Николай ПРОКУДИН родился в 1961 году в Кемеровской области. Окончил среднюю школу в Днепродзержинске. Был призван на срочную службу в армию в качестве оператора-радиоминера, затем поступил в Свердловское высшее военно-политическое танко-артиллерийское училище. После окончания училища в 1984 году служил в Туркестанском военном округе.
Участвовал в боевых действиях в Афганистане в 1985-1987 годах. Награжден двумя орденами Красной Звезды и медалями, майор запаса. Принимал участие в охране и сопровождении судов от пиратов в Индийском океане в 2011-2016 годах.
Член Союза российских писателей, председатель секции военно-патриотической, приключенческой и детективной литературы и комиссии по военной литературе. Лауреат литературной премии имени Н.В. Гоголя (2004), лауреат Международного литературного фестиваля имени Козьмы Пруткова (2013), дипломант премии А.К. Толстого.
Николай Прокудин
ПОСЛЕДНЯЯ ОБОЙМА.
Глава первая
СССР, Куйбышевская область, город Сызрань; Москва–ДРА; Кабул
Дверь шумно распахнулась, впустив в помещение небольшого цветочного магазинчика волну морозного воздуха.
– Ой, скорее закрывайте! – заволновалась молоденькая продавщица.
Через порог вальяжно переступил начальник патруля – щеголеватый старший лейтенант в начищенных хромовых сапогах и шинели, перетянутой портупеей. Два рядовых патрульных проскользнули следом и остановились у двери.
– Кажется, в ваше благоухающее царство только что проник курсант. Или мне показалось? – криво улыбнулся офицер, отчего тонкие усики над бледными губами разъехались в стороны.
– Курсант? – переспросила девушка, пристроив в угол швабру, которой протирала линолеумный пол. – Нет, курсанты сегодня цветы не покупали. Сегодня же будний день – увольнений нет.
Начальник патруля обвел помещение взглядом. Двадцатиметровый торговый зал был заставлен белыми вместительными вазами с гвоздикой и горшками с комнатными растениями. В углу имелся закуток для продавца с витриной, стульчиком, столом и кассовым аппаратом.
– В том-то и дело, что увольнений нет, а некоторым юным наглецам на это наплевать, – процедил старлей. Кивнув на дверь, поинтересовался: – А там у вас что?
– Подсобные помещения.
Молодцеватого офицера ответ не устроил.
Продавщице пришлось уточнить:
– Умывальник, туалет и маленький склад с холодильником.
– Можно взглянуть?
– Пожалуйста, – сказала девушка и повела плечиком так, будто от незваных гостей пахнуло чем-то неприятным.
Сделав несколько шагов, офицер открыл дверь и прошелся по короткому коридорчику, поочередно проверяя все смежные с торговым залом помещения. Ни курсанта, ни мокрых следов от его яловых сапог здесь не было.
Возвратившись в зал, начальник патруля вдруг заметил в углу позади продавщицы что-то накрытое стеганым одеялом и куцым женским пальтишком. Это «что-то» очень походило на человека, стоявшего на коленях и приникшего лбом к полу.
– А это что? – остановился старший лейтенант.
Девушка в недоумении оглянулась.
– А-а... это рассада, – вспомнила она. – Несколько дней назад высадили в грунт семена цветов. Теперь до всхода они должны постоянно находиться в тепле.
Потоптавшись, офицер направился к выходу. Рядовые патрульные поспешили за ним.
Девушка с полминуты нарезала большие прямоугольники из прозрачного упаковочного материала. Затем выпорхнула из-за прилавка, приоткрыла входную дверь и осторожно выглянула наружу.
Вернувшись, тронула прикрытую «цветочную рассаду»:
– Они ушли.
«Рассада» зашевелилась. Из-под стеганого одеяла показалась коротко стриженная голова юноши:
– Точно?
– Я только что посмотрела – ушли по улице Чапаева в сторону Крытого рынка.
– Тогда мне нужно возвращаться в училище. Большое спасибо. Если бы не ты...
– Да ладно, чего там, – смутилась девушка.
Она проводила курсанта до двери. Прежде чем исчезнуть в темноте зимнего вечера, он легонько пожал ее прохладную руку и спросил:
– Тебя как зовут?
– Оксана.
– А меня Андрей. Можно я зайду в твой магазин в увольнении?
– Заходи, магазин открыт для всех, – она опустила голову, чтобы молодой человек не заметил, как ее щеки покрылись румянцем.
– До встречи! – и он толкнул дверь.
* * *
Припомнив знакомство со своей будущей супругой, Андрей Воронов не смог сдержать счастливую улыбку. Он сидел в кресле Ил-62, принадлежавшего Министерству обороны. Самолет летел по маршруту Москва–Кабул, перевозя большую группу офицеров Генерального штаба и ГлавПУра. Очередная толпа проверяющих. Пару недель они пошатаются по частям в Кабуле, заработают чеки, прикупят шмотки и вернутся домой, бравируя перед коллегами участием в боевых действиях.
Глянув на проплывавшие за бортом облака, Воронов откинулся на подголовник кресла и, закрыв глаза, опять погрузился в воспоминания...
Как же все складно тогда получилось: самовольная отлучка домой – мама в декабре справляла день рождения, и Андрею не терпелось поздравить ее; неожиданная встреча с патрулем, бегство от него по центральным улицам Сызрани; яркая неоновая вывеска цветочного магазинчика, короткий разговор с девушкой-продавщицей...
Да, ее находчивость и милая внешность долго потом не давали покоя молодому курсанту. Едва дождавшись выходных, Воронов получил увольнительную и помчался в магазин, располагавшийся в четырех кварталах от КПП авиационного училища.
Оксана сразу его узнала, заулыбалась. А он, подождав, пока торговый зал покинет единственный покупатель, подошел и протянул ей коробочку конфет:
– Это тебе.
А часа через полтора, дождавшись окончания рабочего дня, парочка отправилась бродить по улицам вечернего города...
* * *
Три месяца назад Андрей Воронов отметил свое сорокалетие. Сразу за юбилеем последовали экзамены в Академии Генерального штаба и долгожданный выпуск с торжественным присвоением воинского звания высшего офицерского состава – «генерал-майор». Тогда же он получил и новое назначение на должность заместителя командующего ВВС 40-й армии.
В глубоком детстве Андрюшка обладал отталкивающей внешностью: угловатая фигура, покрытое веснушками лицо, оттопыренные уши, вздернутый нос. Впрочем, это не помешало ему стать заводилой и главарем уличных хулиганов. К выпускному классу школы фигура Андрея благодаря регулярным занятиям спортом выправилась и стала образцовой, черты лица оформились, и многие одноклассницы с удивлением обнаружили, что за соседней партой сидит настоящий красавчик.
Его внешность завораживала: гладкая кожа с ровным загаром, темные слегка вьющиеся волосы, серо-голубые глаза, прямой нос над тонкими губами и мягкий баритон.
Красавчик перестал нарушать дисциплину, не замечал одноклассниц, взялся за ум и всецело погрузился в подготовку к вступительным экзаменам в Сызранское высшее военное авиационное училище.
Будучи курсантом, Воронов иногда вспоминал отголоски былой саратовской вольности, однако чем меньше оставалось времени до государственных экзаменов, тем реже его посещало желание одним необдуманным поступком сломать свое будущее и лишиться мечты стать военным летчиком. Так и окончил училище, блестяще сдав экзамены, получил диплом и лейтенантские погоны и отправился по распределению с молодой женой Оксаной в один из сибирских гарнизонов...
Все это было так давно. Жизнь в Сибири, рождение детей…
Положенный отпуск, проведенный вместе с семьей, пролетел как одна неделя. И вот уже проводы на военном аэродроме, слезы Оксаны, напряженное молчание пятнадцатилетнего сына, держащего за руку испуганную и растерянную младшую сестренку, прощальный взмах рукой...
...Детство Андрея прошло в Саратове – в обычной для того времени сталинской пятиэтажке, где семья Вороновых занимала две комнаты в огромной коммунальной квартире. Соседей было несметное количество – в одной небольшой комнатушке проживало до шести человек. Многое за прошедшие годы из памяти Андрея стерлось, однако навсегда врезалось главное: простота общения, искренняя взаимовыручка, абсолютное доверие (ключи от соседских комнат всегда висели на гвоздиках слева от входной двери), общий стол с угощениями по праздникам...
Бабушка Андрея во время войны служила в зенитном полку – «слушала самолеты» и охраняла небо прифронтового города от немецких бомбардировщиков. Охранять было что: железнодорожный мост через Волгу, по которому денно и нощно шли на фронт эшелоны с техникой, боеприпасами и пополнением; Саратовский авиационный завод, за время войны выпустивший более тринадцати тысяч истребителей; нефтебаза, крекинг-завод, электроподстанции.
Бабушкина батарея размещалась на возвышенности недалеко от моста. Налеты немецкой авиации случались часто и в основном по ночам. О своей службе она рассказывала с юмором. К примеру, о том, как одно время в палаточной столовой совершенно не было продуктов, кроме американского шоколада и безвкусного темно-серого хлеба, испеченного из отрубей. Вспоминала о том, как молодых девчонок учили курить, чтобы те не ощущали постоянного голода. Или о том, как однажды в бане выдали куски мыла с оттисками двуглавого царского орла и какими роскошными и мягкими после этого мыла стали волосы.
Бабушка и после войны, заслышав летящий в небе самолет, безошибочно определяла: «Двухмоторный, пошел на запад». Маленький Андрей тотчас выбегал на балкон и с удивлением убеждался в ее правоте.
Дед Андрея вернулся домой лишь через полтора года после окончания войны. На его теле осталось несколько кривых шрамов, но об этом он рассказывал мало и неохотно. Семья знала, что он летал на истребителе, был сбит и изо всех сил тянул на горящей машине к линии фронта. Не дотянул. Несколько месяцев провел в плену, пока не удалось бежать. Около года воевал в партизанском отряде, потом вернулся в строй и снова летал на истребителе. Совершил триста пятьдесят боевых вылетов, провел восемьдесят воздушных боев, лично сбил четырнадцать фашистов и три – в группе. Его парадный офицерский китель украшали семь боевых орденов.
Народу тогда хватало всякого: по соседству с семьей Вороновых жили не только герои и ветераны Великой Отечественной войны. В ближайшей булочной работала продавщицей сморщенная старушка, жившая на первом этаже сталинского дома. Толстые линзы в роговой оправе, седые кудряшки из-под клетчатого платка и неизменная телогрейка в холодную пору. Все от мала до велика знали, что служила она у немцев в полицейской команде где-то в районном центре юго-западнее Сталинграда. Положенный срок после войны до конца не отсидела – лагеря были заменены принудительной работой. Так и попала в Саратов. Народ ее сторонился, заговаривать избегал. Впрочем, и она особо не стремилась к общению: изредка в выходной день сидела во дворе на лавочке под сиренью и задумчиво глядела куда-то вдаль.
Двумя этажами выше проживала еще одна странная семейка. Тетя Саша – худая болезненная женщина с печальной улыбкой на бледном лице – всю войну партизанила в белорусских лесах. Была санитаркой, участвовала в рейдах по немецким тылам. Смеясь, рассказывала, какой талантливый в их отряде служил фельдшер. Довелось и Саше лечь под его скальпель из-за аппендицита. Операция прошла. А позже начались проблемы: не успел шов зажить, как отряду пришлось спешно уходить от карателей. На подводах везли провизию, боеприпасы, раненых и детвору. Топали полсотни верст пешком. Топала и Саша, поддерживая руками перетянутый платком живот, чтоб «кишки не выпали наружу». Так и воевала в крепком бандаже до полного освобождения Белоруссии.
А ее муженек – сухощавый неразговорчивый Миша по прозвищу Сморчок – сам себе прострелил правую ладонь на охоте в первую неделю войны. Поговаривали, этот прием был распространен среди молодых мужчин, не желавших идти на фронт. Такие умники встречались всегда, во всех странах, независимо от национальности.
За подобные выходки серьезно наказывали, однако и здесь Миша каким-то образом вышел сухим из воды. Жильцы сталинского дома откровенно недолюбливали Сморчка, никогда с ним не здоровались и не переставали удивляться загадочному факту: что могло объединить героическую белорусскую санитарку и трусоватого «самострела»?..
Наконец, на втором этаже первого подъезда жил герой-танкист Иван Варламович – старшина запаса, кавалер двух орденов Славы. Без обеих ног, контуженый, весь нашпигованный осколками, но не теряющий оптимизма и страстно желающий прожить под мирным голубым небом до ста лет. Варламычу (так уважительно называли его соседи) было чрезвычайно трудно спускаться на деревянной каталке по ступеням лестницы, и мужики соорудили ему специальный металлический поручень вдоль стены подъезда. Это простое приспособление круто изменило жизнь инвалида. Он стал ежедневно спускаться во двор, гонял в ближайший магазин, в городской парк «Липки» и даже на набережную Волги, где пристрастился рыбачить с деревянных мостков. Варламыч умер одним из первых, не прожив под мирным небом и десяти лет. А оставшимся после него поручнем стали пользоваться дети, полагая, что тот сделан именно для них.
* * *
Изменившийся режим работы двигателей вырвал Воронова из неглубокого сна. В начале полета в голову лезли разные мысли и воспоминания – он никак не мог заснуть. А едва самолет перемахнул границу, как сознание выключилось...
Глянув в иллюминатор, Андрей вздохнул:
– Афган...
Под плоскостями лайнера до самого горизонта раскинулся однообразный пересеченный рельеф с желтовато-коричневыми горными цепями и темными прожилками ущелий.
В общей сложности Воронов провел в этой стране более двух с половиной лет. Сначала прибыл в должности заместителя командира эскадрильи и вдоволь хлебнул нелегкой боевой работы: перехватывал шедшие из Пакистана караваны с оружием, сопровождал колонны наших войск, летал на разведку и свободную охоту. Быстро дорос до заместителя командира полка по летной подготовке и был направлен на учебу в Академию имени Гагарина. Окончив ее, снова получил направление в Афганистан командовать полком. И вот теперь, после Академии Генерального штаба, новое назначение ‒ заместителем командующего ВВС 40-й армии.
Если верить документам, то поначалу авиация в этом прославленном соединении была представлена 34-м смешанным авиационным корпусом, сформированным осенью 1979 года в Краснознаменном Туркестанском военном округе на базе местных частей ВВС. Трудно представить, но первоначально в его состав вошло всего шесть эскадрилий, и на январь 1980 года имелось пятьдесят четыре самолета и двадцать вертолетов. Ровно через год самолетов стало восемьдесят девять, а вертолетов больше сотни. Это уже была серьезная сила. Ну а весной восьмидесятого с началом активных боевых действий возникла необходимость еще более увеличить авиационную группировку, в связи с чем корпус был переформирован в ВВС 40-й армии.
Самолет приступил к развороту, и Андрей зажмурился от полоснувшего по глазам яркого солнечного света. Надвинув на иллюминатор шторку, он улыбнулся, представив скорую встречу с боевыми товарищами.
Когда он оставил отдельный вертолетный полк и отбыл в академию, его должность занял друг и однокашник Лешка Максимов. С Лешкой они дружили давно и крепко – едва ли не с момента поступления в Сызранское авиационное училище. Так получилось, что и после его окончания друзья регулярно распределялись в одни и те же гарнизоны. Все совпадало, кроме одного: Воронов постоянно шел на шаг впереди Максимова. Первым пересел из операторского кресла в командирское, первым возглавил звено, затем эскадрилью и полк. Кстати, и семьей обзавелся тоже первым.
Лешка и поныне командовал отдельным полком, летая на всех типах вертолетов, которые эксплуатировались в четырех боевых и транспортно-боевых эскадрильях. Но Воронов и тут сумел обойти своего друга, успев помимо вертушек освоить четыре типа самолетов.
– Скоро здесь начнется зима, – негромко проговорил Андрей, рассматривая глубокие складки местности к востоку от аэродрома Кабула.
