборке, а всем верховодил командующий флотом, все остальные ему подпевали, мешая командиру управлять кораблем. Для себя из этого инцидента я сделал определенные выводы, чтобы в дальнейшем не допускать подобных ошибок.

По окончании заправки мы стали на якорь на рейде Тартуса, где каждый занялся своим делом, с учетом того что заход длился всего двое суток. У командующего флотом по плану были встречи с Командующим ВМС Сирии, проверка ПМТО (пункта материально-технического обеспечения), экскурсионная программа и т. д.

Командованию корабля предстояло организовать помывку, самообслуживание и отдых личного состава, техническое обслуживание материальной части (в первую очередь ЭМБЧ), подкраску бортов, заварить форштевень и проделать много другой рутинной работы. Хватало забот и у меня, как начальника походного штаба.

Но основная головная боль началась на следующий день. Адмирал Хронопуло с группой адмиралов и офицеров убыл на вертолете на экскурсию во всемирно известную Пальмиру, а личный состав корабля по утвержденному графику отпустили в увольнение на берег. Командующий поставил задачу: на берегу должны побывать все матросы и старшины срочной службы.

Вскоре после его убытия ОД ВПУ (выносной пункт управления) доложил мне, что возникли вопросы по ККС «Березина». Командир корабля сообщил, что получил приказание с КП 5 ОпЭск: по готовности сниматься с якоря и следовать к берегам Ливии. Там в Тобруке стояла плавмастерская (ПМ) Балтийского флота, а на борту «Березины» был груз, предназначенный для этого судна. По линии МИД был согласован вопрос о том, что в определенный день ПМ может на несколько часов выйти за пределы территориальных вод и принять груз от корабля комплексного снабжения, после чего вернуться в ливийский порт. Командир корабля посчитал, что для выполнения поставленной задачи и перехода в назначенную точку встречи («Р») экономическим ходом ему необходимо не позднее чем через полтора часа начать движение. Я был удивлен действиями командования эскадры.

Во-первых, до того командующим флотом был утвержден план зачетного учения сил оперативной эскадры. В соответствии с этим планом БПК «Очаков», ККС «Березина» и плавбаза должны были обозначать «авианосную мобильную группу вероятного противника», развертывающуюся из восточной части Средиземного моря, а основные силы эскадры из его центральной части нанести ракетный удар по ней. Во-вторых, почему приказания даются напрямую командиру корабля? Совершенно очевидно, что об изменении обстановки командир эскадры обязан был доложить командующему лично и не давать никаких приказаний командиру корабля у него за спиной.

Не буду загибать пальцы, подсчитывая, что было сделано не так командиром эскадры.

Но принимать решение пришлось мне. Спустя два часа я получил доклад от командира корабля о том, что если он через час не снимется, то не успеет прибыть в точку «Р» (рандеву) в назначенное время и самым полным ходом. Как я отметил ранее, время и дата встречи согласовывались на уровне МИД. Поразмыслив еще некоторое время, я дал разрешение «Березине» сниматься с якоря и следовать по вновь утвержденному плану.

Через шесть часов прибыл адмирал Хронопуло. Я доложил ему о сложившейся ситуации и принятом мною решении. В целом он оценил мои действия как правильные, хотя было видно, что он не очень доволен. О чем они потом долго разговаривали с командиром эскадры по закрытому каналу связи, мне доподлинно неизвестно.

До сих пор не могу оценить, правильное ли решение я принял или нет. В случае несвоевременного прибытия «Березины» ливийские власти вновь могли выйти на МИД, тот в свою очередь на Министерство обороны. А в военном ведомстве, как известно, долго не разбираются, там просто назначают виновных. Думаю, что в данном конкретном случае, виновным, скорее всего, стал бы я. Факт остается фактом ‒ я, капитан 2 ранга, отменил решение командующего флотом, принятое им ранее.

Но очевидно, и в этом-то все и дело, что командир обязан принимать решения, а затем нести за них ответственность. Этому меня учили еще в нахимовском училище. Именно начиная с обучения в ЛНВМУ в наименовании практически каждой моей должности присутствовало слово «командир»: командир отделения, заместитель командира взвода, думаю не ошибусь, если отнесу сюда же и должность старшины роты, командир батареи, командир боевой части, старший помощник командира, командир корабля. Последняя моя военная должность звучала так – начальник штаба ‒ первый заместитель начальника тыла Черноморского флота. Горжусь тем, что всегда смело принимал порой непростые решения и не боялся нести за них ответственность. Закончив все мероприятия в Тартусе, БПК «Очаков» совершил успешный переход к берегам Италии (Аппенинского полуострова – «итальянского сапога»), где встретился с гвардейским БПК «Красный Крым».

Хочу отметить, что во время перехода я практически все время находился на ходовом мостике. Главный штурман флота капитан 1 ранга Борис Георгиевич Кучин оставлял ходовой пост и штурманскую рубку только, как говорится, по техническим причинам и на время приема пищи.

У меня же окно было где-то с 6.30 док9.00. В это время Комфлота находился на ходовом или сигнальном мостике, или в оперативной рубке, или в салоне, то есть рядом с рычагами управления. А у меня появлялось время на то, чтобы умыться, побриться, позавтракать и даже часок подремать.

Таранто – крупный порт Италии и главная ВМБ, расположенная на юго-востоке Апеннинского полуострова, в северо-восточной части залива Таранто. Он состоит из внешней (Мар-Гранда) и внутренней (Мар-Пикколо) гаваней, соединенных между собой судоходным каналом. В Таранто базируется основной состав итальянских ВМС (надводные корабли и подводные лодки). Главные сооружения ВМБ тогда находились в закрытой гавани Мар-Пикколо, где располагались штаб военно-морского округа Иония, военно-морской арсенал и различные военные склады, в том числе горючего.

Глубина во внутренней гавани – до 12 м, длина причального фронта – более 10 км с глубиной до 25 м. Там же расположены судоверфи с двумя сухими и шестью плавучими доками, которые обеспечивают строительство и ремонт кораблей, до авианосцев и подводных лодок включительно.

Внешняя гавань порта Таранто доступна для крупнотоннажных судов и кораблей всех классов. Таранто невозможно описать. Всю красоту этого старинного средиземноморского города нужно увидеть своими глазами.

В строго назначенное время корабли, обменявшись салютом наций с береговой батареей под марши военных оркестров, преодолев довольно узкий вход в бухту, поочередно уверенно ошвартовались кормой к причальной стенке у арсенала. По правому и левому борту наших красавцев стояли итальянские эсминцы и фрегаты. Сразу же после окончания швартовки адмирал Хронопуло в сопровождении командиров кораблей нанес протокольные визиты командующему итальянскими ВМС и мэру города.

Кроме этого визита, я участвовал и во всех остальных мероприятиях вместе с командующим флотом: приемы в мэрии и у итальянского командующего, посещение боевых кораблей, осмотр достопримечательностей города и его окрестностей, различные экскурсии. Все было организовано на высочайшем уровне. Все события описать невозможно, остановлюсь лишь на отдельных эпизодах.

При посещении военно-морского музея командующий итальянским флотом адмирал Вандини остановился около одного из стендов. Оказывается, во время Великой Отечественной войны в 1942–1943 годах в Севастополе базировались итальянские подводные лодки. Адмирал обратил наше внимание на фотографии, на которых с разных ракурсов были засняты стоящие в Южной бухте лодки. Там же нам продемонстрировали фотографии затопленных линкоров и других итальянских кораблей, погибших в 1940 году во время налета английской авиации.

Причем он вел свой рассказ без какого-либо смущения. Как говорится, что было, то было. Я тут же вспомнил, как офицеры политуправления и особого отдела требовали убрать стенд из тактического уголка в кают-компании с фотографиями кораблей вероятного противника, в том числе и итальянских. Мол, неудобно как-то получится. А вот итальянцам демонстрировать фото своих подводных лодок в оккупированном фашистами Севастополе было почему-то удобно. Лично я ничего страшного в этом не увидел. Вообще-то у них, натовцев, все несколько иначе, они проще смотрят на многие вещи.

Там же, в Таранто, при посещении новейшего по тем временам крейсера УРО «Андреа Дореа» адмирал Хронопуло, забыв у себя в каюте подарок, предназначенный для командира посещаемого корабля, послал меня за ним. Я сходил на «Очаков», взял то, что было нужно, и вернулся на крейсер. Все это я проделал без сопровождающих с итальянской стороны.

На причале и на остальных итальянских кораблях жизнь шла своим чередом. Где-то грузили продовольствие, где-то проводили учения, кто-то готовился к съемке со швартовов. Никто на меня не обращал внимания.

На крейсере офицер, судя по его атрибутике, дежурный по кораблю, встретив меня на юте, произнес: «On the bridge» («На мостике») ‒ и потерял ко мне всякий интерес. На мостике никого из наших, как, впрочем, и из «ихних», не оказалось. И я отправился путешествовать дальше. Кубрик (судя по бирке на двери), в который я забрел, рассчитанный на проживание десяти человек, скорее походил на каюту: шторки на койках, прикроватные светильники, махровые халаты, такие же полотенца на вешалках и гражданская одежда, висевшая рядом с военной формой в приоткрытых шкафчиках. Все это мало напоминало требования к кубрикам и казармам, изложенным в УВС ВС СССР и КУ ВМФ. Далее, судя по всему, я набрел на корабельную канцелярию. В достаточно просторном помещении мерцали мониторы нескольких компьютеров (примерно такие я видел в ВМА). Перед двумя из них сидели моряки и работали. Я зрительно представил себе нашего воина, сидящего в темной крохотной каморке и стучащего по клавишам пишущей машинки.

Прежде чем я наконец-то нашел командующего со свитой в кают-компании офицеров, где гостей угощали пивом и виски, я успел побывать еще и на ЦКП, где несколько гражданских специалистов вели какие-то настроечные работы, не обратив на меня никакого внимания.

Специально для тех, кто не служил на флоте и смеется в цирке, могу пояснить, как бы это все происходило, да, пожалуй, происходит и сейчас. В случае посещения одного из наших кораблей иностранной делегацией была бы заблаговременно объявлена «Учебная тревога». Все двери внешнего контура были бы задраены. У каждой из них выставлен вахтенный из числа офицеров и мичманов, чтобы никто не вылез на иностранцев или иностранцы не попали туда, куда не следует.

Вот что писал об этом адмирал Хронопуло: «Многие хотят попасть внутрь корабля разными правдами и неправдами, кто-то из них поднимается на надстройки, чтобы где-нибудь найти спуск вниз и попытаться открыть дверь во внутренние помещения. Поэтому личный состав расписывается таким образом, чтобы не допустить посторонних людей внутрь корпуса. За каждой дверью и на каждом трапе стоят специально назначенные люди. Все это требует большого напряжения от начальников всех категорий и налагает высокую ответственность на каждого члена экипажа корабля». Делегацию ведут по заранее разработанному и утвержденному во многих инстанциях маршруту. В кают-компании вывешивается схема корабля и там же разрешенная для доклада легенда.

Впереди делегации несколько «бдительных» человек, еще несколько сзади. Никаких команд по трансляции, никаких звонков авральной группы. На соседних кораблях организуются какие-нибудь занятия, идущие без перерывов. Выход на верхнюю палубу, а тем более сход на причал категорически запрещены. Жизнь замирает до тех пор, пока иностранцы не покинут территорию воинской части.

Но речь не об этом. Все спланированные на данный визит мероприятия были выполнены без каких-либо замечаний. Не буду их перечислять, могу только сказать, что было все интересно, познавательно, хорошо организовано как итальянской стороной, так и нашей. Во второй половине дня командующий флотом, поблагодарив меня, перешел со штабом на БПК «Красный Крым». В назначенное время, связанное, в первую очередь, с расписанием разведения моста, выполнив все положенные ритуалы, мы покинули гостеприимный порт. «Красный Крым» начал движение в Севастополь, а БПК «Очаков» – в назначенную КП эскадры точку. Вскоре я получил приказание перейти на ПКР «Ленинград» и возвращаться в Севастополь.

В родном городе я пробыл недолго, так как в соответствии с новым приказанием я должен был в кратчайший срок вновь убыть в Средиземное море, и вновь на БПК «Очаков». Дело в том, что на корабль был назначен новый командир ‒ капитан 2 ранга Владимир Петрович Саватеев. Я его хорошо знал, поскольку во всех военно-учебных заведениях он проходил обучение на год младше меня: в ЛНВМУ, в ЧВВМУ, на 6-х курсах ВМФ и в академии. Вот вместе с ним мне и предстояло вернуться на «Очаков». Связано это было с тем, что его предшественник Виктор Вольдемарович Шевченко был назначен заместителем начальника штаба дивизии и должен был поступать в академию на заочное обучение.

Уже на пятый день после моего возвращения в главную базу на ПКР «Ленинград» я вместе с Саватеевым вновь убыл в Средиземное море. Поисково-спасательный корабль (ПСК) «Баскунчак», на котором нам предстояло совершить переход, входил в состав 3-й бригады ПСК и следовал в Индийский океан для приема на борт командного пункта 8-й оперативной эскадры.

В точке встречи у восточной оконечности острова Крит мы перешли на рефрижераторное судно «Бузулук», на котором совершили переход в залив Эс-Саллум. Там нас пересадили на ККС «Березина». Спустя еще несколько дней мы перешли на арендованный у ММФ танкер, который и доставил нас в сирийский порт Тартус, где стоял «Очаков».

В один прекрасный день на корабль перешли управление и штаб оперативной эскадры. Командир эскадры приказал мне перейти на БПК «Скорый». Вскоре поступило приказание: кораблю следовать в Ионическое море для обеспечения проведения испытаний учебного корабля «Гангут» и подводной лодки 641-го проекта, выходящих из югославского порта Тиват, где они проходили заводской ремонт.

Прочитав распоряжение, я сразу вспомнил 1972 год и нашу практику на учебном корабле. Вот лишь несколько эпизодов знаменательного для нас события – участия в дальнем походе в Атлантику.

Недели через две после выхода из Кронштадта у нас, курсантов, закончились сигареты, что явилось большой неприятностью для заядлых курильщиков. Но как-то раз Стас Ржавский шепнул Игорю Чорбе, что у него осталась пачка «Шипки».

– Ребя, пошли курить, – тут же отреагировал Игорь.

Все курильщики с радостью поддержали его предложение и пошли на ют. А уже через несколько минут из пачки Стаса Игорем была извлечена последняя сигарета.

– Стас, я тебе оставлю, – сказал он, затягиваясь, и похлопал по плечу Стаса Ржавского.

Вот так. Комментарии, как говорится, излишни. После третьего курса друзья были переведены во ВВМУРЭ имени А.С. Попова.

Оба служили на ЧФ. Оба заканчивали службу в штабе флота. Стас в звании капитана 1 ранга, Игореша – капитана 2 ранга. К сожалению, обоих уже нет в живых.

Старпом учебного корабля, довольно своеобразная личность, относился к нам, черноморцам, на мой взгляд, довольно предвзято. Ему, балтийцу, курсанты Калининградского ВВМУ, видимо, были ближе по духу и по другим параметрам. Обращение к нам он обычно начинал с фразы «Ну что, черноморские чайки», и далее следовали различные указания.

Как-то в сопровождении дежурного по нашей черноморской команде он обходил кубрики. Войдя в кубрик нашего 121-го класса, он попытался включить свет. Но у него ничего не получилось, так как все «барашки» с выключателей были сняты специально для того, чтобы не застать спящих курсантов врасплох. Через некоторое время дежурный нашел «барашек» и включил свет.

Старпом с большим удивлением обнаружил восьмерых сидящих за столами с карандашами в руках курсантов. На столах кроме бланков астрономических наблюдений были также аккуратно разложены таблицы «Высоты и азимуты светил» и «Морские астрономические ежегодники».

«Хм, молодцы», – почесал за ухом старпом и удалился, по-моему, так и не врубившись, что вычисления проводились в полной темноте.

Однажды мы с моим другом-одноклассником Серегой Пронкиным заступили на сигнальную вахту. Дело было ночью, да к тому же и в Северном море, поэтому, несмотря на то что на дворе стоял июль, поверх нашей белой робы были надеты бушлаты. Море – штиль, все небо в звездах, мерно стучат главные дизеля. Благодать! Словом, погода для настоящих моряков. И решили мы это дело перекурить. Сделав пару затяжек, я передал сигарету другу. С наслаждением сделав первую затяжку, Серега вдруг выхватил сигарету изо рта. Я сначала не понял в чем дело, но, оглянувшись, увидел, что на крыло сигнального мостика вышел капитан 1 ранга из Калининградского училища. Видимо, ему было скучно, и он решил с нами побеседовать.

Один ничего не значащий вопрос, второй, третий... Я поддержал беседу, охотно отвечая на вопросы, а мой напарник молчал. Через некоторое время он начал пританцовывать, постукивая ступнями по палубе. Затем зачем-то захлопал в ладоши, а позже, продолжая отбивать чечетку, начал молотить ладонями себя по бедрам. Со стороны это напоминало удалую матросскую пляску. Мы со старшим офицером с удивлением наблюдали за происходящим.

Вдруг у Сереги из-под бушлата повалил дым. Не раздумывая, офицер рванул огнетушитель с переборки, я застыл, а «танцор» с воплем, напоминающим боевой клич индейца, рванул по внешним трапам вниз с сигнального мостика. Я ничего не понял, зато капитан 1 ранга понял все – на то и опыт. Вернув огнетушитель на место, он скрылся в двери ходового поста. А ларчик просто открывался. Оказывается, увидев офицера, Сергей сунул окурок в карман брюк.

Как-то я курил на юте с курсантом Калининградского ВВМУ. Во время беседы он поинтересовался, как у меня обстоят дела со знанием БЭС (Боевой эволюционный свод). Я ответил, что уже сдал зачет. Коллега попросил сдать зачет и за него, упирая на то, что этот преподаватель не знает курсантов в лицо. Я, конечно, согласился.

Прибыв в каюту преподавателя, я спросил разрешения сдать зачет. Получив дозволение, я с успехом разобрался с сигналами БЭС. Но когда капитан 1 ранга поинтересовался фамилией экзаменуемого, меня охватил ужас, я ее забыл. Он терпеливо ожидал, пока я краснел, бледнел и потел, пытаясь вспомнить фамилию калининградца. Мой блуждающий взгляд уперся в лежащий на столе списочный журнал, который тут же без разрешения преподавателя оказался в моих руках. Первая страница – ничего похожего, вторая то же самое, и, наконец, на третьей я нашел что-то, на мой взгляд, подходящее. Приложив палец к нужной строке, положил журнал перед педагогом. Взглянув на мой дрожащий палец, он молча поставил тройку в нужной строке, хотя отвечал я без запинки, и указал рукой на дверь.

Мой товарищ ждал на юте и облегченно выдохнул, увидев мой поднятый вверх большой палец. Спустя годы мы встретились с ним в Ленинграде на командном факультете 6-х курсов ВМФ, а позже на командном факультете Военно-морской академии. Несмотря на слабое знание БЭС, он уверенно командовал эсминцем 1 ранга, а позднее соединением боевых кораблей.