* * *
К остановившемуся на бетонке самолету подъехал трап, а следом и несколько автомобилей: два уазика, почтовая «буханка», автобус и пара грузовиков. От технических домиков потянулся инженерно-технический состав. А пассажиры самолета тем временем подхватывали вещички и неспешно продвигались к выходу.
Воронов не торопился, намереваясь покинуть салон одним из последних: с командой инспектирующих ему не по пути. Однако столпившихся в проходе между кресел военнослужащих внезапно растолкал плечистый нахальный командир экипажа.
– Товарищ генерал, РП просил передать, что за вами прибыла машина командующего ВВС, – доложил он.
– Понял. Спасибо, – поднялся Воронов.
Плотная стена из штабных офицеров дала трещину, позволив молодому генералу беспрепятственно пройти к открывшейся двери.
Глава вторая
ДРА, Кабул – Хост
Спустя тридцать минут уазик командующего лихо подкатил к штабу 40-й армии и тормознул напротив входа. Подхватив объемную сумку с личными вещами, Воронов вошел в прохладный полумрак. Оставив свой багаж у дежурного по штабу, постучал в дверь с табличкой «Командующий ВВС».
– Товарищ генерал-лейтенант, генерал-майор Воронов прибыл для дальнейшего прохождения службы, – переступив порог кабинета, ровным голосом доложил Андрей.
Кабинет был огромным, вероятно, совмещал в себе рабочее помещение командующего, комнату отдыха, зал совещаний, лобное место и еще бог знает что. Параллельно ряду окон стоял длинный стол для подчиненных, одним торцом граничивший с полированным начальственным столом. Позади на стенке висел большой портрет генерального секретаря. Под ним сидел генерал-лейтенант авиации Леонид Егорович Филатов. Старый опытный вояка, послужным списком которого штабисты пугали молодых лейтенантов. Филатов был крепко сбит, высок и громогласен. Дипломатии чурался, рубил в глаза правду-матку, за провинности наказывал строго, но справедливо.
Выслушав доклад, он отложил авторучку, поднял голову и пристально поглядел на вошедшего офицера. Во взгляде читалась неприязнь.
«С чего бы? – подумал Андрей. – Напортачить еще не успел. Не выскочка, не из блатных, в родне ни одного штабного. И раньше с Филатовым никогда не пересекались. Странно...»
– Присаживайтесь, – пробурчал генерал-лейтенант.
Новый заместитель устроился за длинным столом, рядом на стул поставил тонкий кожаный портфель, недавно подаренный супругой.
Командующий ВВС недовольно пожевал губами, снял очки в тонкой металлической оправе и сухо произнес:
– Я ознакомился с вашим личным делом. И к сожалению, сделал выводы отнюдь не в вашу пользу.
– Могу узнать почему? – вскинул брови Андрей и невольно покосился на генсека. Тот тоже смотрел с портрета с подозрением и недовольством.
Воронов и впрямь был удивлен подобным заявлением, ибо с момента получения лейтенантских погон не имел ни одного взыскания. Все обстояло прекрасно и с боевой подготовкой, и с воинской дисциплиной, и с морально-политической составляющей.
– Насколько я понял, вы совершенно не жалуете штабную работу, – пояснил причину новый шеф. – Вместо взаимодействия с разведкой и оперативным отделом вы предпочитаете прохлаждаться на аэродроме. Верно?
– Почему же прохлаждаться? – попробовал возразить Андрей. – Скорее, работать и готовить смену.
– Можно подумать, кроме вас, некому подготовить молодежь. К чему эти ваши регулярные полеты? До сих пор не налетались? Вот скажите, к примеру, зачем во время последней стажировки вам понадобилось осваивать штурмовик Су-25? Вы же вертолетчик!
– Товарищ генерал, я готовился командовать большим авиационным соединением, в котором помимо вертолетов будут и самолеты различного назначения. Чтобы грамотно командовать, нужно знать авиационную технику и желательно уметь на ней летать. Вы же сами прекрасно об этом знаете.
– Демагогия, Андрей Николаевич. Сущая демагогия.
Воронов ненавидел слово «демагогия». Обычно оппоненты в спорах прикрывались им в тот момент, когда заканчивались относительно разумные аргументы и попросту нечего было возразить.
В общем, разговор не клеился. И причин тому имелось целых две.
Во-первых, внешне Воронов совершенно не походил на заместителя командующего ВВС армии. Молодцеватый, подтянутый, седина только начинала пробиваться на висках, но из-за короткой стрижки разглядеть ее было невозможно. Андрей не курил, алкоголем никогда не злоупотреблял, фигуру благодаря регулярным занятиям спортом имел атлетическую.
Второй причиной являлся возраст. Если бы не генеральский мундир с академическим ромбиком и орденскими планками, никто бы не дал ему сорока лет. Одним словом, мальчишка против матерого Филатова, которому скоро должно стукнуть шестьдесят.
* * *
Первые две недели пребывания Воронова в новой должности получились суетными и трудными. Они совершенно не походили на те времена, когда он поднимал в воздух на боевые операции эскадрилью или полк. Тогда все было проще и яснее, а теперь на его плечи давила громадная ответственность за тысячи подчиненных.
Сначала он безвылазно торчал в своем кабинете, находившемся в левом крыле штаба армии – разбирал бумаги и вникал в задумки, которые не успел завершить предшественник. Новая богадельня, как окрестил свою рабочую зону Андрей, ничем не отличалась от кабинета командующего ВВС, разве что имела меньшую площадь, а висевший над головой портрет генсека был поскромнее и выцвел от яркого солнца.
Через авиационное соединение 40-й армии в порядке ротации поэтапно прошло большое количество авиационных частей и подразделений. Среди них – одиннадцать истребительных полков, отдельный разведывательный авиационный полк, штурмовой авиационный полк, отдельный смешанный авиационный полк, семь истребительно-бомбардировочных полков, четыре вертолетных полка, девять тяжелых бомбардировочных полков и более десятка отдельных авиационных эскадрилий. На момент вступления в должность Воронова ВВС армии насчитывали пять полков, две отдельные эскадрильи, а также многочисленные части авиационно-технического и аэродромного обеспечения. По приказу Филатова все это огромное хозяйство Андрею пришлось инспектировать, знакомясь с командным составом, а заодно проверяя состояние материальной части и боевую подготовку.
Ну, а после ознакомления с «хозяйством» началась будничная штабная работа...
Сразу после ввода 40-й армии в Афганистан ее первым командующим была внедрена практика проведения ежедневных совещаний, начинавшихся в семь часов утра. Сохранилась данная практика надолго, ибо во время совещаний тщательно анализировалась обстановка, уточнялись задачи воинским частям на предстоящие сутки. Вернее, на день и на всю последующую ночь, так как моджахеды активизировались именно с наступлением темноты.
В силу своих новых обязанностей на каждом совещании присутствовал и Воронов. А после его окончания запрыгивал либо в транспортный вертолет, либо в машину и мчался для инспекции в очередную авиационную часть.
Через две недели подобного графика он почувствовал такую жуткую усталость, что едва не уснул на очередном совещании. «Все, пора встряхнуться, разгрузить мозг и размять суставы», – решил он про себя, незаметно глянув на часы.
* * *
Ровно через час Андрей был на ближайшем аэродроме, где размещался штурмовой авиационный полк. Встряска, которую он задумал, заключалась в самостоятельном вылете на разведку на новеньком Су-25. Воронов обожал небо и всегда летал с удовольствием на любой технике, включая истребители, штурмовики и, конечно же, родные вертушки. Полеты бодрили лучше любого кофе, восстанавливали силы, отвлекали от мрачных мыслей. В общем, помогали прийти в себя.
О необходимости разведывательного вылета в район высоты 3234 над дорогой в город Хост как раз говорили на только что прошедшем совещании в штабе армии. Коли есть задача, значит, ее нужно выполнять. Ну а кто полетит на разведку – дело третье. Это уже никого не касается.
Обойдя машину, Андрей произвел предполетный осмотр. Техник самолета не отставал, выдерживая почтительную дистанцию в два-три шага.
– Боеприпасы в норме? – не оборачиваясь, спросил генерал.
– Так точно, под завязку.
– Когда в последний раз летала машина?
– Позавчера. Командир эскадрильи облетывал по кругу после регламента.
– Замечания были?
– Никак нет.
– Ясно. Поехали...
Техник придержал короткую лесенку, по которой летчик забрался в кабину, затем поднялся по ней сам, помог застегнуть лямки подвесной парашютной системы и закрыл на замки откидную часть фонаря.
Загудел генератором стоявший у левого крыла специальный автомобиль. У штурмовика ожил один двигатель, другой. Во время их запуска и проверки оборудования техник поддерживал связь с летчиком при помощи специального переговорного устройства.
Наконец, самолет плавно тронулся с места и, следуя точно по разметке, покатил к предварительному старту...
* * *
Афгано-пакистанская граница подкидывала один неприятный сюрприз за другим. Командование ограниченного контингента советских войск пыталось держать ее под контролем, однако сложнейший рельеф местности и огромная протяженность изломанной линии, превышавшая две тысячи шестьсот километров, не позволяли сделать это уверенно. Едва ли не каждый день трудившиеся над картами сотрудники оперативного отдела штаба армии рисовали в приграничных квадратах красный пунктир и стрелки, обозначавшие шедшие из Пакистана караваны или прорывавшиеся с боями банды боевиков.
Не отличался спокойствием и район вокруг высоты 3234, находившийся в зоне ответственности 345-го гвардейского отдельного парашютно-десантного полка. Десантники неплохо сдерживали противника на вверенном рубеже, однако из-за нехватки личного состава не всегда своевременно получали разведданные о перемещениях противника. Для решения данной задачи и отправился в полет генерал Воронов.
* * *
Денек выдался ясным, солнечным. Прозрачный сухой воздух позволял фиксировать наземные ориентиры на дистанции до пятидесяти километров. Впрочем, для жаркого и засушливого местного климата такая погода не была редкостью.
Мягко контролируя ручку управления, Андрей улыбнулся, пытаясь припомнить, когда в последний раз видел в афганском небе облака или ощущал приятные капли дождя.
Набрав над аэродромом безопасную высоту, он запросил у руководителя полетов отход от точки. Получив разрешение, отвернул на нужный курс, включил секундомер и поправил светофильтр на защитном шлеме, чтоб прикрыть глаза от светившего солнца.
До района, в котором требовалось провести разведку, предстояло плестись на крейсерской скорости чуть менее пятнадцати минут. Далее следовало снизиться и пройти вдоль дороги, ведущей в город Хост. Желательно дважды и в разных направлениях, чтобы установленная на самолете фотоаппаратура зафиксировала более широкую полосу местности.
– Пятнадцать минут абсолютной свободы, – прошептал Андрей, с удовольствием оглядывая слегка размытую линию горизонта. – Ни совещаний, ни писанины, ни нудных проверок. Красота...
Он любил находиться в кабине самолета или вертолета, любовно поглаживая ручку управления и поглядывая на приборы, любил больше, чем наземную суету, мало связанную с летной работой.
Здесь, «за речкой», из-за боевых действий все обстояло иначе: бестолковая рутина была сведена к минимуму. Зато в Союзе в авиационных гарнизонах летному составу приходилось заниматься черт-те чем. Если позволяли метеоусловия, то, как правило, выполняли две летные смены в неделю – дневную и смешанную. Еще два рабочих дня уходило на предварительную подготовку к полетам. Для молодежи эта подготовка была необходима как воздух, а опытные летчики и штурманы со скучающим видом в тысячный раз повторяли меры безопасности, действия при отказах техники, способы ведения ориентировки... Все остальное время, за исключением воскресенья, командование гоняло летный и технический составы по различным мероприятиям. Дабы не затосковали и не начали пить, им читали лекции замполиты и заезжие корреспонденты военных изданий. Их гоняли на аэродром для проведения паркового дня или для выщипывания травки, пробившейся между бетонными плитами рулежных дорожек. Им устраивали муштру при полном параде и строевые смотры. Их заставляли мести дорожки в гарнизоне или днями напролет сидеть в душных классах на командирской подготовке.
Андрей сравнил местность с полетной картой, затем глянул на часы. До района ведения разведки оставалось около трех минут. С тех пор как душманы начали получать ПЗРК «Стингер», полеты до заданных точек и районов выполнялись на большой высоте. Вот и сейчас Воронов плавно перевел РУДы на малый газ, приступив к снижению до рабочей высоты.
«Дорога», – вскоре заметил он мелькнувшую впереди тонкую ленточку. Она извивалась между горными цепями с запада на восток. В двадцати километрах от Пакистана поворачивала к северу и относительно прямой линией тянулась вдоль левого берега узкой речушки.
К началу плавного изгиба серо-коричневого русла штурмовик занял необходимую высоту. Воронов установил скорость, подкорректировал курс и, щелкнув тумблером, приготовил к работе две бортовые фотокамеры.
* * *
Первый проход вдоль тридцатикилометрового участка дороги Андрей выполнил южнее реки, фотографируя равнинную часть ее поймы, ширина которой достигала пятнадцати километров. Вплотную к реке зеленели обработанные и засеянные поля, тут и там встречались селения и отдельно стоящие домишки простых дехкан. Южнее местность представляла собой выжженную солнцем равнину, тянувшуюся до пограничных с Пакистаном хребтов.
Дойдя до города Хост, Воронов выполнил разворот на сто восемьдесят градусов и пошел обратным курсом, фиксируя на пленку гористый левый берег. Под хребтами проходила основная дорога, соединявшая Хост с центральными и западными провинциями.
Дорога пустовала. За редкими автомобилями тянулся длинный шлейф пыли. Гораздо чаще под плоскостями самолета мелькали гужевые повозки или небольшие группы пеших путников. Левее дороги тянулся северный берег реки – такой же пестрый из-за домишек и прямоугольников засеянных полей. Правее маршрута полета рельеф повышался, превращаясь из равнинного в горный.
Перемахнув очередное ущелье, Андрей двинул ручкой управления. Самолет-разведчик послушно подвернул в сторону крутого дорожного излома. Миновав его, пилот намеревался закончить съемку района и приступить к набору высоты.
В последний раз осмотрев местность с относительно небольшой высоты, Воронов выключил фотоаппаратуру, потянул ручку на себя и вздохнул: в этом полете обнаружить противника не получилось...
Буквально через мгновение он резко положил машину на бок, вывел двигатели на взлетный режим и, заложив крутой вираж, ушел от длинной, тянувшейся от склона хребта оранжевой трассы.
Ушел. Спасло, что за секунду до этого Андрей приступил к набору высоты. Оставайся он на прежнем эшелоне, несколько пуль, выпущенных из крупнокалиберного пулемета, наверняка достигли бы цели.
Выполняя противозенитный маневр, Воронов успел заметить точку, из которой исходили огненные всполохи. Закончив полный вираж, он отыскал на склоне это место, поймал его в перекрестие прицела и выпустил несколько неуправляемых ракет. Через мгновение склон скрылся из виду за облаками пыли и дыма.
Андрей доложил о выполнении задания, об уничтожении пулеметной точки и развернулся в сторону базы...
* * *
Ближайшее совещание у командующего началось не как обычно – с доклада начальника разведки армии, а сразу с выступления начальника штаба. Случилось это потому, что вернувшийся на базу самолет-разведчик добыл очень ценные сведения.
– ...А вот на этой увеличенной фотографии отчетливо видно, как два боевика транспортируют пусковые устройства ПЗРК FIM-92 «Стингер». И как минимум четыре моджахеда несут контейнеры с ракетами для них, – увлеченно докладывал начальник штаба ВВС армии генерал-майор Афанасьев. – А вот здесь, – указал он на следующий снимок, – если дать максимальное увеличение, можно рассмотреть снятый со станка крупнокалиберный пулемет. Судя по характерному дульному тормозу, это ДШК, скорее всего, произведенный компанией Pakistan Ordnance Factories под индексом «Тип 54»...
Стоя у огромной карты, Афанасьев периодически поворачивался к висящим рядом свежим фотографиям и с жаром объяснял офицерам штаба авиации запечатленные на снимках детали. По всему выходило, что разведчик слетал в опасный приграничный район не зря. На каждом из отобранных фото виднелись длинные цепочки из людей и мулов, идущих вдоль пологих горных склонов.
– ...Таким образом, товарищ командующий, предоставленные разведчиком данные еще раз подтверждают интенсивное передвижение банд и разрозненных вооруженных групп от пакистанской границы в глубь афганской территории, – закончил доклад Афанасьев.
Дослушав подчиненного, командарм удовлетворенно кивнул, бросил на стол карандаш и поднялся. Тяжелой походкой он прошелся вдоль длинного стола, остановился у висящих рядом с картой фотографий и, поправив очки, еще раз внимательно просмотрел каждую. Присутствующие на совещании подчиненные молча ждали. Ждал и сидевший в числе других заместителей командующего ВВС генерал Воронов.
– Хорошая работа, – наконец оценил командарм. И перешел к делу, ради которого собрал расширенное совещание: – Что ж, кое-что проясняется. Думаю, пора приоткрыть завесу секретности и прояснить ситуацию, ради которой мы по крупинке собираем информацию о положении дел в ущелье.
После этих слов обстановка в кабинете переменилась и все оживились.
– В Министерстве обороны принято решение провести штурм ущелья и уничтожить засевших там моджахедов, – продолжил командующий. – Может возникнуть вопрос: почему принято такое решение? Ведь между нами и Масудом заключено перемирие. Объясняю. Во-первых, отряды Ахмад Шаха Масуда систематически это перемирие нарушают, нападая на транспортные колонны. Во-вторых, Масуд и его люди стали избегать контактов с нашей разведкой. Все это красноречиво говорит о том, что предыдущие договоренности соблюдаться ими более не будут. Из этого следует, что штабу армии надлежит в кратчайший срок разработать план наступательной операции в Панджшерском ущелье, куда стекаются разрозненные банды, столь удачно сфотографированные аппаратурой самолета-разведчика. Итак, приказываю начальнику штаба и заместителям, ‒ названные должностные лица дружно поднялись, ‒ приступить к разработке операции. О ходе планирования операции докладывать мне дважды в сутки. И последнее, – взгляд командующего остановился на Филатове. – Не могу не оценить отменную выучку и мастерство пилота, слетавшего на разведку в район города Хост. По докладу начальника штаба, к тому же он, завершив задание, умудрился уничтожить огневую точку. За такую работу не мешает представить к награде. Как, кстати, фамилия летчика?
Филатов замялся и сурово посмотрел на своего заместителя:
– Генерал Воронов, доложите...
Андрей проглотил вставший в горле ком и резко выпрямился, вытянувшись в струнку...
Что ответить? Летал самовольно, командующего ВВС в известность не поставил. Но для него это был обычный, ничем не выдающийся полет. Да и отправился он на разведку скорее от скуки, чтоб проветрить распухшую от совещаний и бумаг голову. А тут на тебе: отменная выучка, мастерство, награда...
– Я выясню его фамилию, товарищ командующий, – выдавил он.
Командарм вскинул седые кустистые брови:
– Вы не знаете, кто выполнил этот полет?!
Внезапно в разговор вмешался давний знакомый Андрея – член военного совета генерал-майор авиации Чесноков.
– Товарищ Воронов у нас скромный, – с плохо скрываемой издевкой произнес он. – Он сам и летал на разведку.
– Вы сами? – удивленно переспросил командующий.
Воронов вздохнул:
– Так точно.
– Мальчишество какое-то!
Под суровым взглядом командарма Воронов слегка побледнел.
Пару секунд подумав, командарм распорядился:
– Все свободны. А вас, Леонид Егорович, и вас, Андрей Николаевич, попрошу задержаться...
* * *
–...Ничего особенного, кроме одной детали, – сидя за столом, улыбался Лешка Максимов.
– Колись, что за деталь, – разлил по стаканам водку Андрей.
– Хорошая деталь. Нужная. Представляешь, я наконец-то разошелся с Любкой.
– Ты?! Разошелся с Любой?!
– Ну да. А что в этом удивительного? Ты же знаешь, как мы с ней жили...
Жили они действительно странно. Служба Алексея проходила на глазах Воронова, за исключением нескольких лет, проведенных в военных академиях. Посему практически обо всех нюансах семейной жизни товарища Андрей имел представление. В частности, знал о том, насколько счастливыми и теплыми были отношения супругов в первые годы после свадьбы: стихи, цветы, объятия, прогулки под луной. Видел и то, как эти отношения постепенно охладевали, а семейная жизнь превращалась в ад.
Лет через семь-восемь, когда друзья-однокашники стали старшими офицерами, Лешка впервые серьезно задумался о разводе. Мрачный и молчаливый, с потемневшим лицом, он нехотя возвращался с полетов домой. И чем ближе подходил к своей панельной пятиэтажке, тем медленнее и короче становились его шаги. И все потому, что дома находилась Любка. Сидела, развалившись на диване, и ничего не делала. Спала до десяти утра, потом красила ногти, часами просиживала у зеркала, смотрела телевизор или читала взятые у подруг книжки. При этом исправно тратила зарплату мужа, да еще ворчала и вечно была чем-то недовольна.
А что же Лешка? Тогда он был типичным слабовольным подкаблучником. Ходил полуголодным в плохо отглаженном мундире, с заветной мечтой придушить свою бывшую возлюбленную.
– Как же ты решился уйти от Любки? – проглотив водку, спросил Воронов.
Товарищ последовал его примеру: выпил, стукнул о стол донышком стакана, закусил. И, поморщившись, принялся рассказывать:
– Не поверишь, Андрюха, случай помог. Ей-богу!..
Воронов сидел напротив друга, слушал, подливал из бутылки в стаканы и незаметно вздыхал...
Утром после окончания совещания он по приказу командующего ВВС задержался в его кабинете. И получил форменный разнос. «Какого черта самовольничаешь?! Зачем рисковал жизнью?! Здесь и без тебя хватает классных летчиков!..» И это были еще самые ласковые выражения, слетавшие с уст седого командующего. Остальные Андрей предпочитал не вспоминать. Рандеву закончилось взысканием. «На первый раз объявляю вам выговор, товарищ Воронов, – чуть поостыл под конец Филатов. – И впредь запомните: каждый свой вылет вы должны лично согласовывать со мной. Понятно?»
‒ Понятно, – снова вздохнул молодой генерал и поднял стакан…
После разноса он позвонил своему однокашнику, командовавшему вертолетным полком, и напросился к нему в гости.
«Конечно, приезжай! – радостно прокричал Максимов в микрофон рации. – Сто лет нормально не сидели!»
Полк располагался неподалеку, и уже через тридцать минут Воронов тискал в дружеских объятиях полковника Максимова. Лешкин кабинет в штабе полка вообще напоминал кладовку с маленьким письменным столом, облезлым холодильником «Саратов-2», пятью скрипучими стульями, двумя книжными шкафами и скатанным в валик матрасом в углу. Вместо полноценного портрета генерального секретаря на стене висела засиженная мухами открытка. Но благодаря плотным шторам на окне и приятной прохладе пилось и вспоминалось здесь отлично.
Алексей прервал рассказ о разрушенной семейной жизни. Друзья выпили, закусили, помолчали под мерное урчание кондиционера.
– Ты чего сегодня такой смурной? – заметил Лешка неладное в поведении товарища.
– Не обращай внимания. Рассказывай дальше.
– А что дальше?.. После того как Любка выставила меня за дверь, сижу на лестничной клетке и думаю, что делать. Состояние хреновое – хоть стреляйся. Вдруг гляжу, по лестнице инженер полка поднимается – майор Петровский. Помнишь его?
– Конечно. Молчаливый такой, спокойный.
– Точно. Несмотря на то что мы были соседями, я его неособо знал – здоровался только при встрече. А тут он быстро смекнул, в чем дело, и к себе пригласил. Я и вякнуть не успел, как он стол накрыл и запотевшую бутылку посередке поставил. Выпили, познакомились, разговорились... Отличный мужик оказался, между прочим! Семья его на тот момент у тещи гостила, вот мы и оторвались по полной.
– Постой, Леха. Ты же говорил о каком-то счастливом случае.
– Верно, говорил. Случай свел меня с Петровским. А тот каким-то неведомым образом раскрыл мне глаза на жизнь мою непутевую. В общем, после долгого застолья я, шатаясь и опираясь о стены, отправился домой. Попинав дверь, услышал в коридоре возню. Открыла заспанная Любка, злая и готовая броситься в драку. Но я успел первым. Наотмашь. С правой. Утром просыпаюсь – башка трещит с похмелья, ничего не помню. Собрался, ушел на службу. А вечером не узнал ни квартиру, ни жену. Все чисто, бельишко сохнет постиранное, пахнет только что сваренным борщом. И счастливая Любка стыдливо прячет фингал под левым глазом.
– Так, стоп. Ничего не понимаю, – мотнул головой Воронов. – Это ж хеппи-энд. А почему вы разошлись-то?
– Как оказалось, положительный эффект от физического воздействия продолжается в течение месяца, а далее все возвратилось на круги своя. В общем, подумал я, погоревал и решил завязывать с Любкой. Не мог же я ее лупить каждые тридцать дней!
– Да, бить женщину – это не дело, – согласился Андрей. – Лучше поискать более подходящую пару.
Лешка хитро улыбнулся:
– Я именно так и поступил.
– Как?
– Сейчас увидишь.
– Что увижу?
Ответить командир полка не успел, в дверь кто-то тихо постучал.
– Открыто!
Дверь скрипнула, в кабинет заглянула симпатичная девушка лет двадцати пяти.
– Разрешите?
– Заходи-заходи, – поторопил Алексей. Придвинув к накрытому столу третий стул, представил гостью: – Знакомься, Жанна – машинистка из штаба моего полка.
Увидев генеральские погоны, девушка засмущалась.
– Андрей, – привстав, кивнул Воронов.
– А можно узнать отчество? – робко спросила она.
– Давайте обойдемся без отчеств. Просто Андрей.
– Ладно, попробуем...
* * *
Жанна оказалась вполне компанейской барышней с хорошим воспитанием и отменным чувством юмора. При этом она ни на миг не забывала о субординации, а также взяла на себя роль заботливой хозяйки – соорудила из нехитрых запасов бутерброды и даже побаловала мужчин легким салатом. Одним словом, через час троица общалась так, будто знала друг друга с детских лет.
Скорее всего, застолье и дальше бы проходило с исключительно положительными эмоциями, если бы в кабинет командира полка не пожаловал еще один гость.
– Да, – недовольно отреагировал на стук Максимов.
Дверь распахнулась, и в помещение ввалился тучный офицер, в котором Воронов узнал еще одного однокашника – Бориса Соболенко.
– О, товарищ генерал! – растянул он в улыбке пухлые губы. – Вас теперь только так можно величать или разрешите по старой памяти – по имени?
Не ответив на едкую шуточку, Андрей пожал его руку.
В Сызрани Борька учился в параллельном классном отделении. Предметы знал плохо, экзамены и зачеты сдавал еле-еле, летал крайне слабо. Зато был пламенным активистом, дисциплину не нарушал и, регулярно заискивая перед начальственным и преподавательским составом, все-таки сумел окончить училище, получить диплом и лейтенантские погоны. Распределившись в один из вертолетных полков, вскоре понял, что летную карьеру ему не осилить, и поэтому пошел вверх по партийно-политической линии: тащил комсомольскую организацию подразделения, вступил в партию, стал замполитом эскадрильи. В полк к Максимову прибыл уже парторгом.
– Что за праздник? – Борька без приглашения уселся за стол.
Лешка поморщился, при этом багровость его щек приобрела несколько сероватый оттенок.
– А ты разве не рад встрече с Андреем? – спросил он, прищурившись. – Не рад, что он стал генералом?
– Почему же? Рад, конечно!
– Тогда не задавай глупых вопросов. – Лешка поставил на стол еще один стакан и плеснул в него водки: – Садись, пей.
Ответ резанул по больному самолюбию. Соболенко покосился на девушку, но промолчал – Воронов с Максимовым хоть и были ровесниками, но разница в положении была огромной. Один – полковник, командовал полком и являлся непосредственным начальником. Другой и вовсе взлетел до невообразимых высот. Оба – летчики-снайперы, каждый имел за плечами под тысячу боевых вылетов, у обоих на кителях не хватало места для орденов и медалей. А что представляет собой Соболенко? Кое-как стал командиром экипажа, со скрипом получил второй класс, еле дорос до майора, но на политических и партийных должностях еще чуток подрос. Из-за слабой летной подготовки во время боевых действий не выполнил ни одного самостоятельного боевого вылета.
– Ладно, – поднял он стакан и подцепил на вилку шпротину из банки, – за встречу, товарищи...
* * *
Через полчаса Соболенко покинул штаб полка и направился в свой кабинет, расположенный в одном сборно-щитовом здании с дивизионом связи. Кстати, это неординарное решение – поселить парторга подальше от офицеров штаба – тоже принадлежало Максимову. И тоже изрядно напрягало самолюбие Соболенко. В работе на отшибе успокаивали лишь две вещи.
Во-первых, практически никто не беспокоил. Не выспался ночью – ложись на сбитую из ящиков из-под бомб кушетку и спи хоть весь день напролет. Хочешь выпить или покушать – не проблема.
Во-вторых, радовало соседство со связистами. По просьбе парторга те наладили Соболенко закрытый канал связи с политотделом ВВС армии и членом военного совета.
Ввалившись в свой кабинет, Борис первым делом расстегнул пуговицы куртки и плюхнулся на стул под прохладу кондиционера.
С минуту он сидел неподвижно, взирая на противоположную стену. В преданности коммунистической партии Соболенко превзошел даже командующего ВВС 40-й армии – на стене во всю ее длину висели портреты двадцати пяти членов политбюро ЦК КПСС. Новенькие, цветные, под кристально чистым стеклом.
Очнувшись от тяжелых дум, парторг поднял трубку телефона специальной связи.
– Подполковник Соболенко, отдельный вертолетный полк, – представился он оператору связи. – Соедините с членом военного совета генералом Чесноковым.
Покуда в трубке слышалось потрескивание, Борис дотянулся до пачки сигарет. Вытянув одну, щелкнул бензиновой зажигалкой и выпустил к потолку клуб сизого дыма.
Наконец, знакомый голос прогудел:
– Слушаю, генерал Чесноков.
– Здравия желаю, товарищ генерал! Подполковник Соболенко беспокоит, – выпалил парторг, позабыв о дымившейся сигарете.
– Слушаю.
– У меня не очень приятные новости.
– Докладывай.
– Сегодня ближе к вечеру в кабинете командира полка произошла форменная пьянка. Среди ее участников были замечены генерал-майор Воронов, полковник Максимов и молодая девица.
– Вот как? – заинтересованно переспросил ЧВС. – А что за девица?
– Машинистка из штаба полка – младший сержант Жанна Прохорова.
– Вы в курсе, о чем они говорили?
– К сожалению, нет.
– Что ж, благодарю за сигнал. Будем разбираться, – проговорило начальство и положило трубку.
Глава третья
ДРА, Кабул – Панджшерское ущелье
После успешной Панджшерской операции восьмидесятого года, когда части 40-й армии разбили группировку Ахмад Шаха Масуда, между противоборствующими сторонами было заключено первое перемирие. Масуд дал слово не нападать на подразделения советских и правительственных войск ДРА, а командование нашей армии пообещало артиллерийскую и авиационную поддержку Масуду в тех случаях, если у него начнутся проблемы с отрядами Исламской партии Афганистана.
Некоторое время договоренности соблюдались. Однако хитрый Ахмад Шах время зря не терял и за короткий срок возвел по всему Панджшерскому ущелью сеть фортификационных укреплений и госпиталей, собрал значительные резервы вооружений с боеприпасами и организовал разведывательную агентурную сеть. К середине следующего года численность его вооруженной группировки составила более двух тысяч человек, что соответствовало численности советского мотострелкового полка.