…Но это был 1972 год, а в июле 1990 года я после доклада командиру эскадры решения на выполнение поставленной задачи получил добро на переход. Корабль снялся с якоря и начал совместный со спасательным буксиром «Шахтер» переход в центральную часть Ионического моря. Через четверо суток мы стали на якорь за территориальными водами тогда еще Югославии.

Вскоре в точку якорной стоянки прибыла из Севастополя плавучая ракетно-техническая база «ПРТБ-33», которая доставила линейный экипаж подводной лодки и молодое пополнение на учебный корабль. Подводная лодка простояла в ремонте более года, и, естественно, ее экипаж был выведен из линии. Старшим на борту плавбазы был начальник штаба бригады, в состав которой входила ПРТБ, капитан 2 ранга Вячеслав Сапрыкин. Мы с ним по УКВ обговорили вопросы взаимодействия и я, как старший в районе якорной стоянки, назначил ему координаты точки для постановки на якорь.

Со Славой мы были старыми товарищами. Три года в нахимовском училище и пять лет в одном классе в ЧВВМУ – это что-то значит! Поэтому я не удивился, когда вахтенный офицер доложил мне текст полученной по УКВ-радиограммы. На бланке корявым почерком вахтенного радиста было нацарапано: «Кирасиру-21». «Газ» – (раздел) «Дым» – «Ураган» – «Исполнить». «Буки – Буки». «Кирасир-41». Конечно, ни вахтенный офицер, ни вахтенный радист из текста данной абракадабры ничего не поняли. Но я-то расшифровал текст без всяких таблиц.

Согласно уже упоминавшемуся БЭС сигнал означал: «Начальнику штаба 21 БРПЛК. Стол накрыт. Все есть. Давай быстрее, а то очень выпить хочется. НШ 41 БРРКА».

А уже через двадцать минут катер доставил меня к борту плавбазы, где меня приветливо встретили Слава и командир ПРТБ капитан 3 ранга Бондаренко, с которым мы до того служили на крейсере «Жданов».

На столе было все! После нескольких часов застолья  Вячеслав предложил мне вместе с ними зайти в Тиват. Я, естественно, согласился, но запросил по радио разрешение у командира эскадры. Вскоре разрешение было дано, и я убыл на «Скорый» за вещами. С борта своего флагманского корабля я еще раз запросил у комэска добро.

В очередной раз получил очередное разрешение и убыл на плавбазу. С моим прибытием на борт как раз было получено приказание следовать в порт.

После съемки с якоря я получил телеграмму от командира эскадры: «Оставаться на месте!» Видимо, я достал его своими запросами.

Итак, «ПРТБ-13» ушла в Тиват, а мы с СБС «Шахтер» остались стоять на якоре в исходной точке. Август в Средиземном море – это настоящая сказка! Полный штиль, на голубом небе ни облачка – красота! Люди платят за такое удовольствие бешеные деньги, а тут, как говорится, при исполнении. Поэтому я наслаждался жизнью. Каждый день ходил в сауну на «Шахтер», бегал по периметру корабля, сгоняя лишний вес, купался в море.

Через несколько дней мимо прошла «ПРТБ-33», выполнившая поставленные задачи в иностранном порту. Слава Сапрыкин во время наших переговоров пожалел, что я так и не сходил с ними в Тиват. Я не стал комментировать его слова, а только пожелал ему счастливого плавания.

После возвращения в Севастополь без отдыха, отпуска и раскачки я приступил к исполнению своих непосредственных должностных обязанностей. Кроме ГБПК «Красный Кавказ», на всех кораблях бригады поменялись командиры. Кто-то ушел на повышение, кто-то поступил в академию. Командир бригады капитан 1 ранга Мельников уехал в Кронштадт на должность командира дивизии. Вместо него был назначен капитан 1 ранга Владимир Львович Васюков, служивший ранее заместителем начальника штаба дивизии. Произошла определенная ротация и в штабе бригады ‒ часть офицеров ушла на повышение, на их место пришли не менее подготовленные и достойные офицеры. Со всеми у меня был ровные служебные отношения. Как я уже отмечал, это были профессионалы, хорошо знающие свое дело. Со многими из них я и сейчас, спустя тридцать лет, поддерживаю теплые дружеские отношения.

Работали мы дружно и слаженно и в базе, и в море, не считаясь со временем. Когда была возможность, собирались своим коллективом на пикники, отмечали дни рождения, присвоение воинских званий и прочие подобные мероприятия.

В 1991 я вновь исполнял обязанности начальника походного штаба при Командующем флотом. Отряд боевых кораблей в составе БПК «Азов», ГБПК «Красный Кавказ», учебного корабля «Перекоп» под флагом адмирала Хронопуло посетил с официальным визитом военно-морскую базу Тулон (Франция).

Опыт, приобретенный мной в ходе предыдущего визита, не пропал даром. Я хорошо изучил требования командующего практически по всем вопросам, манеру его поведения, знал, когда можно участвовать в диалоге, а когда лучше работать только на прием. Помнил я также и о том, что командующий может вмешаться в управление кораблем.

В Тулон заходили в строю кильватера. Головной под флагом комфлота – «Азов», за ним «Красный Кавказ», и в трех кабельтовых по корме БПК замыкал строй «Перекоп».

Экипажи кораблей были построены на верхней палубе в форме № 2, на вертолетной площадке флагманского корабля – оркестр и почетный караул с карабинами. Перед входом в бухту на траверзе левого борта «Перекопа» в дистанции двух кабельтовых всплыла атомная подводная лодка ВМС Франции «Рубис».

В считанные минуты на ее палубе был построен экипаж в белой форме. Увеличив ход, видимо, до полного, атомоход пошел на обгон вдоль нашего строя, шедшего самым малым ходом. Трель свистка на подводной лодке, заливистые сигналы горном, исполнившие «Захождение» на наших кораблях, карабины в положении «на караул» и «Встречный марш», блестяще исполненный оркестром на «Азове», продолжили залпы салюта береговой батареи.

В ответ звонкие слаженные выстрелы салютных орудий «Азова». Я вам скажу, это что-то! Все это действо нужно видеть и слышать, потому что описать его невозможно.

По окончании салюта наций на БПК «Азов» сел вертолет ВМС Франции. На нем прибыли офицер связи, наш военно-морской атташе с помощником и представители местного телевидения. Так было предусмотрено программой визита. Прибывших на левом крыле ходового мостика встречали адмирал Хронопуло и командир корабля капитан 2 ранга Формазов, облаченные в парадную форму № 1.

Местом для швартовки наших кораблей был определен парадный причал на Сталинградской набережной. «Азов» должен был стать к нему левым бортом. В свою очередь, к правому борту «Азова» – «Красный Кавказ», а для «Перекопа» было определено место на соседнем причале.

Еще до прибытия французов мы с командиром определились, что швартоваться буду я, так как они с командующим будут заняты с телевизионщиками. Задача совсем не простая. Трудно заходить на швартовку левым бортом, управляя кораблем практически с правого крыла ходового мостика.

Я проинструктировал вахтенного офицера и его помощника, строго указав им на то, что они должны выполнять только мои приказания. Водной акватории было достаточно, погода была штилевая. Это позволило кораблю заблаговременно лечь на курс, параллельный причалу, и маневрировать при подходе к нему на самом малом ходу.

Несмотря на приказание командующего флотом и мои просьбы, просторный ходовой пост БПК был забит до отказа офицерами походного штаба, которые отвлекали расчет ГКП и мешали швартовке. Ссориться с ними и спорить было бесполезно, а адмирал Хронопуло в этот момент на левом крыле ходового мостика давал интервью французским и нашим корреспондентам. Тем временем наш красавец плавно приближался к причалу. И тут меня кто-то окликнул, на что я, естественно, отреагировал. Оказалось, что это был помощник военно-морского атташе. В свое время, будучи курсантом четвертого курса, я исполнял обязанности заместителя командира взвода у первокурсников. Так вот военный дипломат оказался одним из моих воспитанников.

На взаимные приветствия ушло совсем немного времени, однако я все-таки отвлекся от управления кораблем. А когда я вновь сосредоточился на выполнении основной задачи, то увидел, что острый форштевень нашего корабля нацелен в корму авианосца «Клемансо», стоявшего на противоположной стороне причала. Дистанция ежесекундно сокращалась.

Оказалось, что, пока мы обменивались приветствиями с моим бывшим подчиненным, командующий вспомнил, что подходить к причалу нужно под углом 30°. Не помню, какая команда или рекомендация прозвучала из его уст, но вахтенный офицер продублировал ее так: «Руль лево 30». Как потом выяснилось, он тоже на что-то отвлекся. Еще бы, ведь интересно, откуда начальник штаба знает и о чем беседует с прилетевшим на вертолете капитаном 2 ранга.

Помощник вахтенного офицера в это время с интересом разглядывал в бинокль приближающийся авианосец. Я думаю, вряд ли кому-нибудь интересен перечень команд, поданных мною на руль и в машины, чтобы исправить положение. Могу сказать, что техника и люди не подвели.

Не успели азовцы завести дополнительные швартовы, как к правому борту на среднем ходу, блестяще исполнив маневр, подошел и замер как вкопанный гвардеец «Красный Кавказ». Не менее красиво и уверенно ошвартовался и «Перекоп». Во всяком случае, так было написано на следующий день в местных газетах и показано по телевидению.

Визит прошел на «ура». Поездка в Марсель, Ниццу, незабываемый вид с горы Фарон на Тулонскую бухту, посещение театра оперы, морского музея, приемы с нашей и с французской стороны, обмены сувенирами и подарками оставили неизгладимый след в моей памяти. Около тридцати лет на связке моих ключей красуется брелок с гербом крейсера «Кольбер», на переборке в моей каюте висит вымпел подводной лодки «Рубис», а в прихожей нашей квартиры герб эсминца «Дюплекс».

В этот раз я не получил ни одного замечания от командующего флотом за организацию и проведение мероприятий. А отвечает начальник штаба, как вы понимаете, практически за все.

Время с 24 до 28 июня пролетело незаметно. Перед самой съемкой со швартовов задул свежий ветер. Для «Азова» и «Красного Кавказа» ветер был отжимной. Отдал швартовы, выждал, когда тебя немного отнесет от причала или от борта соседнего корабля, и давай малый назад, а затем на чистой воде разворачивайся на выход. Для боевого двухвинтового корабля с мощностью машин 80000-100 000 лошадиных сил это вообще не вопрос.

А вот «Перекоп» ветер прижимал к причалу, поэтому его отвели от причала и развернули на выход буксиры. Затем от нашего борта красиво отошел «поющий фрегат».

Тем временем ветер усилился до 18 метров в секунду. На «Азове» все было готово к съемке со швартовов. Ждали командующего, который провожал посла. Наконец с юта поступил доклад: «Командующий дал приказание сниматься».

С командиром корабля мы заранее согласовали, что управлять кораблем при отходе от причала буду я. Времени зря терять я не стал, справедливо полагая, что, пока на юте будут махать друг другу руками, пока комфлота дойдет до ходового поста, я успею отвести корабль от причала и развернуться на выход. Не успел!

Я стоял на левом крыле ходового мостика. Корабль, подчиняясь моим командам, на среднем заднем ходу уверенно шел кормой на ветер, как вдруг с мостика поступил доклад: «Командующий флотом приказал дать «вперед полный». Я ломанулся на мостик, оттолкнув нескольких адмиралов, с интересом глазеющих по сторонам.

Набиравшие обороты и работающие на полный передний ход машины способствовали тому, что подхваченный ветром корабль, потерявший инерцию заднего хода, мгновенно понесло на лежащую по носу отмель.

«Оба якоря товсь!» – оттолкнув вахтенного офицера, я поставил рукоятки машинного телеграфа на «самый полный назад». Положение было, как говорится, на грани фола. Еще какие-то доли секунды, и я бы подал команду «Отдать оба якоря», поскольку в сложившейся ситуации один отданный якорь вряд ли бы спас положение.

Командующий, сидя в командирском кресле и наблюдая за происходящим, обратился к мичману, расписанному на аварийном машинном телеграфе: «Вот видите, товарищ мичман, не выполняются приказания командующего флотом». А затем уже ко мне: «Товарищ Волынский! Мы должны использовать всю мощь наших машин». Все, что я мог сделать в той ситуации, так это ответить: «Есть!»

При всем моем глубоком уважении к высокой должности Михаила Николаевича Хронопуло, не менее высокому званию «адмирал», его личности хочу отметить, что каждый должен заниматься своим делом.

Переход в Севастополь прошел без происшествий. При швартовке кормой к 14-му причалу командующий, к счастью, находился в своей каюте.

Последний мой выход в море под его руководством состоялся в начале сентября 1991 года, и снова на БПК «Азов».

Корабль выходил в море для выполнения одиночной ракетной стрельбы по воздушной цели. Адмирал прибыл на борт, когда корабль уже проходил траверз Северного дока. Сопровождали его всего два офицера: один из отдела ракетно-артиллерийских вооружений, второй из управления связи. В море он ни во что не вмешивался, был немногословен. Стрельба прошла успешно и была выполнена в назначенное время.

Корабль вовремя вернулся в базу. А через несколько дней Михаил Николаевич Хронопуло написал рапорт об увольнении с военной службы. По-моему, он не совсем правильно повел себя во время ГКЧП. Но это, как говорится, не мое дело. В последующем при каждой нашей встрече он неизменно задавал мне один и тот же вопрос: «Товарищ Волынский, когда же наконец я увижу вас адмиралом?»

На смену адмиралу Хронопуло с Северного флота прибыл вице-адмирал Касатонов. Не случайно первым флотским соединением, которое посетил новый командующий, была 30-я дивизия. Здесь он командовал кораблями БПК «Проворный» и БПК «Очаков». Дважды возглавлял штаб соединения. Будучи командиром дивизии, получил воинское звание «контр-адмирал».

Для представления новому комфлота руководящий состав дивизии и бригад был собран в кают-компании БПК «Очаков». Я стоял с краю и поэтому представился вице-адмиралу одним из первых: «Начальник штаба 21-й бригады капитан 1 ранга Волынский!» И тут же, как говорится, получил: «Видимо, товарищ Волынский не уважает ни мою должность, ни мое звание, потому что никак ко мне не обратился. Ну-ну!»

Наш следующий разговор состоялся недели через две после его вступления в должность. Середина октября, очень теплая и солнечная осень. Воскресенье. В пятницу я со штабом бригады заступил командиром дежурных сил поиска. Готовность к развертыванию командного пункта – 15 минут. В нашу задачу входила организация первичных действий дежурных противолодочных сил флота в случае обнаружении иностранной подводой лодки в территориальных водах.

А дело обстояло так. На выходные дни меня назначили старшим на КП дивизии. Часов в 10 утра, узнав от оперативного дежурного флота, что командующий уехал в Ялту, решил съездить домой. Чтобы не потерять обстановку, каждые 30 минут звонил на КП бригады, который был развернут на борту ГБПК «Красный Крым». Поскольку дома у меня телефона не было, я связывался с оперативным из ближайшего, а точнее, единственного на весь квартал автомата за две копейки.

При очередном звонке помощник оперативного дежурного, уважаемый старший мичман М., доложил мне, что обстановка спокойная, замечаний нет. Я уже собрался повесить трубку, когда услышал: «Да, чуть не забыл, вас просил позвонить командующий флотом».

Я не стал объяснять ветерану, что комфлота не просил, а приказал, и как вообще про такое можно было забыть. Узнав, что приказание поступило 12 минут назад, я начал действовать. Недаром во всех моих аттестациях написано: «В сложной обстановке действует уверенно».

Бросив очередную монету в автомат, набрал номер коммутатора узла связи флота. Представился ответившей телефонистке и попросил соединить с командующим флотом. После небольшой паузы услышал: «Говорите». Ну а дальше все происходило примерно так.

В трубке тишина. Молчу и я. Зачем-то потряс, а затем подул в нее. Никакой реакции. Тем временем за моей спиной начала скапливаться очередь желающих позвонить. Наконец я не выдержал:

– Але!

– Але? Да, был когда-то такой фильм «Але! Такси». Ну-ну, представьтесь. Кто это организовал мне экскурс в историю? – мгновенно ожила телефонная трубка.

– Старший на 30-й дивизии капитан 1 ранга Волынский. Здравия желаю!

– Товарищ Волынский, вы упорно не хотите ко мне обращаться, как это предписано уставом. Ну слава богу, наконец-то вы нашлись.

– Виноват, товарищ вице-адмирал. А кто меня ищет?

– Я, уже минут сорок.

– Товарищ вице-адмирал, приказание на КП дивизии поступило тринадцать минут назад.

– Хорошо. Даже если это так, почему вы звоните, допустим, не на третьей минуте, а только на тринадцатой?

– С КП бригады я бегом прибыл на КП дивизии, уточнил у ОД дивизии общую обстановку, лично связался с «Адмиралом Кузнецовым». ‒ Стоящий на рейде авианосец, готовился к переходу на СФ. ‒ После сбора всей необходимой информации вышел на связь с вами. Личный состав дивизии занят культурно-массовыми и спортивными мероприятиями. Замечаний нет.

У телефонной будки гудела возмущенная толпа, которую на время перекрыл грохот проезжавшего мимо КамАЗа, непонятно откуда взявшегося в воскресенье в нашем спальном районе. На противоположном конце провода молчали, видимо, осмысливая и проверяя полученную от меня информацию.

– Да, кстати, а почему вы звоните по этому телефону? – вновь ожила трубка.

Адмирал имел в виду то, что я воспользовался не закрытой, а открытой связью.

– Потому что другого нет, – ответил я, подразумевая, как вы понимаете, совсем другое.

– Ну хорошо, за честность не ругаю, завтра доложите Свиридову (командир дивизии). – В трубке раздался щелчок, и я не успел уточнить, что именно я должен буду доложить комдиву.

Утром, встретив на причале капитана 1 ранга Свиридова, доложил, что имел накануне разговор с Командующим флотом.

Позже выяснилось, что Касатонов, приказав дежурному по штабу флота доложить ОД флота о том, что он убыл отдыхать, остался в кабинете. После чего через ПУ (пункт управления) связью дал приказание в отдельные соединения и части, чтобы старшие на командных пунктах вышли с ним на связь.

В установленный срок на связь вышел только старший с командного пункта дивизии. Я надеюсь, что это вам о чем-то говорит. На военном совете флота, проходившем через неделю, была отмечена высокая организация службы на 30-й дивизии.

Коли речь зашла о телефонной связи, хочу вспомнить еще некоторые случаи использования этого вида коммуникации должностными лицами.

Похожий случай произошел лет за десять до выше описанного события. Тогда я командовал «Бедовым». Корабль стоял в ремонте. Дело было в субботу, и я, организовав начало большой приборки, убыл домой.