После этого политбюро ЦК КПСС по настоятельным просьбам руководства ДРА дало добро на организацию еще нескольких крупных войсковых операций в ущелье. Каждый раз результатом был временный и лишь частичный контроль над Панджшерским ущельем. Моджахеды несли большие потери, теряли единое управление и боеспособность. Однако по истечении короткого времени Масуд вновь оправлялся от поражения, формировал отряды, налаживал управление и связь.
* * *
Согласно приказу командующего в штабе авиации 40-й армии полным ходом шла подготовка к операции в Панджшерском ущелье. Исходные условия спускались из штаба армии, а командование авиации дробило их для своих частей и подразделений.
Операция задумывалась масштабная, решительная и беспощадная. Разведчики добывали информацию, оперативный отдел готовил свежие карты, заместители командующего рыскали по частям, проверяя их готовность и боевой дух.
На исходе первой недели подготовки всю северо-восточную часть Афганистана оккупировала непогода – несколько малоподвижных циклонов, плавно сменяя друг друга, наглухо закрыли небо плотным и толстым слоем облаков. До дождей дело не доходило, но температура в горах понизилась, нижняя граница облачности и видимость под ней оставляли желать лучшего.
Подготовка из-за непогоды начала пробуксовывать, так как самолеты-разведчики в воздух больше не поднимались, а посылаемые в ущелье разведгруппы могли обследовать лишь небольшие участки, занятые неприятелем.
На одном из совещаний начальник штаба армии забил тревогу.
– Товарищ командующий, мы теряем оперативное преимущество, – сказал он, закончив очередной доклад. – Если пять дней назад мы знали о перемещении вооруженных подразделений противника практически все, то к сегодняшнему дню более семидесяти процентов всех данных об отрядах Масуда безнадежно устарели.
Командующий армии вопросительно посмотрел на Филатова. В этой ситуации могла помочь только авиация.
Филатов был в курсе возникшей проблемы. Однако, слушая начштаба армии, он морщился и нервно постукивал карандашом по раскрытому блокноту. Причин его недовольства было две.
Во-первых, отменить операцию из-за плохой погоды или перенести ее начало на другую дату он не мог. Более того, не в силах был это сделать даже сам командующий 40-й армией, поскольку ему задачу ставил сам министр обороны, а тому – члены политбюро.
Во-вторых, Филатов терпеть не мог, когда кто-то выступал с критикой чего-либо, не предлагая других вариантов. «Критиковать может каждый прохожий, – считал он. – А ваша критика должна быть конструктивной: заметил ошибку, укажи на нее и придумай способ, как в следующий раз не ошибаться».
Впрочем, начальник штаба армии был тертым калачом и отлично подготовился к докладу. Заканчивая пылкую речь, он не преминул вставить способ решения проблемы.
– Исходя из сложившейся ситуации, – твердым голосом сказал он, аккуратно положив указку на стол, – предлагаю командующему ВВС подобрать два-три экипажа самолетов-разведчиков из числа наиболее подготовленных и выполнить четыре-шесть вылетов в район предстоящей операции.
Идея командующему армии понравилась.
Отдав соответствующие распоряжения и назначив сроки исполнения, он объявил об окончании совещания.
* * *
– Что скажете, Андрей Николаевич? – спросил в коридоре Филатов.
Следуя рядом с шефом, Воронов задумался...
В принципе, летать в такую погоду руководящие документы не запрещали. Другой вопрос: как летать? Если в районе аэродрома видимость позволяла, взлетай, набирай по «коробочке» безопасный эшелон, отваливай в нужную сторону и чеши по запланированному маршруту, используя радионавигацию. Но при этом ты окажешься либо в облаках, либо выше их. А разведчику необходимо было пройти над ущельем в условиях визуальной видимости земной поверхности, иначе терялся смысл его работы. Только вот как пройти в ущелье, если нижний край облачности скрывал верхушки хребтов, а в воздухе едва ли не постоянно висела пыльная пелена, поднимавшаяся на высоту до полутора километров?
Все эти за и против Воронов прокрутил в голове за полторы секунды, пока несколько генералов-авиаторов шли по коридору в свои владения.
– Так как, по-вашему, Андрей Николаевич, найдем мы летчиков, готовых слетать к юго-западным воротам ущелья и подсмотреть дислокацию передовых отрядов Масуда? – облек свой вопрос в более конкретную форму Филатов.
– Уверен, мы справимся с поставленной задачей, товарищ командующий, – ответил Андрей. И добавил: – Но при одном непременном условии.
– При каком же?
– Полететь на разведку должен я.
На некоторое время в мрачной прохладе коридора стало тихо. Почти все заместители Филатова были в курсе недавнего разноса, который командарм устроил Воронову за так называемую самодеятельность с полетом в зону боевых действий. И вот молодой генерал снова за свое.
Однако на этот раз Филатов не вспылил и даже не возразил. Пожевав губами, он объявил:
– Все по рабочим местам – занимаемся подготовкой операции. А генерала Воронова прошу зайти в мой кабинет...
* * *
– Хотел бы услышать внятное объяснение, – проговорил Филатов, усаживаясь в свое кресло. Судя по тону, он был на взводе и мог в любую секунду сорваться. – Что это еще за странное условие с вашей стороны?
– На самом деле, это не условие, товарищ командующий, – спокойно сказал Воронов.
– А что же?
– Единственный способ для нас с вами оградить себя от неприятностей.
– Ну-ка присаживайся и расскажи потолковее. А то я что-то не понимаю этих... твоих намеков.
Воронов сел поближе к столу командующего и поставил на колени портфель.
– Я всегда таскаю в нем, товарищ командующий, – кивнул он на портфель, – сборники основных руководящих документов, регламентирующих летную работу. Да, сейчас в Афганистане идет война, и порой на многие нарушения этих документов приходится закрывать глаза. На многие, но не на те, которые касаются безопасности полетов.
– Зачем ты мне это говоришь? Многие документы я помню наизусть. – Филатов достал из пачки беломорину. – В нового Чкалова играешь? Но документы документами, а приказа из Москвы никто не отменит. Это ты понимаешь?
– Понимаю, товарищ командующий. Если обстоятельства вынуждают нас провести воздушную разведку в таких метеоусловиях, то выполнить ее должен кто-то из нас. Вы, к сожалению, в силу возраста и здоровья уже не летаете.
Филатов на этих словах громко крякнул и вполголоса матюкнулся. Однако Воронов и бровью не повел, продолжил:
– А я ваш первый заместитель, поэтому и предложил себя в качестве пилота самолета-разведчика. Сам я полететь смогу, а отправить на верную гибель кого-то другого – увольте.
Воронов говорил настолько уверенно и спокойно, что Филатов невольно смягчил первоначальный настрой.
– Что обещают метеорологи? – спросил он, чиркнув спичкой и раскурив папиросу.
– Сплошная облачность с рваным нижним краем. Видимость под облаками – пятьсот метров, местами и того хуже.
Выпустив клуб дыма, командующий почесал затылок:
– Да-а... давненько тут такого не было. Надо же, как некстати принесло эти циклоны... Ну а сам-то сумеешь? Условия ведь и впрямь сложные.
– Постараюсь. Куда деваться? Вы же сами говорите, что приказ о начале операции никто не отменит.
– Вот именно, что никто. Ладно, принимаю твое предложение. Теперь слушай внимательно. Самый главный вопрос, который сейчас интересует штаб армии: знают ли моджахеды о готовящейся операции против них? Как это выяснить? Просто. Если в районе юго-западного входа в ущелье нет никакого движения и дежурят обычные отряды охранения, значит, Масуд пока не в курсе, и нам нужно бросить основные силы в глубь ущелья. Если охранение усилено дополнительными отрядами, то дело плохо. Уяснил?
– Так точно.
– Ну если задача ясна, иди готовься к вылету.
– Понял, товарищ командующий, – повеселел Воронов и поднялся. – Благодарю за доверие.
* * *
Из самолетов Воронов успел неплохо освоить три типа: МиГ-21, Су-1» и Су-25. Первые два имели слишком большую скорость – маневрировать на них в горных теснинах ущелий было практически невозможно. Дозвуковой штурмовик Су-25 для этой цели подходил гораздо больше. А идеальным вариантом при плохой видимости под облаками, конечно же, являлся вертолет. С его маневренностью и небольшой скоростью шанс размазаться по склону ущелья стремился к нулю. Но при этом резко возрастала вероятность заполучить в двигатель ракету переносного зенитного комплекса.
В общем, подумать было над чем. И пока уазик с сопровождавшим его бэтээром резво бежал в сторону военного аэродрома, Воронов размышлял...
* * *
Помещение, где предстояло сменить полевую форму на летный комбинезон, напоминало барак или казарму в сборно-щитовом доме. С одной стороны все как положено: длинный ряд шкафчиков с номерами на дверцах, в метре – одинаковые скамейки. А напротив, у стены с квадратными окнами, несусветный бардак из нагромождения двухъярусных кроватей, столов, табуреток, тумбочек...
– Палаток не хватает, товарищ генерал, – заметив удивленный взгляд начальства, пролепетал заместитель командира полка. Он сопровождал Воронова по аэродрому, а заодно тащил укороченный автомат с разгрузкой. – Когда прибывает молодое пополнение, приходится размещать здесь.
Похоже, помещение использовалось постоянно, так как на табуретах и спинках кроватей были развешены портянки с носками. Запах стоял еще тот. Конвенция о запрете боевых отравляющих веществ сюда явно не дошла.
– Вот свободный шкафчик, – суетливо открыл дверцу подполковник.
Воронов поставил на лавку небольшую сумку с комбинезоном и кивнул подполковнику:
– Благодарю. Вы свободны.
Тот повестил на крючок шкафчика АКС-74У с жилетом и исчез в полумраке коридора.
Андрей не спеша начал переодеваться...
* * *
Тщательно проанализировав ситуацию по дороге из штаба на аэродром, он остановил свой выбор на Су-25. Двадцать первый «мигарь» и семнадцатая «сушка» создавались для применения на европейском театре военных действий, их результативность и эффективность в горной местности Афганистана оставляли желать лучшего. Штурмовик – совсем другое дело. Приемлемая скорость для ведения воздушной разведки и маневрирования в ограниченном пространстве ущелья, хорошая управляемость, бронирование, мощное вооружение, надежность, невероятная живучесть. Наличие всех этих факторов и разрешило трудный выбор в пользу Су-25 – «конька-горбунка», как любовно называли его летчики.
Инженерно-технический состав довольно быстро подготовил машину к вылету: полностью заправил топливом, зарядил оружие, проверил фотооборудование. От подвесных баков ПТБ-800 командир экипажа категорически отказался. «Во-первых, – считал он, – топлива во внутренних баках и так с лихвой достаточно, чтобы выполнить задачу, забраться на безопасную высоту, дойти до любого из ближайших аэродромов и выполнить несколько заходов по приборам. Во-вторых, на тяжелом самолете будет труднее маневрировать. А маневренность сегодня мне ох как пригодится».
Время Воронов зря не терял. Поменяв полевую форму на летную, он надел поверх нее разгрузочный жилет с четырьмя магазинами к автомату, четырьмя гранатами Ф-1, двумя сигнальными патронами и прочими полезными штучками. Вместо табельного ПМ он всегда брал на вылеты АПС с двумя запасными магазинами. В предыдущих командировках этот громоздкий, но мощный и надежный пистолет дважды спасал ему жизнь.
Завершив с облачением, генерал зашел в соседнее помещение, где летный состав получал информацию на предполетных указаниях.
– Товарищи офицеры! – поприветствовал он поднявшихся специалистов.
Усевшись за ближайший к доске стол, Воронов положил на него полетную карту района и небольшой наколенный планшет.
– Не будем терять время, приступим, – он засучил рукав комбинезона.
К генералу тут же подсел начальник медицинской службы полка и принялся измерять давление.
Первым поднялся заместитель командира полка по инженерно-авиационной службе.
– Самолет полностью заправлен, снаряжен и готов к полету, – доложил он.
Присутствовавший комполка кивнул следующему. К висевшей на школьной доске синоптической карте подошел метеоролог.
– К сожалению, товарищ генерал, фактическая погода в районе Панджшерского ущелья на пределе. Над юго-западным входом в ущелье ее определяет мощный малоподвижный циклон с центром восточнее Кандагара,– сказал он, ткнув указкой в карту. – Облачность десятибалльная. Нижний край рваный, по последним данным, от семидесяти до ста пятидесяти метров. Видимость под облаками не превышает километра. Ветерок северо-восточный, слабый – три-четыре метра в секунду. Давление семьсот двадцать восемь миллиметров ртутного столба. Температура плюс двадцать шесть. Влажность сорок восемь процентов. Прогноз на ближайшие два часа такой же, за исключением...
Запоминая информацию, Воронов одновременно представлял погруженную в облака каменную кишку и мысленно прокручивал порядок выполнения задания.
«Это будет непросто. Совсем непросто», – незаметно вздохнул он, когда синоптик закончил доклад и застыл с указкой в руках в ожидании возможных вопросов.
– Благодарю. Вопросов нет, – сказал заместитель командующего.
Командир полка подтолкнул следующего докладчика.
Следующим к доске вышел начальник связи и принялся называть радиочастоты, а также номера основных и запасных каналов. Доктор тем временем закончил измерения давления и пульса, сделал отметку в своем журнале и исчез.
После связиста коротко выступил старший штурман, доложив обстановку в районе предстоящей работы самолета-разведчика, дал отсчет точного времени.
В заключение слово взял командир полка – подтянутый сорокалетний полковник, которого Воронов давно и неплохо знал.
– Андрей Николаевич, после выполнения задания можете набирать высоту и возвращаться на точку в облаках – радиотехническое оборудование проверено и будет в полной готовности к заходу по глиссаде при минимуме погоды.
– Понял. Всем спасибо, – поднялся Воронов. Глянув на часы, напомнил: – Вылет через двадцать минут.
Когда он подходил к выходу из домика, сзади окликнули:
– Товарищ генерал, вас командующий по закрытому каналу!
Пришлось заглянуть в помещение к связистам.
– Да, товарищ командующий, Воронов на связи, – сказал он в микрофон.
– Как прошла подготовка?
– Нормально, в полном объеме. Техника в порядке, только что закончились предполетные указания.
– Понятно, – прогудел динамик голосом Филатова. – Удачи.
* * *
Вырулив и остановившись на исполнительном старте, Андрей еще раз посмотрел вверх. Рваные клочковатые облака проплывали так низко, что порой казалось, будто их можно достать рукой.
– Осторожность и еще раз осторожность, – прошептал он и нажал кнопку радио: – «Сокол», Семьсот первый карту выполнил, к взлету готов.
– Семьсот первый, ветер встречный – четыре метра. Взлет разрешаю, – ответил руководитель полетов.
Выведя двигатели на взлетный режим, Воронов отпустил тормоза и начал разбег по бетонке...
Да, полет предстоял чрезвычайно сложный, и осторожность действительно требовалась – от взлета до окончания выполнения задания. Главное, не вляпаться в облака, иначе придется резко уходить вверх и возвращаться домой по приборам.
Набрав необходимую скорость, самолет оторвался от ВПП и сразу же начал плавный разворот в сторону Панджшерского ущелья.
А по магистральной рулежной полосе к предварительному старту уже резво ехал Ан-26. Во время выполнения генералом Вороновым воздушной разведки он должен был кружить над аэродромом на высоте две тысячи четыреста метров, выполняя функцию ретранслятора.
* * *
Машина прекрасно слушалась рулей благодаря отсутствию подвесных топливных баков, но всю «прелесть» погоды Андрей ощутил сразу же, едва колеса оторвались от бетонки.
Да, Су-25 являлся дозвуковым самолетом, чья максимальная скорость у земли не превышала девятисот семидесяти пяти километров в час. Летавших на этих штурмовиках летчиков даже лишили прибавки к окладам и «сверхзвуковых» пайков. Не положено. Будто на их рабочих скоростях меньше перегрузок и прочих проблем.