В те времена раньше 15 часов в субботу уходить было не принято. Телефона дома не было, и до 16 часов я старался примерно раз в полтора часа звонить на корабль.

После полудня, дозвонившись до дежурного по кораблю, я узнал от него, что минут десять назад получено приказание – выйти на связь с командиром бригады. Я тут же позвонил в кабинет комбрига. Я сообразил, что он просто проверял, кто из командиров сошел с корабля раньше времени. Сначала последовало несколько ничего не значащих вопросов, а затем без всякого перехода последовал вопрос в лоб: «Ты, наверное, уже из дома звонишь?» Реакция была мгновенной. Я, прикрыв микрофон рукой, отвернулся в сторону и прохрипел: «Офицерам и мичманам приготовиться к построению на юте». «Ладно, не буду мешать. Работай по плану», – в трубке раздались короткие гудки. На ближайшем совещании в штабе бригады моя служба была поставлена в пример целому ряду нерадивых командиров.

Больше всего мне пришлось общаться с вышестоящим командованием по телефону, когда я служил в должности начальника штаба тыла флота. Понедельник – день тяжелый, – гласит народная мудрость.

Эту мудрость я проверял на собственном опыте в течение шести лет. Она стала для меня аксиомой. В первый день недели я прибывал в свой служебный кабинет не позднее 6.30 утра. До 7.45 предстояло, уяснив обстановку на КП тыла флота и приняв доклады от подчиненных, произвести доклад начальнику штаба тыла ВС РФ, НШ тыла ВМФ и НШ ЧФ. А это были очень требовательные, въедливые и знающие свое дело начальники. Как говорится, на дармовщинку не проскочишь. Если же я оставался за заместителя командующего флотом по тылу, то необходимо было еще докладывать (а точнее, делать это в первую очередь) заместителю министра обороны – начальнику тыла ВС РФ, заместителю ГК ВМФ по тылу и командующему флотом.

Хотя в мой кабинет было заведено пять каналов связи, дозвониться до Москвы в указанное время было очень трудно. Проще всего было позвонить по обычному городскому телефону, что я зачастую и делал. Заместитель МО и его начальник штаба, сняв трубку, продолжали вести переговоры с другими абонентами по другим каналам связи. Я же, с тоской глядя на часы, считал минуты, так как междугородние переговоры оплачивал из собственного кармана. Чаще всего московские военачальники, ответив мне на пятнадцатой или на двадцатой минуте и услышав доклад о том, что происшествий не случилось, просто клали трубку. Однако бывало, что они еще минут десять задавали различные вопросы. Причем, несмотря на то что мой достаточно просторный рабочий стол во время доклада был заполнен различного рода справочными материалами, правильно ответить на поставленные вопросы порой было достаточно сложно.

Как-то, приняв доклад, НШ тыла ВС генерал-полковник Б. спросил: «Виктор Леонидович, а ты почему звонишь по этому телефону? Ведь здесь всего не скажешь. Давай в следующий раз выходи по закрытому каналу». Конечно, не скажешь. В следующий понедельник, когда я вышел на связь по соответствующему каналу и представился, то услышал уже не Виктор Леонидович, а «Волынский, твою мать». А дальше, как говорится, понеслась она по кочкам. Через некоторое время я вновь позвонил ему по городскому телефону. Время, как обычно, шло, и я волей-неволей прислушивался к тому, что происходило в кабинете большого начальника. Генерал-полковник «пытал» какого-то генерала (начальники штабов тыла округов, СФ и ТОФ имели воинские звания «генерал-майор» и «контр-адмирал» соответственно).

Затем эти же вопросы был заданы следующему генералу. Когда начался разговор с третьим начальником штаба тыла округа, я, уловив суть задаваемого вопроса, открыл на нужной странице Устав внутренней службы. После окончания разговора с очередным оппонентом, который, как и с его предшественниками, закончился примерно так: «Товарищ генерал, вы… ‒ дальше «непереводимый набор слов на местном диалекте», я наконец услышал в трубке: «Говорите». Представившись, я, естественно, получил вопрос, на который не смогли ответить мои коллеги. Мне ничего не оставалось делать, как прочитать нужную статью устава. «Ну ты даешь!», – услышал я в ответ и трубку положили. Как я узнал позже, на совещании под руководством заместителя министра обороны генерал-полковник Б. в красках рассказал заместителям командующих по тылу округов и флотов о талантливом НШ тыла ЧФ.

Очередной командующий флотом адмирал Владимир Петрович Комоедов, однако, быстро раскусил меня. В моем кабинете был установлен телефон для прямой связи с ним. Тем не менее, оставаясь за своего начальника, я докладывал командующему, используя коммутатор флотской АТС.

Делал это я для того, чтобы впоследствии иметь возможность звонить и докладывать из любого места. Раза три номер прошел, а на четвертый раз я услышал: «Виктор Леонидович, ты кончай ерундой заниматься. У тебя есть прямая связь со мной, вот по ней впредь и докладывай». Месяца через три после этого разговора я вновь попытался связаться с адмиралом через коммутатор (и не из своего кабинета). Уже через секунду после приятного голоса телефонистки из трубки раздался рев: «Волынский, я же тебе уже один раз объяснил, как со мной связываться!» В дальнейшем монологе комфлота были упомянуты многие мои родственники и другие персонажи народного фольклора. Больше я не экспериментировал.

 

РАЗДЕЛ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

 

В 1991 году распался великий и могучий Советский Союз. Президент и правительство Украины объявили, что все вооруженные силы бывшего СССР, находившиеся на ее территории, становятся собственностью Украины. Таким образом, новые украинские власти собирались приватизировать не только всю военную инфраструктуру, но и служивых людей. В отличие от командования трех военных округов и частей центрального подчинения, дислоцированных на территории УССР и выполнивших требования руководства вновь образованного государства об их переподчинении и о приеме украинской присяги, военный совет ЧФ во главе с командующим адмиралом Касатоновым категорически отказался выполнять это указание. Началось длительное противостояние.

В конце января 1992 года из Севастополя вышел отряд боевых кораблей в составе ПКР «Москва», БПК «Керчь» и СКР «Безукоризненный» под флагом главнокомандующего ВМФ адмирала флота Чернавина для проведения противолодочного учения. Я находился на БПК «Керчь». Помимо главкома на противолодочном крейсере находился командующий флотом адмирал Касатонов, а также командиры основных объединений и соединений флота.

Через сутки корабли стали на якорь на рейде порта Новороссийск. Цель нашего похода и основные задачи, стоящие перед нами, я не представлял. По команде с флагмана корабли отрабатывали все виды охраны и обороны при стоянке на незащищенном рейде.

На второй день по окончании обеденного перерыва мы с командиром корабля поднялись на ходовой мостик. Вахтенный офицер доложил: «Замечаний нет, стоянка безопасна». Тут я услышал стрекот вертолетного двигателя. Вооружившись биноклями, мы устремили наши взоры на флагманский корабль ПКР «Москва». Поскольку дистанция до него была небольшая, менее трех кабельтовых, а оптика у наших биноклей очень хорошая, то все происходящее на борту крейсера нам было видно как на ладони. В районе верхнего вертолетного ангара в строю стояла большая группа адмиралов и офицеров. На полетную палубу заходил на посадку вертолет Ми-8 белого цвета. После того как он произвел посадку, к нему направились главком ВМФ, командующий флотом и командир «Москвы» капитан 2 ранга Богдашин.

Из вертолета вышли министр обороны маршал авиации Шапошников и несколько генералов. Не успели военачальники обменяться рукопожатиями, как над палубой завис второй вертолет. После посадки из него вышел Президент РФ Ельцин с небольшой свитой.

Это было его первое посещение Черноморского флота, да и ВМФ в целом, после того как Россия стала правопреемницей Советского Союза и справедливо претендовала на большую часть вооруженных сил бывшего СССР, в том числе на спорный ЧФ. А я стал свидетелем и очевидцем этого события.

Расскажу еще об одном эпизоде, связанном с теми, теперь уже далекими событиями. Во второй половине июля того же года меня вызвал на связь начальник штаба флота Святашов (видимо, по предложению командира дивизии).

В ходе короткого разговора мне была поставлена боевая задача: «На дежурном противолодочном корабле ГБПК «Красный Кавказ» по тревоге выйти в море на перехват сторожевого корабля СКР-112, который несанкционированно вышел из базы, подняв флаг Украины. Принять все меры к его возвращению, вплоть до применения оружия». Прибыв на борт гвардейского корабля, я построил офицеров и мичманов и довел до них требования боевого приказа. Не буду описывать те мысли, которые крутились у меня в голове, и чувства, овладевшие моей душой (наверное, не только у меня), несомненно то, что я бы приложил все силы для выполнения поставленной задачи.

В установленные сроки «Красный Кавказ» был готов к съемке, однако добро не получил. На мятежный корабль были перенацелены корабли, находившиеся ближе к нему в районах боевой подготовки, но он уже успел зайти в Одессу.

Помимо Украины на «свою» часть Черноморского флота претендовала и независимая Грузия. В ноябре 1993 года ГБПК «Красный Кавказ» получил приказание следовать в порт Поти. Я был назначен старшим на борту. Лично командующий флотом адмирал Балтин поставил задачу на поход и проинструктировал меня и командира корабля гвардии капитана 3 ранга Зинченко. Особенность поставленной задачи состояла в том, что ее предстояло решать в течение месяца без пополнения запасов. В соответствии с Тактическим формуляром автономность корабля проекта 61 составляла 15 суток, а тут – 30. Топлива (при полной заправке) с учетом перехода туда и обратно под одним двигателем и стоянки под одним дизель-генератором должно было хватить. Продовольствие загрузили помимо штатных кладовых в кубрики и коридоры. А что делать с водой? В конечном итоге мы решили поставленную задачу. Воду расходовали только на приготовление пищи.

Не буду описывать все, что происходило в те дни в Поти. Мы занимались обеспечением подготовки к окончательной эвакуации людей и боевой техники из Грузии. Задачу приходилось выполнять в тяжелейших условиях противодействия со стороны грузинских властей и различного рода военизированных формирований. Давление, угрозы, гонения и мародерство стали обычным делом.

Последние два эпизода я вспомнил, потому что в трудные годы развала Советского Союза и раздела Черноморского флота я, как и большинство моих сослуживцев, остался верен присяге, чем и горжусь.

 

ВИЗИТ АНГЛИЧАН

 

Следующее мое посещение Новороссийска состоялось в сентябре 1993 года. Тогда на празднование дня города прибыли БПК «Керчь», СКР «Безукоризненный», госпитальное судно «Енисей» и подводная лодка «Б-871».

«Керчь» стала на якорь на рейде, остальные ошвартовались у центрального городского причала. У того же причала стоял прибывший с неофициальным визитом фрегат ВМС Великобритании «Эвенжер» (HMS «Avenger»).

Для встречи «Эвенжера» я вышел на рейд на малом противолодочном корабле (МПК) проекта 1124 в качестве лоцмана. Кстати, я уже имел подобный опыт. В декабре 1990 года мне пришлось выходить на внешний рейд Севастополя на таком же корабле для встречи десантного вертолетоносца корабля-дока (ДВКД) «Феарлесс» ВМС Великобритании. Видимость была нулевая. Туман. Я вышел на УКВ-связь с британскими моряками и порекомендовал им стать на якорь до улучшения погоды. Они отказались. Как позже выяснилось, с мостика их корабля, который был намного выше нашего, все было отлично видно, так как туман стелился узкой полоской непосредственно над водой. Мы вошли в базу по локации, ДВКД за нами. Я перешел на борт британского корабля уже на траверзе мыса Хрустальный.

В этот раз погода была отличной, поэтому МПК без проблем подошел к борту фрегата и я поднялся на его мостик. Становиться к причалу нужно было левым бортом на то место, где теперь стоит крейсер «Михаил Кутузов». Во время швартовки командир британского корабля находился, как принято в таких случаях, на левом крыле ходового мостика. Рядом с командиром стояли двое старшин, которые на картонных планшетах показывали ему положение пера руля и как работают машины. Фрегат был уверенно поставлен к назначенному месту причальной стенки. Моей помощи командиру не потребовалось, кроме того, что я указал место швартовки, сначала на карте, а затем на местности. Позже выяснилось, что первоначальная специальность этого капитана 3 ранга – пилот вертолета.

С окончанием швартовки командир отправился в каюту переодеваться. Посчитав, что моя миссия закончена, я сразу после постановки сходни сошел на берег ‒ и совершил ошибку. Конечно, нужно было дождаться командира и сходить с корабля вслед за гостем. Едва я ступил на сходню, как оркестр грянул «Встречный марш», карабины почетного караула взлетели вверх и застыли в положении «На караул», навстречу мне двинулись многочисленные встречающие во главе с девушками в национальных костюмах с хлебом и солью.

Меня приняли за командира фрегата Королевских ВМС Великобритании, несмотря на то что я был в форме советского военно-морского офицера.

В группе встречающих я увидел командира 21-й бригады пограничных сторожевых кораблей капитана 2 ранга Александра Микушина, вместе с которым мы обучались в академии, и направился к нему. Однако теплой встречи не получилось. В ответ на протянутую руку мой однокурсник свои руки спрятал за спину.

– Саша, ты что? Не узнал?

– Отчего же. Очень даже узнал.

– Так в чем дело? – недоумевал я.

– И давно ты… виноват, вы у них? – это уже после продолжительной паузы.

– У кого?! – я обалдел.

 – У кого, кого? У англичан. Ну и до кого вы там дослужились? В каких чинах будете?

Ситуация, как говорится, нарочно не придумаешь. С большим трудом я уговорил старого товарища потрогать поблескивающий на моей фуражке еще советский краб со звездочкой, внутри которого сияли серп и молот, погоны такие же, как и на его плечах. Но окончательно его убедило только мое удостоверение личности офицера ВС СССР. После этого мы наконец-то обнялись.

Спустя два дня я обратился к Александру за помощью. Командир английского фрегата изъявил желание посетить стоящий на рейде БПК «Керчь». К сожалению, корабельный командирский катер был не в строю, а доставлять иностранца на борт на рабочем баркасе было не очень удобно.

В этот раз комбриг пограничников встретил меня в своем рабочем кабинете достаточно радушно. Сразу же открыл сейф, достал из него бутылку водки, две чайных чашки и банку рыбных консервов, после чего поинтересовался целью моего визита.

– Саша, хочешь с женой на БПК «Керчь» пообедать? – вопросом на вопрос ответил я.

Все ранее извлеченное из сейфа мгновенно было убрано назад. Хозяин кабинета, не мигая, глядел на меня тяжелым взглядом. У меня создалось впечатление, что я предложил ему изменить Родине.

– Ну продолжай, – как-то зловеще прошептал Микушин.

– Саша, нужен «Гриф» (быстроходный пограничный сторожевой катер), – произнес я не очень уверенно, удивленный поведением старого товарища.

– Всего-то, – с облегчением выдохнул мой собеседник.

В ту же минуту все ранее убранное в сейф вновь оказалось на столе.

Не буду описывать все дальнейшие события. Могу отметить, что командир британского фрегата был принят на «Керчи» в нарушение требований Военно-морского протокола и церемониала на уровне первого лорда Адмиралтейства, даже из пушек палили. Правда, оркестр под руководством военного дирижера чуть не испортил эту идиллическую картину морского братства, грянув поначалу «Марсельезу» вместо «Боже, храни королеву». К счастью, он быстро исправился, а наш британский друг, по моему наблюдению, этого не заметил, поскольку все дни визита пребывал в таком же состоянии, как и наш дирижер.

Не ударили в грязь лицом и морские пограничники. Постарались и корабельные коки, и вестовые. Количество и качество поданных к обеду, проходившему в тени на сигнальном мостике, блюд превзошли ожидания всех присутствующих. Особый восторг выразили ныне, к сожалению, покойные контр-адмирал Микушин с супругой.

Хочу отметить, что посещения БПК «Керчь», а тем более обеда на верхней палубе в программе визита не было. Как говорится, по внезапной вводной отработали на отлично.

Во время этого похода произошло еще одно, на мой взгляд, интересное событие. В первый день нашего пребывания в Новороссийске к борту СКР «Безукоризненный» подкатили несколько черных лимузинов. Из них вышли несколько человек в черных костюмах (несмотря на жару в тридцать градусов) и уверенно направились на корабль.

Но служба на одном из лучших кораблей дивизии была организована должным образом, поэтому на борт их не пропустили. Как и положено в таких случаях, был вызван дежурный по кораблю, который поинтересовался, кто они и с какой целью прибыли? Мы с командиром СКР капитаном 2 ранга Подложновым в это время находились на каком-то плановом мероприятии, старпома на корабле тоже не было, поэтому к гостям вышел заместитель командира корабля по работе с личным составом капитан 3 ранга Федоров.

Как выяснилось в ходе переговоров, одним из прибывших оказался первый заместитель председателя правительства РФ Олег Сосковец, остальные – его свита.

Обычно гостей такого уровня должен сопровождать кто-нибудь из заместителей командующего флотом плюс представители местной администрации. К тому же об их прибытии должны оповещать заблаговременно. Кто и что не сработало в этот раз, сказать трудно.

В ходе переговоров гостям было предложено отойти в сторонку и не мешать экипажу корабля заниматься своими делами, а еще лучше – посидеть в своих машинах. Федоров объяснил им: «Скоро прибудет начальник штаба бригады Волынский и обязательно во всем разберется. А сейчас все-таки лучше отойти в сторонку, а то попадет и вам, и мне». Гости рисковать не стали. Как показывают в детективных фильмах, одновременно хлопнули закрываемые дверцы автомобилей, после чего они синхронно развернулись «елочкой» и с визгом убыли в неизвестном направлении.

Не мой уровень оценивать руководителя столь высокого ранга. Но насколько я знаю, Сосковец, возглавлявший российскую делегацию на российско-украинских переговорах по ЧФ в 1995 году, проявил себя не с лучшей стороны. Многие до того завоеванные позиции по Черноморскому флоту Россией на этих переговорах были утрачены.

Современные историки считают, что в 1991 году наш флот ушел из Мирового океана, в различных районах которого более четверти века непрерывно выполнял свои задачи. В декабре в Севастополь вернулись из Средиземного моря последние корабли со штабом и управлением 5-й оперативной эскадры. Примерно тогда же прекратили свое существование 8-я (Индийская) эскадра и 1-я эскадра (Кам-Рань, Вьетнам). Тем не менее отдельные боевые корабли хоть изредка, но выходили за пределы Черного моря.

В июне 1994 года в Средиземном море выполняла боевые задачи наша группировка разнородных противолодочных сил. В поисковых противолодочных действиях принимали участие от Черноморского флота – корабельная группа 21-й бригады в составе БПК «Керчь», СКР «Разительный», «Ладный» и СРЗК «Лиман», от Северного флота – корабли 130-й бригады противолодочных корабле, от Балтийского флота – корабли 128-й бригады. Возглавляли их командиры бригад: капитаны 1 ранга Васюков (впоследствии контр-адмирал), Жаринов (впоследствии контр-адмирал), Татаринов (впоследствии адмирал). Общее руководство осуществлял начальник штаба ЧФ вице-адмирал Святашов с БПК «Керчь». Я входил в состав походного штаба вице-адмирала, а командный пункт 21-й бригады находилось на СКР «Ладный». В ходе этой операции была обнаружена итальянская подводная лодка.

Зимой и ранней весной 1996 года в Средиземноморье уже несла боевую службу АМГ (авианосная многоцелевая группа) ВМФ. В ее состав входили корабли, подводные лодки и вспомогательные суда Северного, Балтийского и Черноморского флотов. Будучи командиром бригады судов обеспечения, я на большом морском танкере «Борис Чиликин» обеспечивал корабли разнородной группировки сил ВМФ топливом, маслом, водой и продовольствием.

Однако в 90-е годы, к сожалению, такие мероприятия происходили от случая к случаю. Пожалуй, кроме двух вышеописанных событий, больше и вспомнить нечего. Как правило, на всех флотах нашего ВМФ выполнялись кратковременные выходы одиночных кораблей с официальными и неофициальными визитами в порты иностранных государств. Да и случалось это лишь эпизодически.

В октябре–ноябре 2002 года состоялся выход за пределы Черного моря отряда боевых кораблей ЧФ с выполнением визитов во Францию и Сирию под флагом заместителя командующего флотом вице-адмирала Орлова. Хотя в его состав входили лишь два корабля ‒ РКР «Москва» и СКР «Пытливый», тем не менее этот поход стал, по сути, репетицией возвращения нашего флота не только на просторы Средиземного моря, но и в Мировой океан. В Средиземном море уже находились БДК «Ямал» и БМТ «Иван Бубнов», а в сирийском порту Тартус – килекторное судно «КИЛ-158». В таком составе силы нашего флота давно уже не выходили за пределы Черного моря. В то время я служил начальником штаба тыла флота и меня включили в состав походного штаба.

В апреле 2003 года для выполнения задач в Индийском океане из Севастополя вышел отряд кораблей под флагом вице-адмирала Орлова в составе РКР «Москва», сторожевых кораблей «Сметливый», «Пытливый», большого десантного корабля «Цезарь Куников», спасательного буксира «Шахтер» и танкера «Иван Бубнов». В Индийском океане у острова Сокотра наш отряд встретился с ОБК ТОФ в составе БПК «Маршал Шапошников», «Адмирал Пантелеев» и большой морской транспорт «Владимир Колечицкий».

В течение двух месяцев корабли объединенного отряда решали поставленные задачи, в том числе и совместно с кораблями ВМС Индии. Как и в 2002 году, я входил в состав походного штаба, занимаясь планированием и руководством материально-технического обеспечения кораблей отряда.

Однако я забежал немного вперед. Просто хотел отметить, что, хотя основные силы флота в те времена в основном отстаивались в базах и я занимал береговую должность, участвовать в морских походах я не прекращал. Да и до сих пор не прекращаю.

В должности начальника штаба бригады я прослужил более пяти лет. За это время произошло много интересных событий, пройдены тысячи миль, выполнены сотни раз личных стрельб. Служил, как говорится, верой и правдой не за ордена и звания. За это время не имел ни одного взыскания.

 

СТРЕЛЬБЫ

 

Прежде чем перейти к основной части этого раздела, хочу вспомнить один случай, рассказанный моим товарищем. Как-то он гулял с девушкой по Петропавловской крепости. Около полудня они оказались на крепостной стене рядом с двумя артиллерийскими орудиями, из которых по очереди производился полуденный выстрел. Девушка приехала в Питер из Сибири. В ее окружении, ни среди многочисленных родственников, ни среди не менее многочисленных друзей и знакомых, военных, а тем более военных моряков, не было.

Ровно в 12.00 прозвучал артиллерийский выстрел, который обозначает наступление полуденного часа. Спутница моего друга от неожиданности присела, а затем задала вопрос, который его, в прошлом командира ракетно-артиллерийской боевой части эсминца, рассмешил: «А куда ядра падают?» Онмгновенно сориентировался: «Пойдем гулять дальше, я тебе покажу».

Спустя час они вышли на Невский проспект со стороны Дворцовой площади. Пройдя метров сто, парочка оказалась у дома, на стене которого масляной краской было написано: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Прочитав надпись, сибирячка мгновенно схватила товарища за руку и со словами «Бежим скорее отсюда, вдруг снова стрельнут» потащила на другую сторону проспекта, не обращая внимания на идущие по нему машины…

Венцом боевой подготовки на флоте являются боевые упражнения с вы­полнением практических стрельб, а также минные постановки. Стрельбы бы­вают ракетными, артиллерийскими, торпедными и бомбовыми. В зависимости от целей и задач они подразделяются на подготовительные и зачетные, одиночные и совместные, показные и состязательные. Организация их проведения изложена во всевозможных правилах артиллерийских, ракетных, минных служб и стрельб. В этих объемных документах каждой стрельбе присвоен определенный номер и название, подробно расписаны условия их выполнения, меры безопасности, количество выделяемого боезапаса и многое другое, без чего невозможно успешное выполнение боевого упражнения. Подготовка к каждой стрельбе проводится в соответствии с заранее разработанным планом. В этих планах прописано, кому, каким оружием, в какие сроки, с привлечением каких сил и средств нужно выполнить стрельбу, чтобы в установленный срок мишень была поражена. Выполнение каждого пункта тщательно контролируется. Допуск к выполнению зачетных боевых упражнений производится в море на зачетных тактических учениях под руководством вышестоящих командиров. После этого производится разбор. Вот об этом сейчас и пойдет речь.

Первые практические артиллерийские стрельбы мне пришлось наблюдать еще будучи воспитанником ЛНВМУ на Краснознаменном крейсере «Киров» в 1969 году на Балтийском флоте. Стрельба выполнялась из 100-мм артиллерийских установок Б-34УСМ и 37-мм спаренных зенитных автоматов В-11.

В 1972 году там же на Балтике на учебном корабле «Гангут» мы, курсанты, окончившие второй курс ЧВВМУ, наблюдали за стрельбой 57-мм артиллерийского комплекса АК-725.

А в 1974 году мы присутствовали на ракетной стрельбе комплексом «Термит» по морской цели на БРК «Неуловимый». Я неслучайно употребил термины «наблюдали» и «присутствовали», потому что участвовать в стрельбе в качестве управляющих огнем нам довелось чуть позже.

В мае‒июне 1974 года курсанты 141-, 142-, 144-го классов проходили практику на кораблях 30-й дивизии противолодочных кораблей в Севастополе. Среди многочисленных задач, стоящих перед нами на этой практике, значилось и управление огнем при стрельбе по морским и воздушным целям.

Наш 141-й класс был разбит на две группы. Первая попала на новейший БРК проекта 61м «Сдержанный», вторая, куда входил и я, на БРК проекта 56у «Неуловимый». Нашей практикой руководил начальник кафедры № 11 капитан 1 ранга Геннадий Иванович Трусенев, а старший преподаватель кафедры боевых средств флота капитан 1 ранга Анатолий Иванович Кузнецов, бывший флагманский артиллерист 30-й дивизии, отвечал за выполнение курсантами практических артиллерийских стрельб.

Нам предстоял выход на стрельбы на эскадренном миноносце «Напористый», который стоял на якорях и швартовых у Минной стенки. В назначенное время класс в полном составе с противоположной стороны Севастопольской бухты, с 12-го причала, был доставлен на Минку.

Прибыли мы вовремя, но сходня на эсминце была уже убрана. На требование капитана 1 ранга Кузнецова поставить сходню командир ютовой швартовой партии доложил, что в связи с несвоевременным прибытием курсантов командир корабля решил их в море не брать, чтобы не опоздать в район боевой подготовки. Наш руководитель, не теряя времени даром, поднялся на борт рядом стоящего эскадренного миноносца «Пламенный» – флагманского корабля бригады.

Не прошло и минуты, как на правое крыло сигнального мостика «Пла­менного», словно чертик из табакерки, выскочил капитан 1 ранга и показал кулак в сторону «Напористого», который уже было начал съемку с якорей и швартовов. Хотя от того места, где мы стояли, до мостика эсминца было бо­лее 100 метров, нам было отлично слышно, что и как порекомендовал сделать командиру эсминца комбриг Николай Иванович Рябинский. А это был именно он. Через десять минут мы уже были на юте корабля.

После выхода корабля из базы нас собрали в кают-компании офицеров на инструктаж. После вступительного слова Анатолия Ивановича Кузнецова перед нами выступили командир БЧ-2 старший лейтенант Старокожев и ко­мандир батареи МЗА (малокалиберной зенитной артиллерии) лейтенант Рыбчинский.

С прибытием в полигон боевой подготовки на корабле прозвучал сигнал «Учебная тревога», и экипаж приступил к выполнению боевых упражнений. Сначала выполнялись подготовительные стрельбы, определенные Курсом надводных кораблей (КНК) для сдачи второй курсовой задачи К-2 «Плавание корабля и решение им задач по предназначению». Стрельбу по морской цели (щиту, буксируемому морским буксиром) выполняла батарея универсального калибра из двух спаренных АУ СМ-2 калибра 130-мм под командованием старшего лейтенанта Булавчика. Затем по воздушной цели, пикирующей мишени ПМ-6Г – отработала батарея МЗА из четырех счетверенных 45-мм АУ СМ-20ЗИФ.

После этого к стрельбе в качестве управляющих огнем должны были приступить мы – курсанты. Правда, стрелять мы должны были только по имитированным целям. Для наблюдения за стрельбами нам определили место на крыльях сигнального мостика сразу за ходовой рубкой. Там же находился и командир корабля капитан 3 ранга Александр Евгеньевич Лысенко, которого все в бригаде звали Лосем.

При первом же звонком пристрелочном залпе из четырех 130-мм орудий с его головы сорвало фуражку. Ну это мелочи в сравнении с тем, что трое наших курсантов в ужасе упали на палубу, закрыв головы руками.

Волнение при нажатии кнопки «Огонь», звенящие о палубу после залпов латунные гильзы, снарядные очереди, всплески от падающих в море снарядов, наблюдавшиеся в визир стабилизированного визирного поста (СВП), и многое другое, связанное с первым в жизни самостоятельным управлением огнем артиллерийских установок, мы испытали на этом выходе в море. В этот день было много новых впечатлений и интересных событий.

Есть такая поговорка: «что посеешь, то и пожнешь». Это я к тому, что если выполнение боевых упражнений хорошо спланировано и подготовлено, то и результат выходит соответствующий. За долгую службу мне приходилось выполнять десятки, а может быть, и сотни (кто бы их считал!) боевых упражнений, начиная от начального стрелкового упражнения из пистолета и заканчивая стрельбой противолодочными ракетами по подводной лодке. Причем приходилось быть и управляющим стрельбой, и управляющим огнем, и контролером, и руководителем стрельбы. Должен честно сказать: результаты бывали разные – от очень плохих до отличных.

Часто вспоминаю минную постановку корабельной группой заграждения (КГЗ), состоящей из трех кораблей: гвардейского БПК «Красный Крым», БПК «Комсомолец Украины» и СКР «Пытливый». Я, начальник штаба бригады, находился на гвардейском корабле «Красный Крым». Все действия с точностью до минуты были расписаны в «Плановой таблице», были проведены несколько тактических летучек, а все нюансы боевого упражнения оговорены с ОД ЧФ и ОД дивизии.

В назначенное время корабли в установленной очередности снялись с якорей и швартовов, вышли из базы в полном радиомолчании, перестроились в боевой порядок и установили назначенную скорость хода. Минная поста­новка проводилась в строгом соответствии с «Плановой таблицей»: вклю­чались и выключались клотиковые огни и сигнальные фонари, взлетали сиг­нальные ракеты, падали за борт мины. В строго определенном «Таблицей» районе были выставлены три линии учебных мин. В назначенное время в район подошли тральщики для их выборки. Первый раз режим радиомолчания был нарушен, когда все мероприятия, связанные с минной постановкой, в том числе и выборка мин, были закончены. В соответствии с «Правилами рейдовой службы» за один час до входа в базу я запросил у ОД дивизии разрешение на заход в базу и постановку к причалу кораблей своей тактической группы. Вот так!

Хочу рассказать о выполнении еще одного, на мой взгляд, отлично спла­нированного и хорошо подготовленного боевого упражнения. На этот раз это была совместная ракетная стрельбы по морской цели. Результат соответствовал качеству подготовки. Стрельбу выполнял дивизион малых ракетных кораб­лей под руководством командира бригады ракетных катеров.

За время моей длительной службы на БРК «Бедовый» мы несколько раз выполняли функции корабля управления при выполнении боевых упражнений бригадой ракетных и торпедных катеров. В те годы именно так называлось это прославленное орденоносное соединение. Перед нами была поставлена задача – перед выходом в море принять на борт штаб бригады во главе с комбригом катерников. По прибытии они развертывали пункты управления и штабные посты в соответствии с боевым расписанием, уста­навливали связь между собой и с силами бригады. После этого корабли вы­ходили в море и развертывались в назначенные позиции.

Находясь на ходо­вом посту при исполнении обязанностей вахтенного офицера, я невольно окунался в атмосферу происходящего. Шум стоял неимоверный, обстановка была чрезвычайно нервозной, ходовой мостик был заполнен до отказа офицерами штаба и управления бригады, а также всевозможными проверяющими, контролерами, руководителями и другими соглядатаями. До сих пор удивляюсь, как нашему командиру удавалось безаварийно управлять кораблем в таких экстремальных условиях. Ну а я, тогда еще молодой офицер, считал, что именно так все и должно быть. А как же? Ракетная стрельба! Кстати, во время ракетных, артиллерийских и противолодочных стрельб у нас на корабле тоже всегда было необычайно шумно и на ходовом, и на ЦКП, и на командных пунктах и боевых постах.

Лет пятнадцать спустя, когда я уже был начальником штаба бригады, довелось мне выйти в море на БПК «Азов». Перед кораблем стояла та же задача: принять на борт командира бригады ракетных катеров и обеспечить ему руководство ракетной стрельбой своих кораблей.

На внешнем рейде Севастополя мы приняли к борту ракетный катер с «Комбригом-41» капитаном 1 ранга Юрием Петровичем Костырко. С ним прибыли три офицера и мичман из штаба соединения. Поднявшись на ходовой мостик, они уточнили, где можно развесить документы. Их было не так много: «Решение на выполнение боевого упражнения» и «Плановая таблица действий сил».

Затем комбриг очень коротко довел до нас с командиром замысел планируемого учения с фактическим выполнением совместной ракетной стрельбы четырьмя кораблями дивизиона малых ракетных кораблей и уточнил задачу нашему кораблю, полученную ранее в письменном виде. Флагманский связист убыл в КПС (командный пункт связи). Комбриг вместе со мной и своими офицерами прошелся по «Плановой таблице».

Документ, на мой взгляд, был разработан грамотно и очень детально. С точностью до минуты были прописаны действия всех сил, участвующих в учении, учтены все факторы, которые могли повлиять на успешное выполнение задачи, начиная с погодных условий и заканчивая мероприятиями ПДИТР (противодействие действиям иностранных технических разведок).

Тем временем в соответствии с «Плановой таблицей» БПК «Азов» начал движение в назначенный район. Из КПС поступил доклад Ф-4 о том, что все необходимые радиосети открыты, связь установлена и проверена, назначенное время «Ч» все силы, участвующие в учении, подтвердили.

Убедившись в том, что командир «Азова» правильно уяснил поставленную задачу, я пригласил командира бригады в салон.

Юрия Петровича я знал давно, поэтому нам было о чем поговорить за чашкой чая. Время пролетело незаметно. События шли своим чередом, и, судя по всему, отклонений от плановой таблицы не было, потому что нас никто не беспокоил. За время нашего чаепития комбригу было задано два вопроса и поступил один доклад от флагманского специалиста РО.

– Товарищ комбриг, разрешите подтвердить готовность тридцать минут? – это был первый вопрос.

– Товарищ комбриг, разрешите подтвердить готовность пять минут? – второй вопрос.

– Стрельба окончена. По докладу с кораблей замечаний нет. Предварительно достигнуто четыре попадания.

– Добро на свертывание сил закрытия района. Жду доклада об окончательных результатах стрельбы, – комбриг махнул рукой в сторону Ф-РО, а сам прошел во флагманскую каюту к телефонному аппарату закрытой связи.

– ОД флота, пожалуйста. Здравия желаю. Костырко. Стрельбу окончил. Замечаний нет. Подробное донесение установленным порядком. Доклад окончен. До свидания, – услышал я. Ничего лишнего. Никакой воды.

Спустя некоторое время зашли флагманский связист и инструктор специальной связи с бланками телеграмм. Донесения, видимо, были заготовлены заранее, так как Костырко просмотрел их очень быстро и опять же без лишних слов подписал.

– Ну что, пошли домой, – сказал он мне…

Кандидат технических наук, лауреат Государственной премии контр-адмирал Костырко закончил службу в должности командира 31-го испытательного центра МО РФ в Феодосии.

В свое время Феодосия, а точнее, морские полигоны в ее районе, была основным центром проведения испытаний различных видов оружия и выполнения всевозможных стрельб. Там же был и полигон для выполнения артиллерийских стрельб по берегу. Корабли десантного соединения и морская пехота отрабатывали здесь высадку морского десанта. Все проекты ракетных кораблей и подводных лодок проводили на феодосийских полигонах испытания своих ударных комплексов после модернизации или доработки. Здесь же проводились контрольно-серийные испытания (КСИ) вновь поступивших на флот партий ракет, а также контрольный отстрел ракет, срок хранения которых истек, так называемый боезапас длительного хранения (ДХ). Ракеты для испытаний выбирались по принципу случайных чисел, квадратно-гнездовым способом.

Как-то зимой я, будучи старшим на борту БПК «Керчь», прибыл в Феодосию для проведения ракетных стрельб.

На инструктаже в штабе базы (так по легенде именовался испытательный цунтр) я встретил моего однокашника по ЛНВМУ и ЧВВМУ Славу Сапрыкина. Вячеслав Михайлович служил начальником штаба бригады ракетных катеров у Костырко и прибыл на малом ракетном корабле в Феодосию для отстрела крылатых ракет.

Шел декабрь 1989 года, уже проявились большие проблемы с финансированием боевой подготовки флота. В связи с этим Славе была поставлена задача ни в коем случае не допустить непосредственного попадания в мишень, чтобы затем не тратиться на ее ремонт. Стрелять нужно было по пеленгу или с недолетом, или с перелетом.

Две стрельбы объединили в одно учение. Замысел выглядел так. Пуски ракет должны были выполняться в разных полигонах с небольшим разносом по времени. После пуска крылатой ракеты малым ракетным кораблем БПК «Керчь» должен был провести радиотехническое учение по уничтожению низколетящей цели – ракеты, выпущенной с МРК. И уже после этого нам предстояло выполнить зенитные ракетные стрельбы по имитированной цели.