Однако когда видимость не превышала одного километра, не спасала и минимальная скорость в триста километров в час. Видимая поверхность земли с ориентирами и естественными препятствиями в виде холмов возникала из белесой пелены и приближалась по курсу полета слишком быстро. Взгляд был буквально прикован к переднему сектору, поглядывать на приборы и на полетную карту у Андрея не получалось. Благо он неплохо знал район и подходы к юго-западным воротам Панджшерского ущелья.
Спустя пару минут в эфир прорвался доклад командира Ан-26:
– Семьсот первый, Сто двадцать второй взлет произвел. Шестьсот метров, в наборе. К работе готов.
– Понял, Сто двадцать второй. Прибытие в район работы доложу, – откликнулся Воронов.
– Вас понял...
Наконец впереди показалась ровная долина с зеленевшими прямоугольниками обработанной земли вперемежку с крестьянскими домишками. Долина была ровной, словно теннисный стол. Лишь посередине с севера на юг петляли русла трех мелких речушек.
Андрей уменьшил высоту до минимальной и подкорректировал курс.
– Держимся крайней правой, – проговорил он.
Правая река была самой полноводной и называлась Панджшер. К тому же оба ее песчаных берега заметно выделялись на фоне бескрайней зеленки. Здесь что-то перепутать и заблудиться мог разве что молодой неопытный пилот. Радовало Воронова и то, что в Афганистане были большой редкостью искусственные препятствия в виде вышек, заводских труб, линий электропередачи. Их здесь бояться не стоило.
Он уверенно вел самолет по-над речкой в ожидании главного ориентира...
* * *
В районе так называемых ворот в Панджшерское ущелье Воронову доводилось бывать неоднократно.
Впервые это случилось в апреле восьмидесятого года во время первой операции против крупных сил Ахмад Шаха Масуда. Тогда отдельной эскадрилье Воронова пришлось оказывать огневую поддержку ребятам из 4-го десантно-штурмового батальона 56-й ОДШБ. Сколько ему пришлось на бреющем под ураганным огнем утюжить ущелье, он сейчас и не вспомнил бы.
Вторично судьба забросила Андрея в ущелье в мае 1982-го. Той весной по настоятельным просьбам руководства ДРА грянула вторая по счету операция по зачистке протяженного района. И вновь ему пришлось изрядно попотеть, высаживая тактические группы десантников на господствующие высоты душманского логова.
Как выглядят юго-западные ворота в ущелье, он отлично помнил и был уверен, что за прошедшие годы они ничуть не изменились. Дальше к северу долина сужалась до обычной поймы равнинной реки, вдоль которой и летел штурмовик. Пойма упиралась в четыре приблизительно равных по высоте горных отрога, расходящихся веером на север, северо-восток и восток. Панджшерское ущелье начиналось между вторым и третьим отрогами.
Вот здесь важно было не ошибиться. И не промахнуться, идя на довольно приличной скорости.
* * *
– Подхожу, – заметил Андрей впереди сходящиеся края равнины.
Через пару секунд слева между обрывками нижнего края облаков промелькнул светло-бежевый пологий склон. И сразу же справа от поймы пилот заметил повышение рельефа с многочисленными домишками местных дехкан.
– Теперь чуть-чуть вправо, – скомандовал он сам себе, отклоняя ручку управления.
Самолет послушно изменил курс.
Первый отрог остался позади. Вместо него и снова левее линии пути вырос следующий холм. Его склоны были настолько круты, что уходили вверх почти вертикально и исчезали в густой облачности. Русло реки плавно огибало его основание.
Глядя на открывшееся впереди по курсу ущелье, Воронов зачарованно прошептал:
– Ворота. Вот они, черт бы их побрал...
Самолет летел на шестидесяти метрах истинной высоты. Стрелка указателя скорости застыла аккурат на делении между тройкой и четверкой, что соответствовало тремстам пятидесяти километрам в час.
– Сто двадцать второй – Семьсот первому, – позвал Андрей, когда слева и справа начали мелькать морщины склонов.
– Отвечаю Семьсот первому, – сразу ответил командир Ан-26.
– Прибыл в район. Приступаю к работе.
– Понял вас. Готов к ретрансляции.
* * *
Совместно с командующим во время их последней доверительной беседы они пытались проработать маршрут полета самолета-разведчика. Филатов тогда пробасил:
– Достаточно долететь до кишлака Тавах. Это целых четырнадцать километров! Если заметишь на данном отрезке движение банд, все сразу станет ясно.
Воронов не спорил. По сути, командующий был прав, но, не зная всех особенностей летной работы, он упускал многие важные вещи. Рассматривая подробную карту, Андрей отлично понимал, что, если за первый проход не получится выявить дислокацию противника и потребуется повторный проход, в районе кишлака Тавах его «грач» под облаками развернуться не сможет. Просто не хватит ширины ущелья. Гораздо проще будет пролететь еще десяток километров до селения Руха, расположенного в широкой долине. Там можно будет выделывать любые виражи и развороты.
Включив фотоаппаратуру, Воронов удерживал самолет точно над рекой и крутил головой, осматривая каменистые склоны.
Вот слева и чуть ниже промелькнула пулеметная точка с десятком душманов. Из-за выложенного большими камнями бруствера торчал ствол крупнокалиберного ДШК, а рядом с укреплением в растерянности стояли воины Аллаха. Вероятно, появление в ущелье в такую погоду самолета стало для них полной неожиданностью.
Через секунду на противоположном склоне Андрей заметил вторую точку. Она располагалась выше и частично была закрыта клочками облаков.
«Эти ребята с пулеметами охраняют ворота от вертолетов, – догадался он. И припомнил то, что много раз видел, пролетая над здешними хребтами в хорошую погоду: – А на вершинах обоих горных отрогов по всем правилам обустроены оборонительные сооружения: разветвленная сеть окопов, блиндажи, огневые точки...»
Но сейчас все это закрывала сплошная облачность, и разведчика больше интересовало то, что творилось в самом низу – на дне ущелья. Посему, оставив в покое склоны, он принялся рассматривать грунтовую дорогу, проложенную по левую сторону реки.
* * *
– Сто двадцать второй – Семьсот первому.
– Сто двадцать второй, Семьсот первый на связи. Передай «Соколу»: наблюдаю пешую группу численностью около полусотни человек с легким стрелковым вооружением. Двигаются по грунтовке от кишлака Тавах в сторону «ворот». Как понял?
– Семьсот первый, вас понял: группа численностью до полусотни человек с легким вооружением двигается от кишлака Тавах в сторону ворот.
– Все верно. Продолжаю задание...
В самом кишлаке Тавах Воронов также заметил некоторое оживление.
Во-первых, на грунтовке, пересекавшей кишлак и, по сути, являвшейся его единственной улицей, стояли несколько подозрительных автомобилей: грузовик, наш потрепанный «уазик» без брезентовой крыши и пара пикапов. Для нищих афганских селений такое скопление техники всегда было чем-то необычным. Возле машин стояли полтора десятка мужчин, почти каждый держал в руках автомат или винтовку.
Во-вторых, в узеньких переулках и дворах тоже наблюдалось необъяснимое движение. Словно весь сельский люд одновременно вышел из домов.
Об этом наблюдении Воронов также передал через ретранслятор Соколу.
Ну а потом настала пора принимать решение: либо прекращать задание, нырять в облака и возвращаться на базу, либо долететь до Руха, развернуться и пройти над ущельем еще раз.
На раздумье у генерала ушла секунда. Он сам принимал участие в разработке плана операции и прекрасно знал, что наступление наших и правительственных войск докатится до более глубоких районов ущелья. А значит, неплохо было бы иметь информацию и о том, что происходит дальше к северо-востоку.
Зацепив нижний край облака и немного подвернув к северу, самолет помчался к следующему горному селению...
* * *
Между двумя населенными пунктами пилот самолета-разведчика обнаружил еще один вооруженный отряд, двигавшийся в том же юго-западном направлении. Его численность, по оценкам Андрея, достигала сотни моджахедов. И снова в эфир полетел доклад о передислокации противника...
И вот впереди показалась широкая долина сочно-зеленого цвета. Вся она состояла из переплетения обработанных полей и крестьянских жилищ. Посередине долины, разрезая ее вдоль, бежала светло-желтая нитка грунтовки. Каждая группа домишек являлась самостоятельным селением и имела собственное название. Однако на всех подробных картах 40-й армии данный оазис, расположенный среди безжизненных гор, обозначался единым названием – Руха.
И здесь дорога была заполнена разрозненными отрядами пеших моджахедов, идущих на юго-запад. Среди них Воронов заметил и несколько десятков мулов, нагруженных непонятными длинными свертками.
«Что это они перевозят?» – прижавшись к правому склону, летчик заложил левый крен.
Взгляд во время разворота метался от высотомера к командно-пилотажному прибору, от указателя скорости к нижней границе облаков, от пыльной грунтовки к навигационно-плановому прибору. Вначале он хотел, дойдя до Руха, сразу уйти в облака. Заметив мулов, решил рассмотреть их груз на вираже и только после этого закончить задание.
«Вывод, – вывел Андрей самолет из виража. Затем выпустил несколько ложных тепловых целей и потянул ручку на себя: – Теперь вверх и домой...»
Судя по форме «свертков», это были безоткатные орудия китайского, пакистанского или американского производства. Довольно эффективные штуковины для поражения бронетехники, огневых точек и живой силы. Размести такие на склонах, и по дну ущелья не пройдет ни один танк, ни один бэтээр, ни одно подразделение пехоты.
– Сто двадцать второй, ответь Семьсот первому, – позвал Воронов.
– Сто двадцать второй на связи, – мгновенно ответил командир Ан-26.
– Передай: в долине кишлака Руха наблюдаю двигающиеся на юго-запад пешие отряды численностью до полутора сотен бойцов. В том же направлении моджахеды гонят двадцать пять – тридцать мулов с замаскированными безоткатными орудиями и боеприпасами для них.
– Вас понял, Семьсот первый. Передаю...
Конец фразы Андрей не расслышал, так как слева и снизу послышался громкий хлопок. Самолет дернулся, расположенные в верхней части приборной панели сигнальные табло дружно заморгали красными огоньками.
Пуска ракеты с инфракрасной головкой самонаведения Воронов не видел. Да, признаться, и не ожидал.
Имея за плечами богатейший опыт полетов над горным Афганистаном, он хорошо знал, что от момента обнаружения цели до пуска ракеты расчету ПЗРК требуется некоторое время. Когда самолет-разведчик прошел сквозь ворота ущелья, дозоры наверняка доложили о нем постам душманской ПВО, но те попросту не успели подготовиться и встретить его залпами. Именно поэтому Воронову не хотелось возвращаться тем же маршрутом для повторного осмотра ущелья. Там его наверняка уже ждали, и пришлось бы продираться сквозь шквал огня. Его замысел состоял в другом: пролет над ущельем до Руха и моментальный уход в облака.
Не получилось. Один из расчетов успел привести в готовность свой переносной комплекс, прицелиться и выпустить ракету по цели.
Взрыв боевой части произошел под левым двигателем в тот момент, когда «грач», находясь в облачности, набирал высоту.
Матюгнувшись, Андрей посмотрел на приборы, оценивая возможность дальнейшей работы левого двигателя. Мало ли, вдруг осколки не повредили важнейшие узлы и магистрали.
Увы, чуда не случилось. Обороты падали, давление масла резко снизилось, сработала сигнализация пожара.
Воронов перекрыл подачу топлива в искалеченный двигатель, включил первую очередь противопожарной системы и одновременно выровнял самолет, дабы не лишиться и без того небольшой скорости.
Даже невзирая на относительно прохладную для Афганистана погоду, выведенный на взлетный режим правый двигатель тянул только горизонтальный полет. Стоило Андрею потянуть ручку на себя, как стрелка указателя скорости начинала ползти по шкале в сторону нуля.
Оценив создавшееся положение, генерал глянул на карту, подвернул в сторону наименее высокого рельефа и сокрушенно покачал головой...
Долина с селением Руха была зажата в ущелье на высоте тысяча девятьсот – тысяча девятьсот шестьдесят метров над уровнем моря. Соответственно, штурмовик выдерживал высоту на пятьдесят-семьдесят метров больше. Закончив задание, он устремился вверх и успел достичь двух тысяч трехсот метров, где его и настигла ракета. Окружавшие долину горные хребты были гораздо выше – некоторые из них дотягивались до трех тысяч метров. Так что продолжать полет по приборам было бессмысленно, а снижаться вслепую, в надежде отыскать ущелье, чтобы пройти по нему до долины, – смертельно опасно.
– Сто двадцать второй, ответь Семьсот первому, – позвал Воронов.
– Сто двадцать второй на связи.
– Передай на базу: при завершении задания поймал в левый двигатель ракету. Высота – две триста. Прошел от Руха курсом двести двадцать градусов полторы минуты. Принял решение катапультироваться. Как понял?
– Вас понял, – встревоженным голосом ответил командир Ан-26. – Передаю...
Глава четвертая
ДРА, Кабул
Через несколько минут после того, как оперативному дежурному по штабу ВВС 40-й армии поступило сообщение о ракетной атаке над Панджшерским ущельем, Филатов собрал в кабинете заместителей и поставил задачу начать поисково-спасательную операцию.
Все вокруг пришло в движение. Оперативный отдел быстро готовил карты нужного района. Начальник штаба приказал поднять в воздух три пары вертолетов, а также подготовить к отправке в предполагаемый район падения самолета две поисковые группы.
Да, к сожалению, на войне частенько происходят трагичные случайности. С одной стороны, люди к ним привыкают. С другой – в такие неординарные моменты мобилизуют все свои возможности и начинают соображать и действовать быстрее. Вот и на сей раз работа по организации поисково-спасательной операции была выполнена молниеносно.
Когда начальник штаба ВВС доложил Филатову, что операция начата, в дверь кабинета командующего заглянул член военного совета генерал-майор Чесноков.
– Вы позволите? – спросил он скорее для порядка и, не дожидаясь разрешения, вошел. За ним бесшумной тенью проскользнул парторг Соболенко.
Филатов кивнул Афанасьеву:
– Благодарю за оперативность. Держите меня в курсе.
– Понял, Леонид Егорович. Разрешите идти?
– Да, конечно.
Начштаба вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.
Командующий устало посмотрел на политработников:
– У вас какое-то срочное дело?
– Срочнее не может быть, – отчеканил Чесноков.
– Что ж, слушаю вас, – потянулся он за графином с водой.
– У нас, Леонид Егорович, есть все основания подозревать, что генерал Воронов ввел всех нас в заблуждение.
Не понимая, о чем речь, командующий нахмурил брови и плеснул в стакан воды:
– Это каким же образом?
– Довольно простым. Я не исключаю того, что к данному часу, – ЧВС демонстративно поглядел на циферблат наручных часов, – он заходит на посадку на одном из пакистанских аэродромов.
Едва не поперхнувшись водой, Филатов поднял изумленный взгляд.
– Вообще-то для таких серьезных обвинений неплохо бы иметь столь же серьезные основания, – сказал он.
– У нас имеются основания полагать, что моральный облик генерала Воронова находится, мягко говоря, не на высоте, – переглянулся с парторгом член военного совета. И ободряюще кивнул: – Рассказывайте, подполковник...
* * *
Чесноков был старше Воронова на добрый десяток лет, да и знали они друг друга давненько. Знакомство состоялось в том самом далеком сибирском гарнизоне, куда Андрей попал по распределению после окончания Сызранского училища. Тогда майор Чесноков служил в том же вертолетном полку на должности парторга. Вид он всегда имел респектабельный: чистенький мундирчик, всегда выбритое лицо, ровно подстриженные тонкие усики, речь грамотная, говор то ли донской, то ли восточно-украинский.
В какой-то момент молодой лейтенант ощутил повышенное внимание к себе со стороны прожженного партработника. Завидев Воронова на гарнизонной улочке, тот едва ли не вприпрыжку бежал навстречу, широко улыбался, первым тянул руку, горячо приветствовал, с искренним (как поначалу казалось) интересом расспрашивал о ходе летной подготовки, о живших в Поволжье родителях, о семье...