Завершились ракетные стрельбы успешно. Однако крылатая ракета, выпущенная с МРК, попала-таки прямо в центр мишени. Это крайне возмутило командование базы, и оно пригрозило нам всеми страшными карами, главным образом пугали докладом командующему флотом.

Как потом рассказывал Слава, закончилась эта история так. Через несколько дней после возвращения в Севастополь его вызвал командующий флотом. Дело было в субботу. Время 14.30. Начальник штаба бригады уже садился в «ортопедический автомобиль типа УАЗ-469, когда его перехватил дежурный по штабу.

Вернувшись в кабинет, сменив куртку на тужурку, почистив зубы и бросив в рот кусочек мускатного ореха, Слава поехал в штаб флота. Картины одна хуже другой рисовались в его голове. Дело в том, что его представления к назначению на должность командира соединения и к присвоению звания «капитан 1 ранга» были уже отправлены.

Командующий флотом встретил будущего комбрига, на удивление, очень приветливо:

– Проходите, Вячеслав Михайлович, присаживайтесь.

На ватных, подкашивающихся ногах, с пересохшим горлом и тоской в глазах Слава побрел к поднявшемуся ему навстречу хозяину просторного ка­бинета. Подойдя почти вплотную, адмирал крепко пожал руку нашего одно­кашника и приобнял его.

– Ну молодец! Герой! Горжусь! Хвалю! Это же надо так! Прямо в яблочко! – посыпалось из уст командующего.

Ничего не понимающий Вячеслав Михайлович чуть не задохнулся, так как боялся выдохнуть.

– Ну что там у нас есть? – обратился адмирал уже к зашедшему в кабинет начальнику управления кадров флота.

– Поздравляю с успешной ракетной стрельбой! Благодарю за службу! – протягивая нашему герою коробочку с ценным подарком (как позже выяснилось, с часами), поданную ему кадровиком, закончил свою эмоциональную речь командующий флотом.

– Передайте мое приказание начальнику службы РАВ, чтобы в понедельник у меня на столе лежал приказ по результатам успешной ракетной стрельбы. Не забудьте отметить командира корабля. Да, и узнайте там, в Москве, что с представлениями на нашего героя, – обратился он к начальнику управления кадров.

– Ступай, герой, – это уже Славе, давая ему понять, что аудиенция окончена.

Оказывается, получив кляузу из Феодосии и увидев цветную фотографию (а цветные фото тогда были большой редкостью) мишени с зияющей на миделе пробоиной, командующий читать ее не стал и сделал свои собственные выводы.

Вскоре Вячеслав Михайлович Сапрыкин был назначен командиром прославленного соединения с присвоением звания капитана 1 ранга. В после­дующем Слава долгие годы успешно и уверенно командовал бригадой, внося весомый вклад в укрепление боевой готовности нашего флота, стоящего на защите южных рубежей нашей Родины. За свою безупречную службу он был награжден орденами «За военные заслуги» и Красной Звезды. К сожалению, его уже давно нет в живых.

Теперь несколько слов о БПК «Керчь». Успешно выполнив ракетные стрельбы, я запросил разрешение прямо из района следовать в главную базу, предварительно сняв с борта представителей полигона. К моему удивлению, от оперативного дежурного базы пришел отказ. Он ссылался на приказание оперативного дежурного флота.

Так как прямой связи с КП флота у меня не было, я стал на якорь на рейде Феодосии и на катере убыл в штаб базы. Связавшись по телефону с ОД флота, я узнал, что переход запретил заместитель начальника штаба флота по погодным условиям. Погода – полный штиль!

Начальник штаба флота Валентин Егорович Селиванов находился в это время на Мальте, где на ГРКР «Слава» должна была состояться встреча Горбачева и Буша, но по причине сильнейшего шторма она была перенесена в другое место.

Я позвонил заместителю начальника штаба. Несмотря на поздний час, адмирал был в кабинете. Лучше бы его там не было!

– Товарищ контр-адмирал! Здравия желаю! Начальник штаба 21-й бригады капитан 2 ранга Волынский. Прошу разрешения на переход БПК «Керчь» из Феодосии к месту постоянного базирования, – четко сформулировал я свой вопрос.

– Волынский, посмотри в телевизор! Ты что, не видишь, что на Мальте шторм?! – Трубку положили.

Я взглянул на карту Юго-Западного СН (стратегического направления), висящую на КП базы, и подумал: «Где я, а где Мальта?»

Снова хочу сделать небольшое отступление и приведу отрывок из воспоминаний моего друга, в то время командира ГРКР «Слава» Виктора Сергеевича Лесного:

«1 декабря стал днем прибытия на Мальту делегаций СССР и США. Джордж Буш прилетел загодя. Все свои передвижения он осуществлял на боевом вертолете. Местное телевидение транслировало кадры, как он перелетел с крейсера на авианосец и как обедал с экипажем. На обед была курица с рисовым гарниром. Президент выступил перед моряками и сказал, что благодаря им Соединенные Штаты обеспечивают мир во всем мире. И перелетел обратно. В то время существовала реальная угроза терактов со стороны арабских экстремистов, и поэтому американский президент в ка­честве транспортного средства использовал боевой вертолет.

Все выглядело намного скромнее того антуража, который был создан вокруг пребывания нашей делегации. Горбачев прилетел на остров со своими автомобилями и перемещался только на них, жил на круизном теплоходе. Он не нашел времени побывать на своем крейсере и не встретился со своими моряками. Не встретился он и с начальником штаба Черноморского флота, не передал никаких слов экипажу. Как будто нас там не было.

В ночь на 2 декабря ветер усилился и к утру достиг скорости 26-27 м/сек. Бочка, на которую были заведены швартовые концы с обоих кораблей, начала ползти. Почти двое суток корму крейсера удерживал портовый буксир.

Корабль был готов к немедленной съемке и даче хода. До причала с левого борта было всего 400 метров. Вот где пригодились те 275 метров якорь-цепи, которые были положены на оба клюза. Американский крейсер «Белкнап» тоже удерживался буксиром. Ясно, что при такой погоде встреча первых лиц на борту корабля стала невозможной. При волнении моря 4-5 баллов ни одно плавсредство не сможет подойти к борту корабля и тем более высадить людей. Горбачев предложил Бушу провести встречу на теплоходе. Президент США, несмотря на штормовую погоду, все-таки остался ночевать на своем крейсере, и мы два дня наблюдали, как по утрам он добирался на катере на теплоход «Максим Горький», а вечером возвращался обратно.

3 декабря его катер неожиданно подошел к нашему кораблю, обошел его вокруг, после чего приблизился к борту, и президент, стоявший на его палубе, поднял большой палец правой руки вверх в знак одобрения. Позднее, уже в Севастополе, через МИД я получил от президента США Джорджа Буша письмо, в котором он благодарил меня и команду крейсера и выразил сожаление, что погода не позволила ему побывать на нашем корабле. К письму была приложена визитка, на которой, конечно же, по-английски было написано: «Президент Соединенных Штатов Америки». Ее и еще памятную доску, изготовленную по случаю саммита на Мальте, я оставил на память. Доска до сих пор хранится в музее крейсера.

К сожалению, погода не позволила провести переговоры глав государств на борту крейсеров, как это предполагалось изначально. А политическая подоплека тех событий нам была неизвестна. Мы выполняли те задачи, которые нам поставило командование флотом. Экипаж был действительно воодушевлен оказанным доверием и мобилизован на то, чтобы эти задачи выполнить как можно лучше. Я бы мог на этих страницах рассказать о многих членах экипажа, но боюсь обидеть тех, кто по какой-либо причине не будет мною отмечен. Как командир, я благодарен всем: каждому матросу, старшине, мичману, офицеру.

Не могу не сказать о том, что в Севастополь мы возвращались как оплеванные. Никто не понимал, почему весь мир восхищается советским крейсером, который демонстрировал на этих переговорах мощь государства, отмечает выучку экипажа, красоту и морскую культуру корабля, и только глава нашего государства не заметил его на Мальте. В Севастополе мне передали подарок от Горбачева: электронные часы «Слава», специальная серия, выпущенная к этому событию, и огромную визитную карточку с золотым обрезом, на которой написано: «Генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев Михаил Сергеевич».

Как поется в песне: «Пишите письма. Мой адрес море. Мой адрес море. До востребования мне».

В дальнейшем мне еще много раз приходилось руководить ракетными стрельбами под Феодосией. Как-то я пришел туда с отрядом из трех кораблей: БПК «Азов», гвардейский БПК «Красный Крым» и БПК «Комсомолец Украины». Задача стояла отстрелять семь ракетных комплексов: «Шторм», две «Осы» и по два комплекса «Волна» на двух БПК.

Задача, в общем-то, не очень сложная при соответствующей подготовке и планировании.

Стрельба выполнялась на курсах 0º или 180º, по пеленгу 270º, в темное время суток. Объясняю почему. В темное время суток, потому что на берегу находятся различные телеметрические и оптические посты, которые фиксируют всю траекторию полета ЗУР, а в темное время, как вы понимаете, это делать удобнее. Почему по пеленгу 270º? Да потому что от Феодосии до Керчи по этому пеленгу простирается пустынное необитаемое побережье.

Так вот тогда за одну ночь мы выпустили около ста зенитных ракет. Я, как молодая газель, скакал с корабля на корабль. К счастью, погода благо­приятствовала. И вот уже под утро, устав от бесконечных тактических эволюций, мы перепутали курсы. Сейчас я уже и не вспомню, на каком корабле я в тот момент находился: на «Красном Крыме» или на «Комсомольце Украины». Я думал, что мы лежим на курсе 0º, а на самом деле наш курс был 180º. Вместо того чтобы поставить пусковую установку на курсовой угол «лево 90º», корабельные ракетчики поставили ее на курсовой «право 90º», и наши ракеты полетели в сторону Феодосии.

Поняв свою ошибку (кстати, не только свою), я слегка вспотел и зачем-то взял в руки микрофон:

– ЦКП! Куда упали осколки?

– Вниз, – прозвучал через несколько секунд ответ.

К счастью, все обошлось. Представители полигона, как интеллигентные люди, сделали вид, что ничего не заметили. Так что мы, я имею в виду себя и других ответственных должностных лиц, отделались легким испугом.

О необходимости предельной собранности и внимания при нахождении на мостике я имел возможность убедиться не единожды.

Наша бригада прибыла на рейд Феодосии для участия в боевом упражнении с выполнением артиллерийской стрельбы, имеющей высокий коэффициент сложности. КУГ в составе двух крейсеров и двух эсминцев должен был выполнить совместную стрельбу одновременно по воздушной, морской и береговой целям.

Большой ракетный корабль «Неуловимый» под моим командованием должен был обозначать морскую цель. Мне была поставлена задача буксировать щит-мишень. Больше недели пришлось таскать за кормой хвост. Почему так долго? Первым делом мы приняли большой корабельный щит (БКЩ) на буксир на рейде Севастополя, затем малым ходом совершили переход на рейд Феодосии. Там в полигоне боевой подготовки корабли КУГ сначала выполняли подготовительные стрельбы. И наконец подошел черед зачетному боевому упражнению.

Перед выходом в море и взятием БКЩ на буксир я лично проинструктировал весь личный состав корабля: от марсового из боцманской команды до старшего помощника командира. Механикам было сказано о том, что сначала по команде с ходового мостика нужно будет давать минимально возможный ход. После команды на развитие хода набирать его нужно будет постепенно, добавляя по пять оборотов. Инструктаж получили и командиры вахтенного поста на юте, обязанные следить за натяжением буксирного троса, и сигнальщики, и вахтенные офицеры. Однако после двух недель совместного плавания собранность и внимание всех членов экипажа все-таки немного притупились.

После успешного выполнения зачетной стрельбы корабли легли в дрейф в ожидании приказаний на дальнейшие действия.

Наконец поступила долгожданная команда «Следовать в базу». Набирая ход, корабли КУГ построились в походный ордер. Я должен был следовать самостоятельно.

Вместо команды «Левая (правая) машина вперед самый малый. Руль право (лево) пять» из моих уст прозвучала команда «Обе вперед самый малый! Право руля. Курс –…». С поворотом на назначенный курс: «Обе вперед малый».

Никто даже не подумал указать командиру на его ошибочные действия: ни старпом, ни вахтенный офицер, молчали и ПЭЖ, и командир вахтенного поста на юте, и сигнальщики. Одним словом, полная эйфория.

Первым опомнился, как обычно, сам командир, когда услышал свист ветра «в парусах»: «Стоп машины!» Но было поздно. Спустя несколько секунд после последней команды раздался треск, потом последовал рывок, и наступила зловещая тишина.

Стальной буксирный трос диаметром 47,5 мм, длиной около 750 метров лопнул аккурат посредине между кораблем и щитом. Не буду описывать всех дальнейших событий. Думаю, вы догадываетесь какими словами, конечно же, про себя, поминали командира члены экипажа, вручную доставая трос из воды и укладывая его шлагами вдоль борта.

Расскажу еще об одном эпизоде, связанном со стрельбой из пистолета. Случилось это в середине девяностых годов, в середине лета. Будучи командиром бригады, я шел на ПМ-56 из Севастополя в сирийский порт Тартус. Погода на переходе была хорошей. После выхода из Эгейского моря командир плавмастерской запросил у меня разрешения на проведение стрельб из стрелкового оружия. Убедившись в том, что все необходимые мероприятия выполнены, я дал разрешение на выполнение боевого упражнения, а сам устроился в своей каюте для просмотра очередного американского боевика. Через некоторое время, получив доклад о том, что экипаж закончил стрельбы, я решил усовершенствовать и свои навыки во владении личным оружием. Расстреляв короткими очередями автоматный рожок, я взял в руки пистолет. Причем сделал это, подражая только что увиденному в фильме киношному герою, двумя руками. Прицелившись в прыгающий в кильватерной струе ящик (мишень), нажал на курок. В тот же миг почувствовал резкую боль в правой руке. Пошедший назад пистолетный затвор, стесал мне часть большого пальца.

Хорошо, что рядом находился хирург – начальник хирургического отделения госпитального судна «Енисей» подполковник медицинской службы Калинин, прикомандированный к «ПМ-56» на время похода. Он быстро оказал квалифицированную медицинскую помощь, а заодно прочитал мне небольшую лекцию о мерах безопасности при выполнении стрельб из личного оружия.

После этого эскулап отправился на ют проверить свои навыки владения личным оружием. Туда же пошел и я, чтобы убедиться, что оружие в наличии, израсходованный боезапас записан в раздаточные ведомости и выполнены все положенные формальности. Идя по коридору, я услышал несколько выстрелов, а затем несколько слов, которые, как говорится, разрешены к применению только на эскадренных миноносцах, и то только при артиллерийских стрельбах и швартовых операциях.

Что же выяснилось? Оказалось, что уважаемый подполковник медицинской службы, учивший меня, как нужно правильно держать пистолет, тоже решил поиграть в героя очередного вестерна. Сделал несколько выстрелов правой рукой стоя, как предписано соответствующим руководством. Затем встал широко расставив ноги и обхватил рукоятку оружия двумя руками. Последствия этой игры в ковбоя мало чем отличались от тех, которые произошли со мной. Разница была лишь в том, что других хирургов на борту не было.

Этот случай я вспомнил для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, что соответствующие правила стрельбы и меры безопасности, установленные ими, обязательны для всех и во все времена.

КУГ нашей бригады в составе ракетного крейсера, крейсера управления, двух больших противолодочных кораблей и двух эскадренных миноносцев вернулся с моря после подготовительного тактического учения перед выполнением зачетной совместной стрельбы по воздушной цели.

В субботу в 21.00 в кают-компании флагманского корабля проводился разбор учения. Столь «удобное», по мнению командования, время было выбрано для того, чтобы не срывать основных мероприятий субботнего распорядка дня: выноса постельных принадлежностей, большую приборку, самообслуживания и увольнения личного состава на берег и особенно просмотра кинофильма.

Вступительное слово, как и положено, было за комбригом. Затем начальник политического отдела в своей пространной речи удачно, по его мнению, увязал решения последнего пленума ЦК и их влияние на успешность планируемых стрельб и проведенного учения. Затем бодро выступили командиры кораблей. Создавалось впечатление, что выход в море прошел успешно. Все отличники и молодцы! Ничего не предвещало беды. Но примерно в 22.30, когда мероприятие близилось к завершению, в кают-компании прошелестел радостный шумок – неожиданно взял слово офицер отдела ПВО штаба флота. Суть его выступления свелась к следующему.

Основной упор в данной стрельбе делался на современные зенитные комплексы ракетного крейсера. Новейший по тем временам ракетоносец был оснащен самыми современными средствами обнаружения и поражения средств воздушного нападения (СВН). По замыслу учения все атакующие КУГ ракеты противника крейсер и должен был уничтожить. Остальные корабли, находясь в назначенных им секторах, должны были стоять на достреле, то есть сбивать все пропущенные крейсером мишени. Во время тактического этапа атаку СВН «противника» имитировала наша авиация.

Командир группы информации и целеуказания (ЦУ), получив ЦУ, для того чтобы АСУ (автоматизированная система управления) корректно обсчитала параметры движения целей, определила очередность их обстрела и распределила их между стреляющими комплексами, должен был нажать одну из двух кнопок: «С» или «Ч», что означает «Свой» или «Чужой». Поскольку в налете принимала участие авиация флота и Войск ПВО страны, капитан-лейтенант командир группы СИЦУ справедливо посчитал, что вся авиация своя и нажал соответствующую кнопку. Умные ЭВМ, приняв эту информацию и просчитав возможные варианты, выдали единственно правильное решение «По своим не стрелять!» и сбросили ранее принятые данные ЦУ. Как результат, крейсер в отражении условной атаки СВН участия так и не принял.

И тут раздался рев. Комбриг в свойственной ему манере высказал все, что он думает о командире, старпоме, начальнике ПВО, Ф-РТС, командире боевой части управления и радиотехнического дивизиона, ну и, естественно, о вышеупомянутом капитан-лейтенанте. После этого, так же эмоционально размахивая руками, начпо поминал замполита, секретаря парткома и «комсомольца» вместе взятых.

Этот ужас длился около пятнадцати минут, после чего комбриг то ли успокоившись, то ли выдохнувшись, обратился к командиру крейсера: «Командир! Сделайте выводы, проведите частные разборы, дойдите до каждого человека». Затем после паузы уже достаточно спокойно еще минут пять, подразумевая, что он обращается к старпому крейсера, командирам БЧ-7 и РТД и командиру группы, давал отеческие наставления. Окончив монолог, он начал оглядывать кают-компанию, видимо, в поисках тех, к кому он обращался. Но с первого раза у него это не получилось. Еще не веря своим глазам, он медленно двинулся по периметру помещения. Короче говоря, ни одного из вышеупомянутых офицеров, отвечающих за ПВО корабля и виновных в срыве учения, на разборе не было.

Попытки командира доложить, что старпом остался старшим на борту, командир БЧ болен, а командир группы на вахте, только усугубили ситуацию и еще больше разъярили комбрига. Из уст комбрига раздавались гневные тирады с обещаниями стереть всех в порошок, уволить, разжаловать и выгнать, причем все события должны были наступить одновременно.

Времена портативных диктофонов и мобильных телефонов с видеокамерами еще не наступили, поэтому этот блестящий монолог остался только в воспоминаниях очевидцев, не сохранившись в анналах истории. А жаль!

Уже не помню, по какой причине не состоялся обещанный комбригом на воскресение повторный разбор. Тем более мне неведомы выводы, сделанные по результатам учения командованием ракетного крейсера.

В назначенное время корабельная ударная группа в полном составе вновь вышла в море и построилась в боевой порядок. В соответствии с «Плановой таблицей учения» на КУГ был совершен «воздушный налет» с разных направлений. Ракеты-мишени, выпущенные с подводной лодки, малого ракетного корабля, ракетного катера, самолета и береговой ракетной установки, были своевременно обнаружены радиолокационными станциями кораблей ордера. Но к сожалению, картина боя повторилась с точностью до мелочей. После приема ЦУ командир группы, справедливо рассудив, что ракеты «свои», вновь нажал кнопку «С». Мучают меня смутные сомнения относительно того, что кто-либо из должностных лиц крейсера сподобился провести разбор с этим «талантливым» офицером по итогам тактического этапа стрельбы.

Могу с гордостью доложить, что все мишени были сбиты, как и преду­сматривалось замыслом резервного варианта боевого упражнения, другими кораблями. После схода двух ЗУР с нашей пусковой установки и поражения мишени я расслабился и закурил. Но уже после первой затяжки сигарета вы­пала из моих рук.

Безо всякой на то команды дивизион МЗА, вооруженный «оружием возмездия» – спаренными 37-мм автоматами В-11, открыл огонь. Во время Второй мировой войны такие автоматы у наших союзников назывались «эрликонами».

На самом деле командиры орудий действовали в строгом соответствии с полученными инструкциями. На инструктаже им была дана команда: «При обнаружении целей, идущих на корабль, после входа их в зону обстрела самостоятельно открывать огонь на поражение». После уничтожения предназначенной нам мишени на ГКП царила эйфория. Поэтому ракета, пропущенная ракетным крейсером, а следом за ним и эскадренным миноносцем, стоящим на достреле, была обнаружена слишком поздно. Обстрелять ее батарея универсального калибра уже не могла, тем более невозможно было выполнить повторный залп ЗРК. И только командиры зенитных автоматов В-11 и старшина команды батареи АК-230, визуально обнаружив идущую на корабль ракету-мишень, открыли огонь. Результат – поражение второй цели.

При выполнении артиллерийских стрельб в приборы управления стрель­бой вводится целый ряд поправок: метеобаллистические, на скорость и направление ветра, на износ каналов стволов, на деривацию снаряда и т. д. Каждая из этих поправок повышает точность стрельбы.

Флагманским артиллеристом в нашей бригаде служил капитан 2 ранга С. Он был очень въедливым и дотошным человеком, наделенным неуемной энергией, и отличался поистине коммунистической принципиальностью. В преддверии выполнения боевых упражнений он метался от одного стрельбового комплекса к другому, прямо-таки перепрыгивая с корабля на корабль. Сразу же после утреннего совещания у комбрига он нырял в один из боевых постов ракетно-артиллерийской боевой части флагманского корабля и начинал распекать находящийся там личный состав. Через час он уже проверял планы ППО и ППР у офицеров БЧ-2 другого корабля. А еще через пару часов, где-нибудь в полигоне боевой подготовки за несколько миль от базы, он уже инструктировал управляющего огнем на эсминце перед стрельбой. После возвращения с моря, он вместо того чтобы идти домой, бежал на очередной корабль проверить ракетно-артиллерийский дозор. Бесконечные сборы, разборы, инструктажи, которые он проводил без передыху, достали уже весь личный состав ракетно-артиллерийской службы соединения, и не только личный состав, и не только соединения.

Чтобы лучше представить портрет этого «замечательного» человека, позволю себе воспользоваться фрагментом из рассказа о нем капитан 1 ранга Махно. «Корабль вышел на стрельбу с помощником флагарта бригады (капитана 3 ранга, 167 см роста, по-женски фигуристый, на четыре года старше каплея по выпуску), глубоко ненавидящим каплея еще с училища. На пятом курсе он привел на танцы свою первую девушку, первую за 4,5 года учебы, чтобы показать ее роте. А на белый танец она пригласила каплея (тогда еще первокурсника, 183 см роста, занимался штангой и борьбой) и забрала его к себе домой на ночь. Унизила на глазах у всех пяти курсов».

Помфлагарта отстранил от стрельбы каплея и начал руководить лично. Но корабль-то был незнакомый, и, давая приказание на открытие огня, помфлагарта шесть раз подряд подал команду «Огонь!» в ПЭЖ.

Механику корабля надоели истерические вопли помфлагарта, и он приказал вахтенному механику: «Ну ответь придурку!» Вахтенный инженер-лейтенант включил связь с ГКП и ответил: «Бах, бах, бах!» На ГКП началась истерика. Помфлагарта выгнали, стрельбу не засчитали, а лейтенанта, вахтенного механика, наказали в приказе за срыв стрельбы.

Как-то крейсер вышел в море с командующим флотом на борту для выполнения показной артиллерийской стрельбы по морской цели для командиров соединений, командиров кораблей 1 ранга и флагманских артил­леристов. Сначала все обучаемые были собраны в кают-компании, переборки которой были завешаны многочисленными схемами, диаграммами и графиками, для проведения теоретической части учения.

Тем временем корабль вошел в район боевой подготовки и лег на боевой курс. Командующий, разрешив действовать в соответствии с планом, расположился с биноклем в командирском кресле.

Эсминец-буксировщик артиллерийского щита и крейсер сближались полным ходом в соответствии с требованиями «Правил артиллерийской стрельбы». Флагарт находился в посту управления артиллерийской стрельбой АРЛС «Лев». Своими нравоучениями, советами, приказаниями он уже успел достать всех, кто там находился. Поэтому весь личный состав и техника были накалены до предела. До начала стрельбы оставались считанные секунды. ЦУ принято. Стволы артиллерийских установок на­правлены в сторону «противника». Туда же устремили свои взоры обучаемые, каждый со своим биноклем.

– Товарищ командир! Стрельба безопасна! – доложил с ЦКП старпом ‒ старший контролер по мерам безопасности при выполнении боевых упраж­нений.

– Стрельбу разрешаю! – немедленно отреагировал командир.

И в тот же момент башня резко развернулась на противоположный борт с задранными в зенит стволами, а антенна АРЛС «Лев» уехала в диамет­ральную плоскость, клюнув носом. В ЦП «Льва» взревела сирена, зазвенели звонки, на панелях приборов возмущенно всеми цветами радуги замигали лампочки. Видимо, последняя поправка, введенная флагманским специалистом, была лишней.

План боевой подготовки должен выполняться неукоснительно. Несмотря на неудавшуюся показную стрельбу, ракетный крейсер спустя некоторое время вышел в море для сдачи задачи «К-2». Старшим на выходе на сей раз был командир бригады. Одним из элементов второй курсовой задачи была стрельба по морской цели, аналогичная той, которая была сорвана на предыдущем выходе. Не буду описывать всю процедуру подготовки, остановлюсь лишь на заключительном этапе – самой стрельбе.

Крейсер и корабль-буксировщик сближаются полном ходом. На фалах поняты флаги «Иже» и «Наш» до половины, что означает: «Учебная тревога» и «Готов к стрельбе». Носовая 130-мм артустановка, хорошо видимая с ходового мостика, развернута в направлении приближающегося «противника». Комбриг вальяжно развалился в кресле. Командир с помощью бинокля всматривается в голубую даль, где на горизонте уже различались дымы буксировщика. Тишина. Все затихло и замерло в ожидании решающего действия.

– Ну что, командир, не опозоритесь, как в прошлый раз? – нарушил тишину комбриг.

Командир только обиженно засопел. Громкий настойчивый стук в дверь заставил весь расчет ходового поста отвлечься от исполнения своих обязан­ностей. Рассыльный вахтенного офицера, ближе всех стоящий к выходу, повинуясь жесту командира, распахнул дверь. В ее проеме явился взору командира бригады молодой матрос. То, что это был именно молодой матрос, легко было определить по его боевому номеру, который начинался с ноля. Оглядевшись по сторонам, матрос уверенно направился в сторону командира соединения:

– Товарищ комбриг! Разрешите обратиться к командиру корабля!

– Обращайтесь, – ошарашенный комбриг, не совсем понимавший, что происходит, даже приподнялся в кресле.

– Товарищ капитан 1 ранга, вы не видели старшину 1-й статьи Петрова?

Командир от удивления даже рот открыл. Над ходовым постом вдруг повисла мертвая тишина. Показалось, будто кто-то в одно мгновение выключил всю вентиляцию, а также отключил следящую систему в репитерах гирокомпаса и остановил жужжание сельсинов во всех приборах.

– Ходовой! КП БЧ-2. Орудия заряжены! – прервал эту звенящую тишину голос командира БЧ-2.

– А зачем тебе старшина 1-й статьи Петров? – вкрадчиво осведомился капитан 1 ранга, хотя, судя по выступившим на лбу и шее каплям пота, он уже, видимо, догадался о том, что происходит.

– А у него ключ от носового «Льва»

Это был как раз тот самый пост, который обеспечивал стрельбу артустановки, орудия которой, по докладу командира БЧ, уже были заряжены.

В два прыжка командир оказался на крыле ходового мостика и, подняв голову, посмотрел на антенну МР-123, находившуюся на крыше ходового поста. Как и следовало ожидать, она находилась в походном положении. Дальше, как говорится, последовал непереводимый набор слов на местном диалекте. К чести командира, он быстро взял себя в руки.

– Дробь! Дробь не наблюдать! – это по корабельной трансляции.

– Второй! Я Первый! Галс тренировочный. «Яко» (дать самый малый ход) исполнить! – это уже в микрофон УКВ-радиостанции на буксировщик щита.

– Обе машины вперед малый! Право на борт! – вахтенному офицеру.

Стрельба была спасена…

А этот случай произошел в начале восьмидесятых годов в Средиземном море. В точке якорной стоянки у восточного побережья Туниса стояли на якорях эсминец «Сознательный» и СКР «Безукоризненный», входившие в состав корабельной ударной группы. На эскадренном миноносце, которым командовал мой друг капитан 2 ранга Василий Степанович Лату, был поднят брейд-вымпел командира 70-й бригады капитана 1 ранга Константина Михайловича Бурковского.

Время было летнее. Погода баловала. Служба текла размеренно. Нарушали эту размеренность и спокойствие только корабли, которые периодически снимались с якорей для выполнения различных эволюций, в том числе для пополнения запасов от судов вспомогательного флота.

Наконец наступил день, когда корабли снялись с якорей и начали маневрировать для выполнения боевых упражнений. Суть упражнений заключалась в следующем: «Сознательный» выполнял стрельбу снарядами пассивных помех, а «Безукоризненный» должен был одной ракетой 9М-33 выполнить стрельбу по воздушной цели, которую имитировали помехи, поставленные эсминцем.

Стрельба была успешно выполнена. Все бы хорошо, но при ее оценке вырисовывалась твердая двойка. Почему? Да потому, что вместо одной ра­кеты, назначенной на стрельбу, было израсходовано две. Стрелять должна была носовая батарея, а кормовая быть на достреле. То есть, если по каким-либо причинам расчет носовой ЗРК СО не выполнит стрельбу, то в дело должны вступить их коллеги в корме.

Командир БЧ-2, как и положено, выдал целеуказание носовому ком­плексу и успокоился. Да он-то и повлиять уже больше ни на что не мог. Те­перь все зависело от командиров батарей. Счет шел на доли секунды. Короче говоря, у кормового комбата не выдержали нервы. Сопровождая цель и видя, что носовая батарея не стреляет, он решил, что теперь пришло его время, и нажал на кнопку «Пуск». А через долю секунды сошла, как и положено, ра­кета с носовой пусковой установки.

Одним словом, двойка! Оценка «два» за выполнение боевого упражне­ния на боевой службе – это чрезвычайное происшествие.

В кают-компании эм «Сознательный» на разборе стрельбы были наказаны все. Лейтенантам-комбатам только и оставалось что застрелиться. Один не мог ответить на вопрос: «Зачем стрелял?», а второй: «Почему не стрелял вовремя?».

В течение часа одни те же вопросы звучали в различных вариациях. Досталось даже доктору и помощнику командира по снабжению. И тут комбриг заметил спящего за пианино командира БЧ-2. Главный виновник ЧП капитан 3 ранга явно предпенсионного вида так сладко посапывал, как будто он оказался на этом мероприятии совершенно случайно.

Увидев эту картинку, комбриг несколько секунд ловил ртом воздух. В кают-компании стояла мертвая тишина. Затем раздался звериный рык:

‒ Командир БЧ-2! А ты что здесь делаешь?!

 

БРИГАДА СУДОВ ОБЕСПЕЧЕНИЯ

 

В сентябре 1994 года я был назначен командиром 9-й бригады судов обеспечения тыла Черноморского флота. Каюту на флагманском корабле пришлось сменить на кабинет в береговом помещении. Вместо крейсера и больших противолодочных кораблей в моем подчинении оказались большие и малые танкера, морские и рейдовые буксиры, плавучие судоремонтные мастерские и кабельные суда, плавкраны и рефрижераторные суда, госпитальное судно и тому подобные плавучие средства. Вся эта армада в количестве семидесяти восьми вымпелов называлась плавучим тылом.

Вся моя предшествующая служба прошла на 12-м причале на Северной стороне или на швартовых бочках в акватории Севастопольской бухты, на которых базировался мой крейсер. Штаб 9-й бригады дислоцировался на причале «Угольная», то есть на Корабельной стороне. А это означало, что и в центр города, и домой можно было добраться без помощи плавсредств.

Задачи, стоящие перед бригадой судов обеспечения, отличались от тех, которые решала бригада противолодочных кораблей. Должен сказать, что я достаточно быстро врос в обстановку и сработался как с подчиненными, так и с вышестоящим командованием.

На первых порах было две сложности. Первая заключалась в том, что три четверти подчиненных составлял гражданский персонал (часть из них были женщины), а я раньше работал только с военнослужащими. Вторая состояла в том, что практически все суда соединения были одновинтовыми, а ранее мне доводилось управлять только двухвинтовыми кораблями. Но, как говорится, не боги горшки обжигают.

В должности командира бригады я прослужил около четырех лет. За это время я совершил множество дальних походов на различных судах, побывал в самых разных иностранных портах, в том числе в сирийских и болгарских, встречался с целым рядом интересных людей, принимал участие в большом количестве официальных и формальных мероприятий.

В январе 1995 года меня отозвали из отпуска. Причина для этого была не совсем обычной, учитывая то, что я теперь возглавлял соединение судов обеспечения. В соответствии с планом боевой подготовки мне предстояло выйти в море на морском транспорте вооружения «Генерал Рябиков» для руководства боевым упражнением с выполнением артиллерийской стрельбы.

Оказалось, что во всем вспомогательном флоте я один был допущен к руководству боевыми упражнениями. Стрельба прошла успешно. В общем-то, для меня это событие было рядовым, с учетом того что, как я уже ранее писал, как-то только за одну ночь под моим руководством было выпущено около сотни зенитных ракет.

Особенность этого выхода в море состояла в том, что мы первыми на флоте открывали счет боевым упражнениям в том учебном году. Ни один боевой корабль до нас не выходил море. Судно, входящее в состав вспомогательного флота, оказалось первенцем в этом важном вопросе.

В феврале 1996 года я получил приказание выйти в Средиземное море на большом морском танкере «Борис Чиликин» для обеспечения группы кораблей ВМФ в составе: тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов», эсминца «Бесстрашный» Северного флотв, СКР «Пылкий» Балтийского флота, танкера «Днестр» и спасательного буксира «Шахтер» Черноморского флота. Подготовка к выходу проводилась в сжатые сроки. В январе для планового обеспечения кораблей группировки вышел танкер «Иван Бубнов» из состава моей бригады. Непонятно, по какой причине находящийся в его танках мазут флотский не понравился северянам. Пришлось в срочном порядке готовить второй танкер. А чтобы было потом с кого спросить, меня, как командира бригады, назначили старшим на поход.

Командовал «Борисом Чиликиным» Станислав Александрович Плотницкий – опытнейший капитан, который сам мог меня много чему научить. Но как говорится на флоте: «Есть! Так точно! Никак нет! Не могу знать! Здравия желаю!» Однако, преодолев все трудности подготовки, судно под моим брейд-вымпелом в назначенный срок вышло из базы.

23 февраля рано утром танкер прибыл в назначенную точку у побережья Туниса, где на якорях стояли корабли АМГ. Получил приказание подойти на бакштов к БМТ «Днестр» (такой же, как и наш танкер) для передачи топлива. Несмотря на то что погода была штормовая, маневр выполнили с первого захода. Через некоторое время начали передачу топлива. В связи с тем что точки для выдачи мазута в носовой части нашего танкера не было, шланги пришлось тянуть из средней части судна, что значительно снижало производительность перекачки. Усугубляло положение и состояние шлангов, по которым шел мазут ‒ они были очень старые. Уже при давлении больше двух килограммов топливо начинало сочиться через их стенки.

Дело в том, что в службе горючего и смазочных материалов флота новых шлангов не нашлось. На дворе были лихие 90-е годы.

С авианосца нас постоянно теребили, требуя увеличить скорость передачи мазута. Отчасти это объяснялось тем, что на его борту одновременно находилось чересчур много военачальников: возглавлял поход начальник Главного штаба ВМФ адмирал Селиванов, кроме него группой командовали заместитель командующего Северным флотом вице-адмирал Харников, командир 7-й оперативной эскадры контр-адмирал Доброскоченко и другие ответственные лица. Кроме того, танкер «Днестр» должен был сниматься и следовать в Италию. Время поджимало.

В конечном итоге было принято решение: нам сняться с бакштова, северянину с якоря, а передачу мазута производить на ходу «борт о борт», следуя генеральным курсом на север, в сторону берегов Италии. После съемки, заняв исходные позиции, мы начали движение, имея ход восемь узлов, сходящимися курсами.

Через несколько минут после начала маневра «Борис Чиликин» плавно лег на кранцы нашего собрата. Суда прочно привязались друг к другу, и мы начали передачу топлива. Дело пошло намного быстрее, производительность резко увеличилась: одно дело, когда продавливаешь топливо по дырявому шлангу длиной около 110 метров, другое – когда длина шланга сокращается почти до 20 метров. Вполне пригодный шланг такой длины мы, конечно, найти смогли. Одновременно с бака одного танкера на бак другого мы, используя судовые краны, перегружали тонны продовольствия. Делать это было «легко и просто», с учетом того что добрую половину передаваемого груза составляли различного рода консервы в стеклянной таре! Кстати, и море было штормовым, около шести баллов. Спасало только то, что мы шли против волны.