Так продолжалось ровно до тех пор, пока не прошло партийное собрание, на котором Андрея Воронова приняли кандидатом в члены КПСС. После этого Чеснокова будто подменили: руки больше не подавал, о полетах и родителях не расспрашивал и вообще перестал замечать.
Тут-то до лейтенанта и дошло: выискивая среди недавно прибывших в полк офицеров наиболее толковых и дисциплинированных молодых людей, парторг элементарно выполнял спущенный сверху план по принятию в партию новых членов. Поняв, что его использовали, Воронов возненавидел Чеснокова. В те годы он наивно верил в неизбежную победу мировой революции, в кристальную честность каждого коммуниста, в справедливую власть и прочие постулаты. Тем отвратительнее ему казалось поведение парторга. И однажды он, не стерпев, высказал все, что о нем думал. В результате на долгие годы нажил себе серьезного врага.
Чесноков никогда не был отличником в школе, не читал старину Хемингуэя, а руководя партийно-политической работой в соединении, всегда пользовался присланными сверху методичками. Ни шага в сторону, ни грамма фантазии. То есть профессионал из него был так себе, если данное занятие вообще можно было бы посчитать за профессию.
Тем не менее усидчивости, упорства, карьеризма и подхалимства в его характере хватало. Год за годом, должность за должностью... Так понемногу и рос, ездил на какие-то курсы и даже окончил военно-политическую академию. Когда Воронова перевели в другой гарнизон командовать эскадрильей, Чесноков прибыл туда же на должность заместителя командира полка по политической части. Их пути снова пересеклись, и при каждом удобном случае замполит старательно подстраивал молодому комэску неприятности.
* * *
Рассказывая о недавно произошедшей в кабинете командира отдельного вертолетного полка пьянке, в которой приняли участие генерал Воронов, полковник Максимов и молодая девица по имени Жанна, подполковник Соболенко вложил в пылкую речь все имеющиеся у него в запасе восклицания и междометия. Красочно и с удивительными подробностями он описал свое удивление и возмущение, когда завернул к Максимову по важному делу, а застал в его кабинете «безудержное употребление крепкого алкоголя» и едва ли не оргию с развратной девицей.
Слушая подчиненных, командующий авиацией с каждой минутой мрачнел.
Наконец его терпение лопнуло.
– Ну вот что! – хлопнул он ладонью по столешнице. – Никаких скороспелых выводов до окончания поисково-спасательной операции не делать! Никаких слухов не распускать! Ясно?!
Опешив, ЧВС с парторгом поднялись и вытянулись по струнке. Филатов слыл человеком спокойным, выдержанным. Но как известно, терпение таких людей лучше не испытывать и не доводить. Как говорится, чем труднее воспламеняется порох, тем быстрее и ярче он сгорает.
– А теперь идите и занимайтесь своими прямыми обязанностями, – закончил Филатов.
* * *
Покинув кабинет командующего армией, член военного совета и парторг направились по коридору к выходу из штаба.
У двери, завидев генерала, застыл по стойке «смирно» один из дежурных по штабу – молоденький сержант с автоматом.
– Послушай, – резко остановившись, повернулся к парторгу Чесноков, – а ведь командующий прав.
– В чем? – не понял Соболенко.
– В том, что мы должны заниматься прямыми обязанностями. Пошли...
Член военного совета решительно вернулся в основной коридор, но на этот раз повернул не в левое крыло, где располагался кабинет командующего, а шагнул вправо.
– Видишь ли... – говорил он на ходу, – если мы с тобой заподозрили человека в измене, то должны с предельной четкостью донести свою точку зрения до командования. Согласен?
Соболенко никогда не спорил с начальством.
– Так точно, товарищ генерал, – подобострастно закивал он и промокнул платком вспотевший двойной подбородок. – Но что делать, если у командования свой взгляд на объект нашего подозрения?
– В этом случае, Соболенко, надо сразу обращаться в особый отдел. Там обязаны прислушаться к нашему мнению...
Глава пятая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
Много чего Воронов испытал за долгую службу в военной авиации, а вот катапультироваться до сего дня не приходилось. Да и какое катапультирование, если львиную долю налета он имел на вертолетах?
В теории данный процесс был известен ему до последних мелочей, но теория всегда остается набором сухих строчек инструкций и монотонных наставлений бывалых преподавателей. Вся эта скукота, как правило, порождает в голове сумбур, недоверие и провокационные мыслишки вроде «со мной этого никогда не случится, а если и не повезет, то все пройдет гладенько». Когда же наступает необходимость испытать это «удовольствие», реальные ощущения сразу расставляют все по местам.
Вот оно. Произошло. И черт его знает, что там будет дальше.
После принятия решения катапультироваться Андрей убрал с педалей ноги, сгруппировался и рванул вверх два красных поручня.
С этого момента все делала автоматика.
Отстрелился фонарь кабины; тут же за спинкой кресла щелкнули небольшие пиромеханизмы плечевого и поясного притяга летчика, обеспечив правильную исходную позу, голени захватили и приподняли фиксаторы ног. Еще один пиропатрон бабахнул на защитном шлеме летчика, принудительно опустив на его лицо защитное темное стекло. В завершение этой дружной какофонии снизу сработала первая ступень энергодатчика КСМ, и кресло двинулось по направляющим рельсам вверх...
Через секунду под сиденье кресла будто пнули чем-то большим и массивным – оно резко ускорилось, а оставшийся без пилота самолет пошел вниз.
Тотчас снова затараторили пиропатроны. Один отстрелил заголовник, расчищая путь спасательному парашюту. Второй перерубил резаками притяги пояса, плеч и ног, освободив пилота от крепких объятий кресла.
И тут началось. Тяжелое кресло под действием отдачи отстрела заголовника ухнуло к земле, а наполнявшийся купол парашюта подхватил Воронова и, как ему показалось, унес куда-то ввысь.
На самом деле движения вверх не последовало. Андрей покачивался под раскрывшимся куполом, гул двигателя осиротевшего самолета отдалялся, покуда не раздался громкий хлопок – машина врезалась в один из склонов и взорвалась.
Воронов осмотрелся.
Купол наполнился правильно, без перехлестов, стропы были целы, подвесная система в порядке, снизу на длинном фале болтался ранец с аварийным запасом.
От серии разрывов пиропатронов в ушах звенело, а поясница немного ныла от перенесенной перегрузки. Но более всего поражали тишина, наступившая после оставления самолета, и ощущение, что ничего не происходит. Андрей находился в толще облаков, со всех сторон его обволакивала белая матовая мгла, по которой невозможно было определить, движется он куда-нибудь или завис на одном месте.
Через несколько секунд, когда внизу сквозь липкое марево проявилось продолговатое темное пятно, это ощущение исчезло. Пятно плавно увеличивалось в размерах и становилось четче. Наконец оно превратилось в вершину длинного хребта с еле заметной неровной тропинкой на лысом каменистом склоне.
Вскоре Воронов почувствовал нараставшее беспокойство и стал осматривать открывавшийся все дальше и дальше рельеф. Внизу простиралась чужая территория – на многие километры вокруг не было ни одного советского блокпоста, ни одного гарнизона, ни одной укрепленной высотки. Только хребты, склоны и ущелья, подконтрольные боевикам Ахмада Шаха Масуда. Пока Андрей спускался сквозь непроглядную облачность, сохранялась уверенность в том, что его никто не видит, теперь же он висел под куполом парашюта абсолютно беззащитный.
Возможно, в эту минуту за ним следили моджахеды и обсуждали план захвата в плен...
Приземление произошло на относительно пологий склон, метрах в сорока от края уступа, за которым зиял обрыв. Ткнувшись ступнями в каменистый грунт, Воронов намеренно повалился на бок и принялся подтаскивать нижние стропы, чтоб ветер не стащил его к краю. То, что было под обрывом, пропастью назвать было сложно, тем не менее свалиться туда и кувыркаться по камням не хотелось.
«Вот и закончился мой разведывательный полет», – невесело подумал Андрей, оглядываясь по сторонам.
Вокруг не было ни души, но время терять не следовало.
Приземление прошло удачно: руки и ноги целы, позвоночник после перегрузок катапультирования пришел в норму.
Первым делом Воронов освободился от подвесной системы, подобрал НАЗ, проверил аварийный маяк «Комар-2МП» – тот исправно подавал сигнал SOS. Собирая в охапку парашютный купол, он вдруг вспомнил о кресле: «Черт... Купол я спрячу, а как же кресло? Надо бы повнимательнее осмотреть склон – оно должно быть где-то рядом. Иначе духи быстро определят место приземления и сядут мне на хвост».
Утрамбовав парашют в приямке, он извлек из маяка радиостанцию Р-855, источник питания и соединительный кабель. Все остальное он приложил к парашюту и скрыл под слоем пыли и мелких камней.
Кресло, к счастью, долго искать не пришлось: Андрей заметил его на самом краю обрыва. Осторожно подобравшись, он дважды подтолкнул его ногой к краю и сбросил вниз.
«Теперь нужно найти укромное местечко, где можно спокойно дождаться вертолетов поисково-спасательной службы», – решил он, направляясь к видневшимся вдали каменным нагромождениям.
Добравшись до первых валунов, Воронов намеревался приступить к поискам, но внезапно ему показалось, будто внизу урчит двигатель автомобиля. Он спрятался за ближайший камень и, осторожно выглядывая, принялся изучать низину...
Внизу, насколько хватало видимости, тянулось ущелье, по дну которого протекал ручей, рядом петляла грунтовая дорога. Узкая и скромная – совсем не такая, как в Панджшерском ущелье. Тем не менее кто-то ею пользовался.
В данный момент внизу никого не было. Да и вряд ли он услышал бы звук работающего двигателя – расстояние не позволило бы.
«Показалось», – выдохнул Андрей и для начала решил разобраться с НАЗом. АПС являлся неплохим пистолетом, но таскаться по чужим горам только с ним было небезопасно.
За последние пару лет содержимое носимого аварийного запаса претерпело серьезные изменения. Причиной тому стал автомат АКС-74У и боезапас к нему. Понеся серьезные потери в результате атак ракетами ПЗРК, советское командование убедилось в том, что индивидуальное вооружение летчиков крайне слабое. Вначале в комплекте у каждого имелся пистолет ПМ, но его, как правило, не хватало и на пятиминутный бой на земле после катапультирования. В какой-то момент среди летного состава даже родилась мрачная шутка, дескать, «макаров» выдается с единственной целью – своевременно застрелиться.
После замены ПМ на АПС у летчиков появился шанс поражать цели на дистанции до ста метров. Но разве этого достаточно для ведения полноценного боя? Поисково-спасательные вертолеты не могли прибыть на помощь мгновенно, и летчикам требовалось продержаться минут тридцать‒сорок. Старичка «стечкина» на такой срок тоже не хватало.
И вот наконец из Москвы пришло долгожданное распоряжение укомплектовать НАЗы укороченным «калашом». Причем размеры носимого запаса должны были остаться неизменными.
С автоматом, конечно, летать на боевые задания стало поспокойнее. Даже невзирая на тот факт, что из-за АКС-74У НАЗ лишился нескольких весьма важных составляющих, экипажи самолетов и вертолетов нововведение поддержали.
Расстегнув молнию плоской сумки из непромокаемой ткани, Воронов откинул крышку и первым делом вытащил автомат с четырьмя магазинами. Пристегнул один, отрегулировал длину ремешка и повесил оружие на правое плечо. Прежде чем застегнуть молнию сумки, генерал посмотрел на часы.
С момента приземления прошло двадцать минут. Аварийная радиостанция продолжала непрерывно посылать в эфир сигнал бедствия, который можно было запеленговать и с относительной точностью определить место нахождения Андрея.
Однако поисково-спасательных групп все не было...
После распоряжения командования о вооружении летчиков автоматами НАЗы потяжелели, а из четырех видов содержимого не пострадали лишь «Средства сигнализации и связи» с «Аварийной медицинской аптечкой». Зато «Аварийный запас пищи и воды» с «Лагерным снаряжением» уменьшились по объему втрое.
Самое необходимое Воронов решил сразу разложить по карманам комбинезона и разгрузки. Радиостанция уже находилась в верхнем нагрудном кармане, к ней же он добавил электрический фонарик. В один из боковых карманов запихал сигнальный патрон ПСНД и сигнальное зеркало.
Медицинскую аптечку, консервы, галеты, шоколад, кофе, чай и сахар Андрей оставил в сумке, а единственный полуторалитровый бачок с водой прикрепил к брючному ремню.
Из так называемого «Лагерного снаряжения» в НАЗе имелись только компас, нож-пила, ветроустойчивые спички, сухое горючее и специальный консервный нож. Все это также осталось в плоской сумке. Воронов закрыл ее на молнию, с помощью ремня повесил на левое плечо, поднялся и начал осматриваться по сторонам...
Осторожность была не напрасной. Левее и ниже по склону острое зрение уловило незаметное движение.
Летчик замер.
«Банда! Вот же «повезло»... – сразу определил он характер нежелательной встречи. – Что делать? Оставаться на месте или, распластавшись, ужом ползти в сторону?»
Ниже метров на сто пятьдесят в северо-восточном направлении двигались шестеро мужчин. Первый нес на плече карабин, другие были вооружены «калашами», и лишь замыкающий тащил длинную устаревшую винтовку «Бур».
Воронов не сводил с них глаз. Судя по поведению, моджахеды никого не искали, а спешили в какое-то определенное место. Шли уверенно, не особо глазея по сторонам.
– Это нам на руку, – прошептал летчик. – И направление в самый раз.
Дождавшись, когда небольшой отряд отдалится на приличную дистанцию, он поднялся и, выбрав противоположный курс, отправился искать укромное место, где предстояло дождаться поисково-спасательную группу.
Глава шестая
ДРА, Кабул
В могучем здании, стоящем на холме, известном как дворец Амина, находился штаб 40-й армии. Здесь было суетно и напряженно. Все-таки не каждый день над подконтрольной противнику территорией сбивали генерала в должности заместителя командующего армией.
Впрочем, беспокоились по данному поводу не только офицеры штаба ВВС. Помимо регулярных докладов из штаба ВВС сам командарм несколько раз навещал Филатова и интересовался ходом поисково-спасательной операции.
Все занимались делом. Оперативный отдел в кратчайший срок подготовил карты обширного района, в котором Воронов выполнял поставленную задачу. Три пары боевых вертолетов выполнили по одному вылету в сторону Панджшерского ущелья и произвели разведку нескольких протяженных хребтов. Также по приказу генерала Филатова срочно формировались и готовились к отправке две поисковые группы, состоящие из опытных десантников.
В разгар работы в кабинет командующего армией постучали.
– Да! – не отрываясь от телефона, гаркнул генерал.
Дверь приоткрылась. В щель робко просунулась голова начальника особого отдела.
– Разрешите?
Филатов жестом пригласил его войти.
Особистом ВВС армии служил хмурый неулыбчивый товарищ изможденного вида по фамилии Стрижов. Он имел звание полковника, но на военного совершенно не походил, так как был мелкого роста, бледнокожий и начисто лишенный мышечной массы. В дни редкой непогоды, когда поднимался сильный ветер, народ даже переживал, что его может унести в далекую волшебную страну.
– Товарищ командующий, мне поступил сигнал, и я обязан отреагировать, – пристроив на столе большую кожаную папку, начал Стрижов, когда хозяин кабинета закончил телефонный разговор и положил трубку на аппарат.
– Какой еще сигнал? – недовольно буркнул Филатов.
Сегодня его слишком часто отвлекали от важнейших дел, а он этого не любил.
– О возможном бегстве в Пакистан генерала Воронова.
– И ты туда же. Вы что, сговорились?..
Рука командующего потянулась к пачке «Столичных». Рано утром он достал ее из кармана брюк запечатанной, а к полудню от содержимого не осталось и половины.
– Я не могу оставить без внимания рапорт.
– И как же ты намерен поступить?
– Составлю подробное донесение и отправлю его в Москву, – проговорил Стрижов противным скрипучим голосом.
В этот момент запищал селектор. Вызывал начальник штаба.
– Слушаю, – вдавил клавишу Филатов.
– Леонид Егорович, у меня хорошая новость! – прокричал Афанасьев.
– Докладывай!
– Пятнадцать минут назад засекли сигнал аварийной радиостанции.
– Да ты что?! Так-так... Ну и? Район? В каком районе?
– По предварительным расчетам, катапультирование Воронова произошло в десяти‒двенадцати километрах юго-западнее долины Руха. В данный момент специалисты работают над более точными данными.
Командующий откинулся на спинку стула и с облегчением выдохнул. Тут же вспомнив о начальнике особого отдела, оживился и перешел в наступление:
– Чем потакать глупым подозрениям, занялись бы лучше делом, товарищ Стрижов! Вон в 115-м гвардейском истребительном авиаполку два ящика со снарядами бесследно исчезли. Испарились подобно утреннему туману! А ты до сих пор не доложил о ходе расследования.
– Расследование находится в стадии сбора информации...
– Сколько еще будет длиться твоя стадия?
– Дней семь-восемь.
– Семь-восемь... – скривившись, повторил генерал-лейтенант. – А ты уверен, что за это время не свиснут другие боеприпасы?
Поняв, что дальнейшего разговора не получится, полковник Стрижов поднялся:
– Разрешите идти?
– Иди. И передай этим двум деятелям, чтоб на глаза мне в ближайшие сутки не попадались. Ясно?
– Так точно.
Осторожно прикрыв за собой дверь, Стрижов исчез в коридоре.
* * *
Сразу после обеда Филатов вновь созвал в кабинете совещание. Как и утром, основным вопросом на повестке дня были поиск и спасение генерала Воронова.
– В ночных условиях, товарищ командующий, вертолеты в горах высадить десант не смогут, – опровергал нелепое предложение кого-то из присутствующих приглашенный на совещание полковник Максимов. – Даже днем операция по высадке десанта при минимуме погоды потребует тщательной подготовки.
Филатов всю жизнь летал на самолетах, а в предстоящей спасательной операции первую скрипку должны были сыграть вертолеты. Потому он пригласил Максимова как одного из опытнейших вертолетчиков.
– Высаживать вам не придется, – парировал Филатов. – Забрасывать спасателей будем по земле – сначала на бэтээрах, потом пешочком. Так что от ваших ребят потребуется поддержка с воздуха и, возможно, помощь при эвакуации.
– С этой задачей мы справимся, – уверенно сказал Максимов. И предложил свой вариант: – Товарищ командующий, пока остался запас светлого времени, разрешите слетать тремя бортами за Вороновым? Я на «восьмерке», за мной пара прикрытия на Ми-24. Вся операция займет час или чуть больше.
– А как ты его там найдешь? – генерал недовольно глянул на полковника.
– Генерал Воронов – опытный летчик. Услышит нас – подсветит ракетой. Останется только подсесть одним колесом, забрать и нырнуть в облака.
Подумав, Филатов решительно мотнул головой:
– Запрещаю. Сейчас к месту катапультирования Воронова наверняка стягиваются банды со всего ущелья. Сами знаете, какие награды обещает руководство афганских моджахедов за пленение наших летчиков. Так что не будем рисковать жизнями других экипажей. А то вместо одного сбитого придется вытаскивать десятерых.
Зная, что с Филатовым спорить бесполезно, Максимов огорченно вздохнул:
– Ясно, товарищ командующий. В таком случае сделаем все, что в наших силах, по огневой поддержке и эвакуации.
– Вот это правильно. Садитесь. У кого еще есть что сказать по делу?
– Разрешите? – поднял руку начальник разведки.
– Давай.
Поднявшись, полковник Царев приступил к докладу:
– Только что поступили свежие данные от начальника разведки армии. Вчера на Баграмскую военную базу вернулась группа разведбата во главе с опытным разведчиком капитаном Фроловым. Отдохнуть, конечно, не успели, но для выполнения поисково-спасательной операции выдвинуться в горные районы готовы.
– Это хорошо. Еще в том районе имеются наши подразделения?
– Так точно. В пятнадцати километрах к востоку от предполагаемой точки катапультирования проводит реализацию разведданных группа из разведроты 181-го мотострелкового полка. Командует группой еще один опытный разведчик – капитан Воротин.
– Воротин, Воротин... – наморщил лоб командующий. Затем по губам скользнула усмешка: – Это не тот ли лихой молодец, получивший от командующего армией взыскание за трехэтажную матерщину?
– Тот самый, – сдержав улыбку, кивнул Царев.
– На вид надежный парень. Значит, это ему будет поставлена задача по спасательной операции?
– Так точно. Плановый доклад Воротина в двадцать один ноль-ноль, но в экстренных случаях предусмотрена связь с группой на запасном канале. В данный момент, – разведчик посмотрел на часы, – с его группой связывается штаб армии.
– Тоже неплохо. Еще кто-нибудь есть поблизости?
– Имеется также блокпост на перекрестке двух дорог.
– Это в двенадцати километрах от юго-западных ворот в ущелье?
– Так точно. Но гарнизон блокпоста небольшой, командиром эту неделю дежурит молодой лейтенант. Так что надежд на данный вариант маловато, но для поисковой операции мобилизуем все возможные силы.
Филатов на минуту задумался. В кабинете установилась абсолютная тишина, разбавляемая только монотонным гулом двух оконных кондиционеров.
– Начальник штаба, – повернулся генерал-лейтенант к Афанасьеву, – что успели сделать по подготовке спасательных групп?
Тот четко ответил:
– По данным коллег из штаба армии, в процессе подготовки находятся две разведгруппы из состава 177-го мотострелкового полка. Состав обеих групп одинаков: опытный командир взвода с тремя отделениями разведчиков плюс саперы, минометчики и фельдшер.
– И когда они наметили выход?
– Выезд запланирован за полтора часа до захода солнца. За это время бэтээры должны добраться до предгорных районов, где и произойдет высадка. Далее, как вы выразились, пешочком. Одна беда, опыта у разведки этого полка маловато.
Казалось бы, доклад начальника штаба должен был если не порадовать, то хотя бы удовлетворить командующего ВВС. Обратившись к командующему армии, он просил оказать помощь в организации наземной поисково-спасательной операции. Просьба выполнена в точности: группы спасения готовятся, план операции проработан, старт с маршрутом движения грамотно распланированы. Но Филатов почему-то молчал, мрачно уставившись в столешницу и покусывая губы. Что-то его явно не устраивало.
Афанасьев неуверенно предложил:
– Штаб армии предложил еще один вариант – резервный.
– Говори, – без энтузиазма кивнул Филатов.
– Согласно этому варианту предлагается поднять по тревоге разведывательный батальон из Кабула. Но на его марш-бросок тоже уйдет время.
Окончательно очнувшись от невеселых мыслей, командующий решительно мотнул головой и проговорил:
– Вы правы в одном, полковник: на переброску всех названных групп и отрядов требуется время. А у нас его попросту нет. Во-первых, нашего Воронова ищут моджахеды, и у него имеется реальный шанс попасть к ним в лапы. Во-вторых, ему предстоит провести ближайшую ночь высоко в горах. А это, знаете ли, еще надо пережить.
Судя по мрачным лицам, подчиненные разделяли мнение Филатова.
– В таком случае слушайте мой приказ, – сказал он, обращаясь к начальнику штаба и начальнику разведки. – Немедленно свяжитесь с начальником штаба армии и попросите задействовать в поисках группы Фролова и Воротина. Первый – в Баграме, второй вообще рядом с районом катапультирования генерала Воронова. А две поисково-спасательные группы пусть готовятся и отбывают по намеченному ранее плану. Если получится найти – а я в это верю, – прикроют Воротина, окажут огневую поддержку и прихватят с собой.
– А что ему сказать по поводу гарнизона блокпоста, товарищ командующий?
– На его усмотрение. По мне, так пользы от отделения во главе с лейтенантом никакой. Ну а вы, – Филатов посмотрел на Максимова, – теперь вы, полковник. Не теряя времени, отберите несколько наиболее опытных экипажей. Три, а лучше четыре пары вертолетов должны быть в постоянной готовности на ближайшем к Панджшеру аэродроме. Ясно?
– Так точно, товарищ командующий.
– Совещание закончено. Все по рабочим местам.
Глава седьмая
ДРА, район в пятнадцати километрах к востоку от предполагаемой точки катапультирования генерала Воронова
Разведгруппа отдыхала на горке. Медленно тек ленивый разговор ни о чем.
– Недавно попалась занятная статейка... – сонно прошептал старлей Сашка.
– О чем? – минуты через две так же лениво поинтересовался Станислав Воротин.
Со стороны могло показаться, будто он спит, надвинув на лицо выцветшую панаму. Лишь шевелящаяся тонкая травинка, зажатая в зубах, говорила о том, что Стас бодрствует.
– О родственных связях, – пояснил Александр Еремин. – Представляешь, оказывается, за всю историю человечества каждые четыре брака из пяти заключались между родственниками.
– Между братьями и сестрами?
– Ну да, между двоюродными и троюродными.
Стас презрительно хмыкнул:
– Либо это полная лажа, либо автор статьи – англичанин. Впрочем, это одно и то же.
– Вот во всем у вас, интеллектуалов, либо евреи, либо англичане виноваты. Ты так считаешь? Но журнал, в котором она опубликована, вполне серьезный и авторитетный – «Наука и жизнь».
– Саша, люди несколько тысячелетий заключали браки безо всяких церквей, ЗАГСов и прочих бюрократических наростов на теле общества.
Подумав, молодой старлей согласился:
– Пожалуй, ты прав. Только одного не пойму: с какого боку тут англичане?
– С такого. Ты разве не в курсе, что именно они придумали «гениальную» схему сохранения семейного капитала?
– Нет. Расскажи.
– Да чего там рассказывать? Механизм прост, как у швейной машинки «Зингер». Чтоб капитал не упорхнул из семьи, нужно женить сына на кузине.
– Хм, неплохая идея, – оценил командир взвода.
На что ротный деликатно возразил:
– Идея отличная. Только от результата блевать тянет.
– Почему?
– Потому что, используя данную схему несколько веков подряд, британская аристократия начала вырождаться. Вероятно, поэтому они впоследствии широко открыли двери для эмиграции из колоний.
– Может быть, им для улучшения породы забрать отсюда еще тысяч сто духов?
– Хорошо бы...
Пока Воротин жевал тонкий стебелек травы, гоняя его из одного уголка рта в другой, Сашка Еремин анализировал услышанную информацию. Потом его мысли вяло потекли в другую сторону...
Внезапно о чем-то вспомнив, он оживился и спросил:
– Стас, а правду говорят, что ты нарвался на взыскание от самого командующего?
Стас повел носом, будто собираясь чихнуть, поправил закрывавшую половину лица панаму и нехотя ответил:
– Правда.
– За что?
– За нецензурные выражения.
Воротин зевнул и блаженно потянулся в стрелково-пулеметном сооружении из массивных булыжников, а коротко и по-простому – в СПСе. Ротный лежал, плотно прижавшись к одной стене, а его друг, старший лейтенант Еремин, бывший командиром первого взвода и фактически являвшийся его заместителем, – к другой. Солнце не по-осеннему нещадно палило, и даже натянутый сверху полог из плащ-палатки не спасал. Скоро наступит настоящая суровая зима, и в горы придут ужасные холода, а пока жара и душно, ни дуновения ветерка. Бойцы группы тоже отдыхали, сосредоточившись в тени построенных душманами СПСов. Повезло: самим ячейки для обороны оборудовать не пришлось, саперы проверили позицию на наличие мин, после чего все сразу устроились на отдых.
Трое дозорных, расположившись на некотором удалении от лагеря, внимательно глазели по сторонам.
– Тебя? За нецензурные выражения? – не веря в услышанное, переспросил старлей.
– Ну меня. А что в этом странного? Кто у нас в десантуре и вообще в армии не ругается матом?
– Все ругаются. Только в твоем исполнении я слышал это крайне редко.
– Я и в самом деле раньше не ругался, – почему-то улыбнулся Воротин, – пока не довелось познакомиться с одной интересной барышней.
– Барышней? А при чем тут барышня? Расскажи, Стас!
Командир роты сунул под спину свернутую куртку и снова улегся на прежнее место.
– Ладно, слушай.
Воротин и впрямь не шибко походил на выпускника Рязанского десантного училища. Нет, внешность у него была самой подходящей: высокий, широкоплечий, мускулистый, кожа смуглая, нос с горбинкой, на лице либо недельная щетина, либо вообще борода. Если на нем была военная форма, то сомнений в его принадлежности к десантуре ни у кого не оставалось. В гражданской одежде он больше походил на спортсмена-борца с Кавказа. Борьбой он увлекался с детства, в училище стал отличным рукопашником, прекрасно плавал, стрелял, «двадцатку» с оружием и тройным боекомплектом пробегал на одном дыхании.
На здоровье Станислав никогда не жаловался, ветрянкой и свинкой в юности не болел. Большинство женщин считали его наружность вполне привлекательной, в особенности на летнем пляже, когда из одежды на нем оставались одни плавки. Скорее всего, так и было. Более всего Воротин не любил зависимость, поэтому, однажды поняв, что основательно подсел на сигареты, заставил себя бросить это дело и с тех пор курил только в крайних случаях. По тем же причинам ровно относился и к алкоголю, однако мог запросто накатить стакан водки после тяжелой и затяжной операции или рюмку-другую за столом с лучшими друзьями.
Тем не менее яркая внешность Воротина была не единственным его достоинством. Если кому-то доводилось познакомиться с ним поближе, то мускулы, да и весь внешний вид понемногу отходили на второй план, уступая место богатому внутреннему миру. В полку Стас слыл интеллектуалом. Любил классические произведения литературы, с удовольствием читал статьи в научных журналах, изучал языки и свободно говорил на английском и испанском, мог дать исчерпывающий ответ по любой технике, состоявшей на вооружении в Советской армии.
Хорошая память, начитанность, широкий круг интересов, приличные манеры и ровный характер неизменно притягивали к Воротину сослуживцев. Общаясь с ним, друзья и товарищи словно прикасались к чему-то возвышенному, прекрасному, недосягаемому. Стас мог запросто процитировать стихи любого известного поэта или высказывание мэтра литературы.
Кстати, о женщинах. Не женат командир разведроты был тоже благодаря неприязни к зависимости. После короткого и незадавшегося супружества он наотрез отказывался повторять ошибку молодости и даже представить себе не мог, что кто-то ежедневно и ежечасно будет контролировать каждый его шаг, каждый поступок и каждую минуту свободного времени.
– До недавнего времени я действительно не пользовался ненормативной лексикой, – начал рассказ Станислав. – А год назад, перед самым Афганом, отправило меня командование на Высшие офицерские курсы «Выстрел» для повышения командирской выучки. Хорошее было времечко! С девяти до восемнадцати часов плотный график занятий, ну а вечер в твоем распоряжении. Хочешь – учи пройденный материал, хочешь – отдыхай. Во время одного из походов по культурным очагам столицы я и познакомился с интересной барышней по имени Александра. Представляешь, оказалась моей землячкой. Красивая, стройная, эффектная, умная, сексуальная...
– Ох ты!.. – не удержался Еремин. – А мне не везет с этим делом. Никак не удается познакомиться с настоящей красавицей. Боюсь я их, что ли?
Воротин негромко засмеялся:
– Не знаю, кому в данном случае больше повезло: мне или тебе.
– А что с ней было не так?
– Все было так, кроме одного: материлась как последний сапожник. С ней здорово было проводить время: сидеть в кафе, ходить на футбол и хоккей, целоваться и много чего еще. Но стоило ей открыть рот, как на меня словно выплескивали ведро помоев. Сашка была из семьи шахтеров в третьем поколении и реально не могла сформулировать ни одного предложения без мата, который служил ей связкой для нормальных слов. А иногда ее выражения, помимо мата, предлогов и союзов вообще не содержали никаких других частей речи.