Когда начинали работу, мостик «Днестра», следующего в балласте, сильно возвышался над нашим, поскольку «Чиликин» был загружен до отказа. Через несколько часов мы сравнялись, а затем уже мы с высоты своего мостика взирали на палубу соседа. Задачу решили успешно. Закончив прием-передачу около 10 000 тонн груза, суда разошлись в разные стороны, поистине, как в море корабли. Северяне, увеличив ход до полного, рванули в Неаполь, а мы в точку якорной стоянки.

На борту оставалось около 1000 тонн пресной воды, которую необходимо было передать непосредственно на авианосец. Для этого мы подошли кормой к корме «Кузнецова». После того как, по нашим расчетам, мы выдали ему около 500 тонн воды, с флагмана запросили: «Когда начнете давать воду?»

Дистанция между нами была метров 25, поэтому, выйдя на ют танкера, я попросил пригласить командира БЧ-5 крейсера. Анатолия Петровича Самылова я знал по совместной службе на БРК «Бедовый». В те достопамятные времена я исполнял обязанности командира корабля, а он был у меня механиком. Вскоре, с учетом размеров авианесущего корабля, появился командир БЧ-5. После взаимного обмена приветствиями я со свойственной мне прямотой, используя крепкие выражения, убедительно попросил своего собеседника поискать 500 тонн воды в недрах мастодонта. Не знаю, нашел Толя воду или, зная мой крутой нрав, не захотел со мной связываться, но примерно минут через тридцать нам передали, что у них там все в порядке.

Незабываемым событием было посещение транспорта снабжения ВМС США USNS «Big Horn». Саша Плотников включил меня в списки для посещения этого корабля. Поскольку группа адмиралов, генералов и офицеров убыла на БМТ «Днестр» в Неаполь, то для меня нашлось место в одной из временно пустующих кают в «острове» (надстройка на авианосце). Местом для питания мне определили салон флагмана. Во время одного из приемов пищи там я познакомился с легендарным морским летчиком Героем России генерал-майором авиации Тимуром Апакидзе.

Однако вернемся к визиту на «американец». В назначенное время я вышел на полетную палубу и направился к вертолету. Я чуть было не уселся в вертолет «Sea King» с надписью «US NAVY», но меня вовремя перенаправили к стоящему чуть в стороне «КА-27пс». Как позже мне объяснили, геликоптер ВМС США прилетел с авианосца «Америка», который находился где-то неподалеку.

В те времена мы, как казалось, дружили. Помимо меня и моего старого товарища в салоне было еще 7-8 летчиков в званиях «майор–подполковник». Мое место оказалось рядом с открытой дверью. Напротив меня на каком-то тюке сидел, дымя сигаретой, судя по летному комбинезону, кто-то из членов экипажа винтокрылой машины. А рядом с ним на переборке красовался знак, запрещающий курение. Но он, видимо, курильщика ничуть не смущал.

Вскоре запустили двигатель, и мы взлетели. Насколько я понял, дверь задраивать никто не собирался. Я сидел в салоне летательного аппарата, что называется, ни жив ни мертв, судорожно вцепившись в скамью.

Судя по всему, в этом небольшом воинском коллективе я был старшим не только по воинскому званию, но и по должности. Но, как гласит народная мудрость, в чужой монастырь, со своим уставом не лезь. Несмотря на чувство страха, которое овладело мной еще на взлете, я все-таки позволил себе слегка развернуться, чтобы посмотреть вниз.

С высоты птичьего полета были хорошо видны два корабля, маневрирующих на бескрайних морских просторах на параллельных курсах. Позже выяснилось, что один из них был крейсер ВМС США типа «Тикондерога», а второй – наш СКР «Пылкий». К счастью, полет был недолгим, и через некоторое время мы сели на просторную палубу USNS «Big Horn», оказавшегося достаточно большим судном: водоизмещением около 40 000 тонн, длиной более 200 метров. Нас встретил старпом и сразу провел в кают-компанию.

 В просторном помещении, располагавшемся в кормовой части судна, была налажена линия самообслуживания (шведский стол). В баках под крышками оказалась разнообразная вкусная еда в большом количестве. Нам предложили набирать ее в большие тарелки. Судя по времени, это был ланч, по окончании которого нас на лифтах подняли на ходовой мостик. Отсюда мы с интересом наблюдали за ходом учений по передаче грузов на ходу.

На траверз правого борта транспорта подошел атомный крейсер УРО и занял позицию в дистанции около 25 метров. В кратчайший срок были вооружены «дороги» для передачи топлива, воды и масла. С юта на ют перегружал твердые грузы вертолет.

После того как работа была организована, на траверз левого борта подошел СКР «Пылкий» под брейд-вымпелом командира 128-й бригады капитана 1 ранга Олега Дмитриевича Демьянченко (моего однокашника), которого я хорошо рассмотрел в бинокль.

Со сторожевого корабля на транспорт был подан проводник. На крейсер груз подавался фактически, а на российский корабль – условно. Учением руководил чернокожий лейтенант. Экипаж транспорта состоял из 100 человек, из которых 21 военнослужащий, в том числе 14 женщин. Вместе с лейтенантом работали несколько человек. Все помощники руководителя четко выполняли свои обязанности согласно расписанию: обеспечивали радиосвязь с кораблями, внутрисудовую связь, вели журнал (по-нашему текущих событий), осуществляли функции посыльных.

После окончания учения нас повели на экскурсию по судну. Нам показали машинное отделение, устройства для передачи жидких и сухих грузов, амбулаторию, жилые помещения. Везде царили чистота и порядок. Экскурсия закончилась там, где и начиналась, на ходовом мостике.

Как раз он меня, как судоводителя, больше всего и интересовал. Транспорту было не больше двух лет, поэтому просторный мостик с круговым обзором был оснащен самым современным оборудованием. Все было очень интересно, поэтому я задал капитану множество вопросов, на которые он охотно ответил. Когда я поинтересовался, как у них организованы астрономические наблюдения, он тут же из ящика стола достал бланки с расчетами. С большим удивлением я обнаружил, что последнее определение места корабля по звездам было выполнено во время утренних сумерек текущего дня! После этого, оценив обстановку по радару, я попросил изменить курс транспорта для сближения с нашим авианосцем, что и было выполнено. Перед убытием с корабля каждому из нас был вручен пакет с подарками.

После возвращения с «американца» я застрял на «Кузнецове», так как в связи с ухудшением погодных условий использование маломореходных плавсредств было запрещено. К себе на танкер я попал только через двое суток.

При пополнении запасов СКР «Пылкий» и эсминец «Бесстрашный» я смог встретиться и пообщаться с Олегом Демьянченко и заместителем командира 56-й бригады Северного флота Славой Тимошенко, который заканчивал ЧВВМУ на год позже нас.

По окончании пополнения запасов кораблей АМГ БМТ «Борис Чиликин» совершил переход в сирийский порт Тартус. После непродолжительной стоянки в порту мы вернулись в базу, успешно решив поставленные задачи.

В Сирии мне довелось бывать неоднократно. Порт Тартус по количеству входов и выходов у меня на втором месте после родного Севастополя. Не буду рассказывать о тех походах, которые были совершены до перехода во вспомогательный флот. Вспомню лишь несколько эпизодов, связанных с моей службой в тыле флота.

В соответствии с договором между СССР (позднее Россией) и Сирией в порту Тартус находился ПМТО (пункт материально-технического обеспечения) ВМФ. Одним из пунктов этого договора предписывалось постоянное нахождение в вышеупомянутом порту корабля (судна) ВМФ для организации радиосвязи ПМТО и обеспечения других видов деятельности. Этими судами были определены плавмастерские «ПМ-9», «ПМ-56» и «ПМ-138», входившие в состав 9-й бригады судов обеспечения, которую я возглавлял. Они поочередно несли службу в Сирии. Как правило, срок их пребывания в Тартусе составлял шесть месяцев.

По решению вышестоящего командования все походы для пересменки возглавлял я. Семь суток переход, трое-четверо суток в Тартусе и семь суток на возвращение. Примерно так выглядел полный цикл моих походов. Эта традиция сохранилась и тогда, когда я уже перешел на вышестоящую должность – начальника штаба тыла флота. Сейчас я уже вряд ли сосчитаю, сколько времени я в общей сложности провел в Сирии.

Служба службой, но иногда предоставлялась возможность и отдохнуть. Обстановка в те годы в Сирии была мирной и благожелательной, так что я имел возможность посетить многие прекрасные города этого государства. Мне довелось побывать в Дамаске, Алеппо, Хомсе, Латакии, Пальмире...

Как-то я решил показать все эти красоты и своей жене – Анне Николаевне. Исполнению моего намерения способствовало то, что плавмастерские частично перевели на гражданский штат. То есть в штате судна оставалось несколько военнослужащих, в том числе и командир, но большую часть экипажа составлял гражданский персонал. Никого о своих действиях я в известность не ставил. Просто перед съемкой с якорей и швартовов «ПМ-138» (именно на ней мы уходили в поход), во время неразберихи, которая, как обычно, царит на борту во время прощания, я провел любимую во флагманскую каюту. После выхода судна из базы я представил супругу командиру, и наше путешествие началось.

Перед входом в Босфор я выдал Анне Николаевне бинокль, чтобы она могла лучше рассмотреть красоту этого пролива, разделяющего Европу и Азию, и определил ей место для наблюдений. Сам направился в каюту, так как на мостике находилось достаточное количество опытных судоводителей. Помимо командира плавмастерской капитана 2 ранга Робова, там же находился командир дивизиона капитан 2 ранга Дзгоев, флагманские штурман и специалист РТС бригады и другие специалисты.

Вспоминаю такой случай. При возвращении из Средиземного моря на «ПМ-56» в самой узкой точке пролива Босфор у мыса Кандили мы встретились с нашим «жабодавом». Так в простонародье называют суда класса «река‒море». Почему? Да потому что, следуя по реке, они якобы давят лягушек, сидящих на берегах.

С точки зрения безопасности плавания, для меня это самое проблемное место в проливе. Встречное течение со скоростью до пяти узлов сбивает тихоходные маломощные суда с курса. Так было и на этот раз. Поправка на течение составляла более 40°. Дистанция до встречного судна неумолимо сокращалась. От столкновения, по нашим расчетам, должно было спасти только немедленное изменение им курса. Но капитан, видимо, также из-за сильного течения поворот затягивал.

На баке в соответствии с расписанием в готовности к отдаче якорей находился боцман. Там же на ответственном участке обретался и заместитель командира по работе с личным составом – молодой капитан-лейтенант. Он посоветовал боцману доложить на мостик о ежесекундно приближающемся судне, на что ветеран ответил: «Товарищ капитан-лейтенант, лучше помолчать, они там и без нас все видят. Вон посмотрите, в каждом окошке (иллюминаторе) по физиономии торчит (был применен нелитературный синоним). А не дай бог, что случится, то мы окажемся крайними». Короче говоря, разошлись с земляками на дистанции не более 30-40 метров. Как не притянуло друг к другу?!

Так случилось и в этот раз. Я имею в виду ответственных лиц, число которых превышало количество иллюминаторов на ходовом мостике. Как это бывает довольно часто, при входе в Босфор отличная видимость внезапно сменилась плотной пеленой тумана. Я, естественно, этого видеть не мог, так как в этот период времени спал, а вышеупомянутые ответственные лица, находящиеся на мостике, с докладом явно не спешили. Так что об изменении обстановки я узнал от своей бдительной супруги, влетевшей в каюту со словами: «Витенька, там ничего не видно. Один кричит: «Лево руля!», второй – «Право руля!», третий – «Стоп машина!», четвертый – «Пошли вы все…! Командую я!» Беги скорее на мостик!» После столь эмоционального монолога я вскочил и бегом на мостик. Там, разобравшись в обстановке, принял управление судном. Вот такой был эпизод.

Чуть позднее, уже в Эгейском море, моя любимая жена вновь проявила бдительность. Мы находились с ней в нашей каюте. Анечка вязала, а я, сидя за столом, работал с документами. Неожиданно я услышал ее голос: «Ой, куда это мы поехали?!» Выглянув в иллюминатор, я увидел, что судно действительно катится влево. Как позже выяснилось, мы расходились со встречным судном способом описания коордоната*. Как же это определила моя супруга? Очень просто. Перед ней на столе было солнечное пятно, которое неожиданно стало ползти в сторону.

В течение пяти суток мы находились на территории Сирии. Сразу же, в день прибытия, состоялся прием посла РФ в Сирии Маркаряна и сопровождавших его лиц на борту «ПМ-56». Все было организовано по высшему разряду. Нареканий от дипломатов не поступило. Много внимания нам уделил командир ПМТО подполковник Анатолий Иванович Павлов.

Благодаря ему помимо Тартуса мы посетили города Латакия, Баниас, Алеппо и Хомс, а также осмотрели другие достопримечательности этой страны. Впечатлений была масса.

Как-то в ресторане на приеме, который давала сирийская сторона, один из хозяев произносил тост. «Мистер комбриг, – начал он, затем, взглянув на сидящую рядом Анну Николаевну, продолжил: – Мадам комбриг!» Вот какой титул получила моя супруга.

Возвращались мы домой уже на борту «ПМ-56». Переход прошел без каких-либо происшествий и приключений.

Я считал, что мой поход с супругой остался незамеченным. Но, как позже выяснилось, это далеко не так.

Сначала мне рассказали, что по бригаде пошел слух о том, что комбриг ходил в море с двумя девушками легкого поведения, из которых одна была толстая.

Поскольку моя Анна Николаевна никогда не отличалась крупными габаритами, то я до сих пор не могу установить, кого эти злые языки имели в виду. Второй вопрос, который я до сих пор не могу никак разрешить: кто же был первой, а может быть, второй дамой.

Однако история эта имела свое продолжение. Примерно спустя полгода после нашего путешествия я встретился с контр-адмиралом Николаем Григорьевичем Коваленко. За чашкой чая он рассказал мне следующую историю. На одном из заседаний военного совета ВМФ, на котором он присутствовал, выступал начальник финансово-экономического управления (ФЭУ) ВМФ генерал-майор Шевченко. В своем выступлении он, в частности, упомянул и мою фамилию: «На Черноморском флоте есть такой капитан 1 ранга Волынский. Мало того, что он сам постоянно ходит в море, так он как-то и жену с собой прихватил».

Здесь я сделаю небольшое отступление. В те годы практически весь наш ВМФ стоял на приколе. А суда моей бригады постоянно решали задачи в районах Грузии и Абхазии, ходили в Сирию и Болгарию. Естественно, что большинство походов возглавлял я как командир соединения (это входило в мои должностные обязанности). Должен без хвастовства заметить, что если кораблей и судов в море было мало, то уж капитанов 1 ранга на них можно пересчитать по пальцам. В связи с этим вспоминаю случай. В канун празднования 300-летия Российского флота в 1996 году в Севастополь доставили сто серебряных жетонов «За дальний поход» с подвеской «Флоту «300» России». И мне, капитану 1 ранга, совершающему эти самые дальние походы, такого знака как раз и не досталось. Значит, не заслужил…

Как и в боевой 21-й бригаде, мне часто приходилось перепрыгивать с судна на судно. Слава богу, здоровье позволяло. Я стал врагом для финансистов. Почему? Да потому что за мои походы нужно было платить дополнительные деньги, в том числе и в валюте. Помню, мне приказали выйти в море на «КИЛ-33». Необходимо было следовать в Тартус для ремонта разрушенного во время шторма плавпричала. На подготовку к походу дали чуть более двух суток. В назначенное время мы вышли в море. Уже в порту Тартус я, находясь на борту «ПМ-56», прочитал телеграмму, подписанную начальником финансово-экономического управления ЧФ. Адресована она была командиру. А текст ее гласил: «Капитану 1 ранга Волынскому валюту не выдавать, так как его выход в поход не был согласован с ФЭУ». То есть, вместо того чтобы готовиться к выходу, я должен был бегать и что-то с кем-то согласовывать. На поход я не напрашивался, мне приказали, я пошел.

Это было в декабре 1995 года. Как вы понимаете, зима – это наиболее «удачное» время для ремонта плавпричала. Но нам повезло ‒ погода стояла отличная. Под елочку, 30 декабря, мы закончили работу, и килектор перешел на безопасную стоянку. А в ночь на 31-е разыгрался шторм, который длился довольно долго.

После очередного похода мне опять не хотели платить валюту, мотивируя тем, что ее нет в наличии. Когда же деньги появились, их вновь не выдали, объясняя тем, что в наличии есть только старые мятые купюры.

Так вот вернемся на заседание военного совета ВМФ. После выступления начальника ФЭУ ВМФ в зале наступила тишина, которую прервал первый заместитель ГК ВМФ‒начальник ГШ ВМФ адмирал Виктор Андреевич Кравченко:

– Я не понял, почему вы так переживаете за то, что капитан 1 ранга часто ходит в море?

– Так ему же деньги за это нужно платить.

– Ну правильно. За работу нужно платить. Так установлено нашим законодательством. А что, его жене тоже нужно платить?

– Нет, жене не нужно.

– Так в чем же дело? А то, что капитан 1 ранга, командир соединения, постоянно ходит в море, так это его обязанность. А за то, что успешно решает поставленные задачи, поощрять надо. А что касается жены, ну получилось и получилось. Я знаю этого офицера. Достойный человек. Так что, думаю, тема закрыта, – завершил диалог адмирал.

Не знаю, насколько это верно. Во всяком случае, так мне рассказал Коваленко. Больше этот случай (наше путешествие) никто и нигде не вспоминал, кроме нас с любимой.

Надолго остался в памяти и выход в море на корабле комплексного снабжения «Березина» 23 мая 1995 года. Почему так точно запомнил дату? Да потому, что в этот день был день рождения у моего товарища капитана 1 ранга Авраменко, и я был приглашен на банкет.

Корабль стоял на якорях и швартовах у Троицкой стенки. К слову сказать, «Березина» был самым большим кораблем ЧФ. Его водоизмещение составляло около 25000 тонн, а длина – более двухсот метров. Для обеспечения съемки и выхода корабля из бухты прибыли два морских и два рейдовых буксира. Получив добро, начали съемку. Как только отдали кормовые швартовы, задул сильный западный ветер. Выбрали правый якорь, а на левом, наветренном, пытались развернуться, используя мощь четырех буксиров и работая машинами враздрай, а подруливающим устройством ‒ влево. Ничего не получалось. Мы никак не могли перевалить через линию ветра.

Встать обратно к причалу мы уже не могли. Поскольку столь крупный корабль находился в самой узкой части Севастопольской бухты, то положение становилось близким к критическому. Не знаю, кто и о чем докладывал ОД флота, а тот командующему флотом адмиралу Эдуарду Дмитриевичу Балтину, но, как выяснилось позже, последний приказал снять меня с должности. Такое же приказание он отдал и в отношении командира корабля капитана 1 ранга Ларионова. Минут через 30 нам все-таки удалось лечь на Инкерманский створ. К тому времени состояние море в Севастопольской бухте было более двух баллов, а ветер – более 15 м/с.

Как говорят очевидцы, корабль смотрелся очень эффектно. Швартовые команды, построенные на баке, шкафутах и юте, загерметизированный корпус, вьющиеся на ветру флаги, форштевень, разрезающий волну ‒ все это производило впечатление даже на бывалых моряков. Конечно, увидел эту картину и командующий, который в это время курил на балконе своего кабинета. После этого он решил отменить свое предыдущее решение, касающееся меня и командира. К счастью, эти решения до нас никто так и не довел. Может, не решились, поскольку мы оба пребывали в сильном волнении (мягко говоря!), что естественно для подобной ситуации. А нервы, как говорится, не железные. Но я считаю, мы оба вели себя в сложившейся обстановке достойно. Это хорошо видно на сохранившейся видеосъемке.

Как-то я сидел в своем кабинете на «Угольной». Ко мне зашел дежурный по бригаде и доложил, что по информации ОД тыла флота к нам едет главнокомандующий ВМФ адмирал флота Громов в сопровождении командующего флотом адмирала Балтина. К нам на «Угольную», главком? Что ему здесь делать?! «Вряд ли такое возможно», – решил я и продолжил заниматься своими делами. Через некоторое время в кабинете раздался звонок, и ОД тыла подтвердил, что скоро у нас будет главнокомандующий. Моя реакция была такой же, как и на доклад дежурного. После звонка, на этот раз от ОД флота, я на всякий случай решил выйти на причал и проверить КПП. Я не сомневался, что там порядок, а дежурство несется в полном соответствии с уставом, потому что утром вставил пистон отдельным должностным лицам.

Причал был пуст. Обеденный перерыв. Подходя к воротам, я увидел две черные «Волги», приближавшиеся к КПП с внешней стороны. По взмаху моей руки ворота распахнулись.

Из первой остановившейся машины вышел Феликс Николаевич Громов, а из второй – Эдуард Дмитриевич Балтин. Я четко отрапортовал главкому по установленной форме, а затем ответил на всего его вопросы. Причем его вопросы касались не только моей бригады и причала «Угольная». Адмирала флота интересовало все, что попадало в поле его зрения. И я с молчаливого согласия командующего флотом докладывал обо всем.

Насколько я понял, оба флотоводца были удовлетворены моими ответами. В первую очередь доволен был я. Прежде всего тем, что угодил командующему своими ответами на все те вопросы, которые предназначались ему. С командующим мне служить и служить, а главком завтра уедет и все забудет. Вот так без суеты, паники и лишнего шума я во второй раз встречал ГК ВМФ.

Первый раз я встречал Адмирала флота Советского Союза Горшкова, будучи командиром БРК «Неуловимый».

Позднее мне приходилось неоднократно встречаться по службе почти со всеми главнокомандующими ВМФ: Адмиралами флота Куроедовым, Масориным, адмиралом Высоцким. С Владимиром Васильевичем Масориным я познакомился в 1978 году в Луанде (Ангола). Он служил старшим помощником командира на БРК «Огневой», а я командиром ракетной батареи на БРК «Бедовый».

Наши корабли были ошвартованы к одному и тому же причалу. Сейчас я уже не помню, как произошло наше знакомство. Но факт остается фактом. В 2008 году, когда мы оба уже были в запасе, на приеме в честь 225-летия Черноморского флота я напомнил адмиралу флота о нашей первой встрече. На это он мне ответил: «А я долго вспоминал, когда пришел командовать флотом, где я мог тебя видеть?»

С Владимиром Сергеевичем Высоцким я познакомился в Ленинграде, ЛНВМУ он закончил на год позже меня, как, впрочем, и ЧВВМУ, и ВМА. Позднее неоднократно встречались в ГШ ВМФ и в академии на различных мероприятиях.

 

СЛУЖБА В ТЫЛУ

 

Осенью 1998 года я был назначен начальником штаба – первым заместителем начальника тыла Черноморского флота. Так солидно звучало название моей должности. Однако с бригадой я не расставался, тем более что она оставалась у меня в подчинении.

Круг стоящих передо мной задач заметно расширился. В состав тыла флота входили продовольственная служба, вещевая служба, служба горючего и смазочных материалов, медицинская служба, ветеринарно-санитарная служба, автобронетанковая служба, служба пожарно-спасательная и местной обороны, служба вспомогательного флота, служба военных сообщений, управление военной торговли, автотранспортная служба.

Помимо этого на меня замыкались оперативно-тыловое отделение, организационно-мобилизационное отделение, отделение планирования и контроля, командный пункт, узел связи тыла флота и ряд других подразделений обеспечения. Не следует забывать, что кроме этого в специальном отношении мне подчинялись тылы Новороссийской ВМБ, 31 ИЦ (испытательного центра) в Феодосии, ВВС флота, Севастопольский отдел тыла флота, тылы других соединений и частей.

Тыл флота – это уже оперативно-тактический уровень. Задачи, которые мне теперь приходилось решать, стали намного сложнее. Очень часто по долгу службы приходилось бывать в командировках в Москве, Санкт-Петербурге, Калининграде, Ростове-на-Дону, Новороссийске, Феодосии и других городах, на территориях которых располагались соответствующие органы управления.

Чаще всего приходилось наведываться в Москву, так как именно в столице находились главные органы военного управления Вооруженных сил.

Не расставался я и с морем. Часто бывал в Сирии на плавмастерских. На СКР «Сметливый» под флагом командующего флотом посетил Стамбул (Турция). На гвардейском ракетном крейсере «Москва» под флагом заместителя командующего флотом в разные годы побывал в портах Тулон (Франция), Латакия (Сирия), Мумбай и Вишакхапатнам (Индия), Порт-Саид (АРЕ), на танкере «Иван Бубнов» – Аден (Йемен).

12 сентября 2001 года я находился в порту Тартус (Сирия), куда прибыл на «КИЛ-158» для проверки пункта обеспечения. С утра по всем доступным нам телевизионным каналам показывали атаки, совершенные накануне террористами на Пентагон, на башни-близнецы и на другие объекты на территории США.

Из-за разницы во времени мы не могли их наблюдать в прямом эфире и узнали об этом только утром 12 числа. Жуткие кадры гибели людей производили тягостное впечатление. Тем не менее жизнь продолжалась, а мы продолжали заниматься своим основным делом.

В службе возникали всякие ситуации, но, должен сказать, что, как правило, все поставленные задачи решались успешно. Особенно тяжело было во время инспекций тыла под руководством заместителя министра обороны РФ. Таких инспекций мне пришлось выдержать две. Проходили они следующим образом. Первоначально на флот прибывала группа в количестве не менее ста человек, включающая в себя представителей всех управлений тыла. Руководил группой один из заместителей начальника или начальника штаба тыла в звании не ниже чем «генерал-лейтенант». В течение месяца они работали во всех гарнизонах, соединениях и частях флота и в штабе тыла. Начальники служб курировали проверяющих, каждый по своему направлению. На меня, как на начальника штаба, замыкалось, как правило, человек десять проверяющих. Я должен был обеспечить их автотранспортом, жильем, питанием, а также организовывать их досуг. Все это проводилось под эгидой оперативного обеспечения эффективной и качественной работы вышестоящего органа управления.

В течение месяца я должен был практически безотлучно находиться при этих ответственных должностных лицах. К концу месяца приезжал заместитель министра обороны в сопровождении начальников центральных управлений. Работали они на флоте несколько дней, после чего в большом зале Дома офицеров флота устраивался разбор проверки под непосредственным руководством начальника тыла ВС РФ.

По итогам работы инспекции готовилось несколько приказов. Кто-то попадал в приказ заместителя министра, кто-то в приказ командующего флотом, кто-то в приказ заместителя командующего флотом по тылу, а иногда и в приказ министра обороны. Были в этих приказах и поощрения, но в основном отмечались фитилями нерадивые начальники различных уровней. К счастью, я ни разу не попал ни в один из этих приказов.

Как говорится, стабильность признак мастерства. Правда, во время разбора работы второй инспекции генерал армии Исаков, зачитывая очередной абзац написанного ему доклада, решил поднять начальника штаба тыла, но меня в зале не оказалось, чему военачальник очень удивился. Я же был занят решением серьезнейших вопросов.

Во-первых, в Севастополе в это время находился президент Украины Кучма, и, естественно, все дороги были перекрыты. Отъезд же группы заместителя министра на аэродром «Гвардейское» (Симферополь) планировался сразу с окончанием разбора. Исходя из этого я решал довольно сложную задачу по обеспечению пропуска нашей автоколонны.

Во-вторых, группа генералов из группы проверки перед самым началом разбора сунула мне свои командировочные предписания, для того чтобы я на них поставил печати с соответствующими отметками. Так что мне пришлось ехать в свой штаб, где хранилась печать.

В кабинете меня застал звонок начальника автотранспортной службы флота полковника Мамербекова, который доложил, что меня ищет столь высокий начальник. К окончанию разбора я уже находился в вестибюле Дома офицеров. Как только распахнулись двери и народ устремился на выход, ко мне подошли несколько человек и проинформировали, что меня ищет генерал армии.

Я не стал ждать повторного приглашения и немедленно направился навстречу заместителю министра. Тот, на удивление, вежливо поинтересовался причиной моего отсутствия на столь ответственном мероприятии, проходившем под его руководством. Мой доклад о том, что задержка вышла из-за посещения Севастополя президентом Украины подтвердил командующий флотом адмирал Комоедов, стоявший рядом. Исаков ответом оказался удовлетворен. Однако напоследок несколькими словами пожурил меня за те недоработки, которые были отмечены в докладе. Я не стал убеждать его, что составители доклада допустили ошибку, тем более что он, не ожидая моего ответа, направился к выходу. Наша довольно большая автоколонна на аэродром «Гвардейское» прибыла вовремя. Самолет с комиссией также взлетел без задержек. Все провожающие вздохнули с облегчением.

Инспекция в целом прошла успешно. Командующий флотом пребывал в хорошем настроении. Командующий ВВС флота генерал-лейтенант Юрин доложил ему, что рядом во флигеле накрыт стол. Заместитель министра от обеда отказался, а члены его свиты пользовались только правом совещательного голоса. Не могу давать оценку деятельности командующего. На мой взгляд, Владимир Петрович принял единственно правильное решение и пригласил всех (человек двадцать) к столу, который был накрыт по высшему разряду. Как я отметил, все были в хорошем настроении. За столом царило веселье. Прозвучало много хороших тостов, флотских баек, шуток и анекдотов. Солировал я под одобрительные взгляды командующего флотом.

По окончании застолья, поздно вечером, адмирал Комоедов объявил для тыла флота следующий день выходным. Заместитель командующего по тылу контр-адмирал Лавров сразу после взлета самолета убыл в отпуск по личным обстоятельствам.

Я остался исполнять его обязанности. Передав решение Командующего оперативному дежурному тыла флота, я с аэродрома отправился домой. Не смотря на то что я добрался до двери своей квартиры только к двум часам ночи, в 7.15, как обычно, я уже был у себя в кабинете. Не спеша разобрал оставшиеся после инспекции документы, заслушал оперативного дежурного и задумался. В штабе после напряженной месячной работы тишина, кабинеты закрыты, народ отдыхает. Что мне делать дальше?

Мои размышления прервал телефонный звонок. Адъютант адмирала Комоедова, поздоровавшись, передал его вопрос, почему я отсутствую на утреннем докладе? А как же выходной? Взглянул на электронные часы, время – 9.00.45. Раздумывать было некогда. Пулей слетел с третьего этажа. К счастью, водитель оказался на месте, и мы рванули по встречной полосе на улице с односторонним движением!

В 9.06.02 (в приемной тоже висели электронные часы) я вошел в кабинет командующего. Последний, мельком взглянув на меня и, видимо, убедившись, что я выгляжу вполне прилично после вчерашнего застолья, не сказав ни слова, кивком указал мне на мое место.

Как мне потом рассказали, как только группа адмиралов и офицеров, участвующих в докладе, вошла в его кабинет, он тут же вычислил, что меня нет на «штатном месте». Дав приказание адъютанту разыскать и вызвать меня на доклад, он приступил к заслушиванию. Правда, сначала под одобрительные усмешки отдельных из присутствующих все-таки прошелся по моей персоне. Когда он увидел меня, одетого с иголочки, причесанного, хорошо выбритого и опоздавшего всего на несколько минут, видимо, изменил свое мнение и не стал интересоваться причиной моего опоздания. Чем, видимо, разочаровал, судя по их взглядам, некоторых участников доклада. Зная крутой нрав адмирала (по гороскопу Льва), они ожидали публичной порки. Но, к их глубокому разочарованию, спектакль не состоялся.

Выше я уже рассказывал, как Владимир Петрович Комоедов учил пользоваться служебным телефоном. Честно говоря, поучиться у него можно было многому. Например, оформлению документов.

Однажды после утреннего доклада его адъютант вручил мне большую пачку документов, ранее подготовленных в тыле флота и поданных командующему на подпись.

Уже у себя в кабинете я начал эти бумаги разбирать. На части из них через первый лист было размашисто написано: «Выход!» Что за «Выход»? И что мне делать с этой резолюцией?

К сожалению, никто из тех, к кому я обращался за помощью, ответить на эти вопросы мне не смогли. Время шло, вопрос нужно было решать. Начальники служб, готовившие документы, задавали мне вопросы, а я не мог на них ответить. Помог случай.

После очередного доклада командующий приказал мне остаться. Остался в кабинете и заместитель командующего по строительству и расквартированию войск генерал-майор Ким. Опередив меня, он протянул адмиралу несколько листов с вопросом: «Товарищ Командующий, вы тут написали: «Выход!» А что это значит?» «Это значит, что вы хреново оформляете документы. Не могу же я написать эти слова», – с усмешкой ответил адмирал.

Этот случай произошел в начальный период его командования, когда мы еще не изучили стиль его работы. Иногда он применял слово «кондово». Несомненно, Владимир Петрович был профессионалом своего дела. Не могу давать оценку его служебной деятельности, но, видимо, не случайно, пройдя все ступени воинской службы, не пропуская ни одной из них, он достиг такой высокой должности – командующего флотом и воинского звания «адмирал». Какие-то темные силы помешали его дальнейшей военной карьере. Но Бог, он все видит. Поэтому адмирал не потерялся и на гражданке. Депутат Государственной Думы двух созывов, председатель Думского Комитета по обороне – это говорит о многом.

Ко всем положительным качествам и способностям адмирала Комоедова я бы добавил умение воспитывать подчиненных. Здесь слово «воспитывать» я бы заменил другими словами, самыми приличные из которых – «драть» и «пороть». Я не утрирую. Могу сказать больше, вспоминаю с гордостью, как он меня воспитывал, а точнее, драл. Как-то начальник медицинской службы флота генерал-майор медицинской службы Демуров доложил мне, что за долги город отключил от водоснабжения санитарно-эпидемиологический отряд, что может привести к катастрофическим последствиям.

Дело было перед докладом, мы находились в приемной командующего. Я посмотрел на стоящего рядом начальника финансово-экономического управления ЧФ генерал-майора Жукова, который стоял рядом и слышал, о чем мы говорим. Он покачал головой – денег нет! Я решил – буду докладывать командующему. Генерал, видимо, прочитал мои мысли и посоветовал этого не делать. К сожалению, я к его совету не прислушался. После моего доклада по данному вопросу адмирал секунд тридцать молча смотрел на меня.

Мое место во время докладов было у стола по диагонали от хозяина кабинета. Поскольку я всегда присутствовал на докладах в качестве временно исполняющего обязанности, то отдельные штатные руководители всячески пытались меня оттеснить и выйти на передний план.

Тут же вокруг меня образовался вакуум и в прямом, и в переносном смысле этого слова.

– Ну и что вам нужно от меня?

– Нужны деньги, чтобы погасить долг и восстановить водоснабжение, – бодро отрапортовал я.

– Деньги? – вкрадчиво уточнил командующий.

Причина столь бурного возмущения командующего была в том, что денег флоту катастрофически не хватало. Корабли стояли у причалов, самолеты на аэродромах, боевые машины в парках из-за нехватки топлива. Денежное довольствие и заработная плата военнослужащим и гражданскому персоналу не выплачивались. Украинские власти всячески вставляли палки в колеса при обеспечении повседневной деятельности сил и войск флота, выставляя неподъемные счета за коммунальные услуги. Эта была настоящая постоянная головная боль: как выживать флоту в таких условиях? А тут еще я со своим санитарно-эпидемиологическим отрядом.

Как-то я присутствовал при докладе одного из крупных флотских руководителей командующему флотом о применении группировки разнородных противолодочных сил (ГрРПЛС). Докладчик, мягко говоря, по существу вопроса был подготовлен слабо. Адмирал Комоедов, противолодочник и по образованию, и по прохождению службы, во время доклада морщился и покачивал головой. По-видимому, он с удивлением узнавал от оратора что-то новое из области применения РПЛС, чего он еще не проходил. Но выслушал терпеливо, не перебивая. Когда же капитан 1 ранга по слогам прочитал: «Ка…Пэ…У…Гэ», что означает КПУГ, то есть корабельная поисково-ударная группа, Владимир Петрович встал и с холодным спокойствием в голосе попросил повторить сказанное. Докладчик, уже менее уверенно, повторил: «Ка…Пэ…У ..Гэ…»

– А что это такое, расшифруйте, пожалуйста.

«Специалист-противолодочник» молчал, молчал и командующий, постепенно багровея. Для тех, кто не сталкивался с противолодочными вопросами, поясняю – это все равно что второклассника спросить: «Сколько будет дважды два?» Это также можно сравнить с выступлением одного из современных российских полководцев. Читая на коллегии министерства обороны РФ написанный ему доклад, он четко выговорил «БиБиСи» вместо ВВС – Военно-воздушные силы.

После минутного молчания оппонента нервы командующего флотом, видимо, не выдержали. То, что я услышал и увидел спустя несколько секунд, не шло ни в какое сравнение с тем, что я слышал в своей жизни.

Адмирал Владимир Петрович Комоедов в своей служебной деятельности в вопросах воспитания воплощал в жизнь слова, по-моему, Крылова: «Чтоб там речей не тратить по-пустому, где нужно власть употребить».

Сейчас, спустя много лет, я с удовлетворением вспоминаю, как меня воспитывал Владимир Петрович. Горжусь, что служил под его командованием.

В этой должности я прослужил шесть лет, вплоть до увольнения в запас в октябре 2004 года.

Годы идут. В 2017 году исполнилось пятьдесят лет как я начал службу в ВМФ (сначала в Советском, а затем в Российском). К сожалению, обзавелся кучей болезней. Как написано в медицинской книжке: «Заболевания получены в период прохождения военной службы». Но я ни о чем не жалею. Как поется в песне, но моряки об этом не грустят. Живут во мне воспоминания. Как известно, пока я помню, я живу.