– Вот это баба! – мечтательно произнес старлей.
– Это точно, – кивнул Воротин. И вдруг хитро улыбнулся: – Ты еще не знаешь самого интересного. Попробуй угадать, какая у нее была профессия?
– Хм... – напряг извилины командир взвода. – Крановщица?
– Нет.
– Кондуктор трамвая?
– Холодно.
– Продавщица мясного отдела?
– Не поверишь, журналистка, – рассмеялся Стас. – Да-да, она работала журналисткой в одной из газет нашего областного города. Видимо, поэтому она так талантливо и понятно заменяла все глаголы, существительные и прилагательные на обозначения женских и мужских половых органов.
– Как же она брала у людей интервью? – удивленно спросил Еремин. – Как общалась с начальством?
– Понятия не имею. Кроме того, у меня родился еще один вопрос: как она умудряется разговаривать со своими родителями?
– И как же?
– Ну жениться на ней я не собирался, поэтому не было нужды ехать в родной город и знакомиться с ее предками. Просто при удобном случае поинтересовался. Оказалось, что в их семье потомственных горняков этакая манера общения идет едва ли не с прадедушек и прабабушек, – вздохнул Станислав и замолчал.
Выждав минуту, молодой командир взвода спросил:
– Что же в итоге? Вы расстались или продолжаете встречаться?
– Конечно, расстались, – пожал плечами командир роты, – я даже в страшных снах не представлял такую мамашу своих будущих детей. Да что там дети, если после двух месяцев плотного общения с ней я сам стал выражаться. Даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости. Переделать, перевоспитать ее было невозможно – не трехлетняя девочка. В общем, ее длительная командировка в Москву закончилась, я привез ее на Павелецкий вокзал, посадил в купейный вагон, чмокнул на прощание в щечку, и наши отношения как-то сами собой умерли...
Воротин намеревался подробнее объяснить причину разрыва, но тут к нему подобрался связист.
– Товарищ командир, срочный вызов по запасному каналу связи, – доложил он отрывистым шепотом.
Станислав быстро поднялся и, пригнувшись, направился к стоявшей в теньке радиостанции.
– «Омега» на связи, – приложив к левому уху наушник, сказал он в микрофон. – После вчерашнего доклада никаких новостей. Рано утром по противоположному склону прошли два пастуха с отарой. Пару часов назад по нижней дороге проехала повозка, груженная строительным камнем. И на этом все.
Абонент переключился на другую тему, и вскоре лицо Станислава помрачнело:
– Ясно, Два ноля второй. Понял вас, понял...
Наконец все вопросы по новой задаче были разрешены. Разговор по радио закончился.
Вернув радисту гарнитуру, Воротин позвал заместителя.
– Слушаю, командир, – отозвался Еремин.
– Нарисовалась срочная вводная, – капитан развернул на коленке карту. Отыскав по координатам предполагаемую точку, очертил вокруг нее площадь: – Полтора часа назад вот в этом районе сбит штурмовик, который пилотировал высокий чин, кто именно, по связи не сказали – режим секретности. Нам приказано немедленно прекратить наблюдение за дорогой, выдвинуться в указанный район, найти летчика и эвакуировать его в предгорье.
– Понятно, – мотнул головой командир взвода.
– Все. Поднимай людей. Выход через десять минут.
Глава восьмая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
Занимаясь поисками подходящего укрытия, Воронов не хотел спускаться далеко вниз. Осторожно осматривая склон, он забирался все выше и выше.
Во-первых, на дне здешних ущелий, вблизи горных рек и ручьев, всегда проходила дорога. Проезжая для автомобилей или нет – дело второе. Главное, что там регулярно появлялись представители местного населения, встречаться с которыми Андрею не хотелось.
Во-вторых, будучи опытным вертолетчиком, он прекрасно знал, где экипажу винтокрылой машины проще подобрать площадку и примостить хотя бы на одно колесо шасси. Конечно же, кратковременную посадку удобнее выполнить на вершине любой возвышенности, чем лепиться в заросшей кустарником и кривыми деревцами низине. Дабы моджахеды не успели приблизиться и помешать эвакуации, ему следовало находиться как можно ближе к месту посадки.
Разумеется, командующий с начштабом могут остановить свой выбор на другом способе спасения. К примеру, прислать одну или несколько разведгрупп. Но это уже детали, а он должен был подготовиться к любым вариантам. Потому и рыскал по склону недалеко от вершины хребта в поисках удобного пристанища...
На исходе второго часа Андрей наткнулся на то, что искал. Среди огромных валунов, метрах в семидесяти от вершины холмов, он вдруг заметил темнеющую нору – то ли пещеру, то ли разлом в скальном грунте.
Вооружившись фонарем, он обследовал укрытие.
Вход в разлом в поперечнике имел треугольную форму. Высота треугольника была небольшой – пришлось нагибаться и идти в неудобной позе. Узкий проход плавно расширялся. Увеличивалась и высота, которая позволила через пять-шесть шагов выпрямиться и поднять голову. Устланный каменными обломками пол пещеры постепенно поднимался, образовывая пару ступеней, потом резко поворачивал вправо.
Заглянув за угол, Воронов надеялся увидеть продолжение хода, однако разочарованно поморщился: в двух метрах в желтоватом фонарном луче виднелся тупик. А под ногами шевелился клубок змей желто-черной окраски. «Крайты», – сразу узнал Андрей род ядовитых тварей из семейства аспидовых.
Следующие десять минут он посвятил борьбе за найденное место, в результате которой змеи спешно покинули пещеру.
Прошел еще час. Воронов несколько раз подходил к выходу из укрытия и прислушивался.
В небе было тихо. Не появилась в районе пещеры и наземная спасательная группа, хотя спрятанная неподалеку радиостанция постоянно посылала в эфир сигналы бедствия.
Погода портилась. Во время поисков укромного места Андрей пару раз попадал под мелкий дождь, срывавшийся из сплошной свинцовой облачности. Правда, в какой-то момент он с удовлетворением отметил, что высота нижнего края облаков приподнялась, оголив вершины ближайших хребтов.
– И это нам на руку, – приговаривал генерал. – Вертушкам будет проще выполнять посадку. Лишь бы поскорее прилетели...
Но вертолеты почему-то задерживались, что очень удивляло генерала. Воронов сумел выполнить полет в данный район на самолете, а для тихоходных «восьмерок» подобные задачи вообще считались рядовыми. Тем более облачность приподнималась, видимость становилась лучше.
Ближе к вечеру температура стала стремительно падать, и Андрей на своей шкуре почувствовал всю «прелесть» быстрой смены погоды в горной части Афганистана.
– Снег? Только этого мне не хватало, – проворчал он, в очередной раз подобравшись к выходу из пещеры.
На горные районы наваливался мощный холодный фронт, с каждым часом пребывания в пещере его ледяное дыхание ощущалось все сильнее и сильнее.
Дополнительной одежды с собой не было, так что о внешнем утеплении речи быть не могло. Поэтому Воронов решил согреться изнутри. Достав из НАЗа таблетку сухого горючего, он собрал из составных частей специальную горелку, чиркнул спичкой...
Чтобы слабых оранжевых всполохов, плясавших по пещерному потолку, не заметили снаружи, он присел на корточки рядом и практически навис над трепыхавшимся огоньком. Затем открыл медицинскую аптечку, вынул из нее содержимое, скрепил корпус с крышкой и в полученную посудину налил из фляги воды.
Выделяемого тепла было маловато, и вода закипала очень долго. Зато когда Андрей размешал в кипятке кофе с сахаром, пещера наполнилась удивительным ароматом.
На ужин под вкусный горячий кофе он решил съесть пару галет и плитку шоколада. Перекусив, почувствовал себя немного лучше.
Когда таблетка сухого горючего полностью выгорела, Андрей снова прогулялся к выходу из пещеры.
Снаружи почти стемнело. Однако даже в остатках дневного света интенсивность снегопада поражала. Воронов провел в Афганистане в общей сложности несколько лет, но такого еще не видел. Да, в афганском высокогорье от трех тысяч метров и выше снежный покров держался по шесть-восемь месяцев. Но сейчас пилот находился на уступе склона, высота которого над уровнем моря не превышала двух тысяч метров. А обрушившийся снежный циклон напоминал зиму в родном Поволжье или на Южном Урале.
Проверив спрятанную в камнях возле входа рацию, Андрей решил вернуться в укрытие, но внезапно остановился. «А если засну? – подумал он. – Нет, так не годится. Нужно обезопасить себя».
Вынув из кармашка разгрузки одну из гранат, он присел возле входа, положил ее в ямку и прижал сверху камнем. После осторожно разогнул усики, вынул чеку и накидал с обеих сторон свежего снега.
Поднявшись, придирчиво осмотрел работу.
Булыжник лежал прямо посередине узкого входа. Любой желающий проверить пещеру обязательно его заденет, и тогда произойдет взрыв. Небольшой мощности гранаты не хватит, чтобы обрушить своды пещеры, а благодаря ответвлению не достанет Андрея осколками.
Вернувшись на обжитое место, Воронов уселся на сумку НАЗа, наглухо застегнул молнию куртки комбинезона и впервые пожалел, что не притащил с собой в пещеру парашют.
Да, подобные погодные аномалии в здешних краях случались крайне редко. И все же случались. Об одном таком происшествии, потрясшем в 1972 году соседний Иран, Воронову рассказали во время первой командировки, когда он наотрез отказывался в осенний период надевать в полет демисезонную куртку.
По нашим меркам зимы в Иране практически не было. Ну разве что в конце января ночью ударит легкий морозец да выпадет немного снега. Днем при ярком южном солнце он тут же таял, оставляя после себя на дорогах лужи и грязь.
Но однажды грянула настоящая беда. В самом начале февраля 1972 года, когда люди уже готовились встретить весну, с неба пошел легкий снежок, принесенный циклоном с Кавказа.
Поначалу местные жители не придали этому значения. Ну припозднились зимние осадки, ну немного задержится весеннее потепление – что с того?
Однако скоро красивый снегопад сменился жуткой метелью, бушевавшей целых шесть дней. Иран всегда считался территорией с засушливым климатом, поэтому ни одна государственная служба не была готова к подобной стихии. В больших городах население с помощью полиции, армейских подразделений и спасателей еще как-то боролось с постоянно нараставшими сугробами, а в мелких селениях люди могли лишь ждать, укрывшись в своих домах.
Через шесть дней метель стихла. В центре Ирана и к северо-западу толщина снежного покрова достигла трех метров. В южных районах снежные барханы высились аж до восьми метров. Многие населенные пункты были полностью отрезаны от внешнего мира.
Результатом разыгравшейся стихии стало полное разрушение более ста селений и гибель четырех тысяч человек. Кто-то погиб при разрушении кровли, кто-то замерз, когда температура воздуха упала до минус двадцати градусов по Цельсию. В двух селениях, Кумар и Каккан, погибли абсолютно все жители.
Узнав об этой трагедии, Воронов пересмотрел свое легкомысленное отношение к форме для полетов в горах Афганистана, но на это разведывательное задание он все-таки полетел без демисезонной куртки, и этому имелись две причины.
Во-первых, в тесной кабине штурмовика в ней не повернуться.
Во-вторых, летая на самолетах, Андрей надевал под куртку летного комбинезона либо тельняшку, либо специальное нательное белье из тонкой шерсти.
Но даже эти меры не помогали – проникающий в пещеру холод начинал сковывать мышцы. Дабы не заснуть, Воронов решил запалить еще одну таблетку сухого топлива, согреть руки, вскипятить очередную порцию воды и заварить чай.
Через пару минут ему удалось со второй спички поджечь топливо.
Подержав над синеватым пламенем руки, он немного согрел их. Теперь можно было с относительной уверенностью заняться чаем.
С величайшей осторожностью, стараясь не пролить ни капли, он наполнил дефицитной водой аптечную емкость и принялся ждать, когда она закипит...
* * *
– Знаешь, пап, наверное, я тоже хочу стать летчиком.
– Решил после школы поступать в летное?
Немного подумав, сын кивнул:
– Кажется, да.
– Если ты употребляешь такие слова, как «наверное» и «кажется», то не стоит.
– Почему?
– Небом, Алексей, нужно заболеть по-настоящему. Так, чтобы слышать не хотелось ни о каких других профессиях. Вот когда ты скажешь: «Все, папа, я решил! Буду летчиком, и точка!» – тогда я поверю в твой окончательный выбор.
Общаясь с сыном во сне, Андрей улыбнулся.
Как он ни боролся с одолевавшей его сонливостью, она все-таки победила: голова упала на грудь, одна рука придерживала лежащий на коленях автомат, другая сползла на каменистый грунт.
Сон победил. Взяли свое усталость, нервное перенапряжение и кислородное голодание. Пещера находилась на высоте чуть более двух тысяч метров над уровнем моря. Для постоянно живущих в горах людей кислорода хватает. А для тех, кто родился и вырос на Среднерусской равнине, долго находиться в таких условиях сложно. Рано или поздно обязательно появятся симптомы гипоксии, которые можно сравнить с легким опьянением: головокружение, усталость, дезориентация, недостаточная концентрация внимания. Шутка ли, на каждые сто метров высоты плотность воздуха уменьшается более чем на процент. Впрочем, ничего страшного и тем более смертельного в этом нет, просто на высоте учащается пульс, а сонливость становится постоянным спутником.
* * *
Афганская зима мало отличалась от иранской. Разве что моря и океаны располагаются подальше, благодаря чему климат был суше и более походил на континентальный. Тем не менее со снегопадами, ледяными дождями, холодными ветрами и распутицей афганцы были хорошо знакомы.
Мужчины в зимние месяцы кутались в широкие шерстяные накидки, непременным женским атрибутом становились длинные вязаные кофты.
Не обходилось зимой и без положительных изменений. К примеру, напрочь исчезала нестерпимая вонь из сточных канав, так как канализация в этой стране традиционно текла прямо по улицам. Правда, по окончании короткой зимы потоки нечистот высыхали, и мириады микробов вместе в пылью поднимались в воздух. Начиналась другая напасть в виде кожных болезней и желудочных расстройств. Из-за этого многие афганцы зимой и весной носят повязки на лице, чтоб не дышать всем этим.
Отопление в домах афганцев отсутствует в принципе, из-за чего в жилище зимой становится холоднее, чем на улице. По вечерам сельские семьи собираются вокруг очагов и ненадолго разжигают огонь. Богатые горожане включают обогреватели. Но электричество подают в дома лишь на два-три часа – за такой срок их не прогреешь.
Однажды Воронов прибыл в Кабул в командировку и прожил в неотапливаемом общежитии при штабе трое суток. Случилось это зимой, и ночи, проведенные в большом номере, он не забудет никогда. Спать можно было только в одежде, но даже под двумя одеялами он промерзал до костей. С помывкой тоже была большая проблема, ввиду того что из кранов порой текла вода вперемешку с мутью и водорослями, похожими на чайные листья заварки.
* * *
Воронов все так же сидел на брезентовой сумке НАЗа, прислонившись спиной к холодной стене пещеры. Перед ним горела таблетка сухого топлива, над которой стояла алюминиевая «кастрюлька» с кипящей водой. В пещере было холодно и темно. Снаружи по-прежнему шел интенсивный снег.
Сон продолжался. Пятнадцатилетний Лешка с любопытством заглядывал в глаза отца и задавал непростые вопросы. Андрей часто уезжал в командировки, виделись они редко, а по душам говорили еще реже. Вот сын и пользовался моментом.
– А ты не жалеешь, что связал судьбу с небом? – спрашивал он.
– Нет, никогда не жалел, – задумчиво отвечал старший Воронов. – И чем старше становлюсь, тем отчетливее понимаю: никакой другой профессии мне не надо. Давным-давно, когда мне тоже исполнилось пятнадцать, вся жизнь была впереди – за горизонтом. Я рос и на каждом шагу слышал об этом «впереди» от папы с мамой, от педагогов, от школьного завхоза Степана Петровича, когда тот с философским выражением лица дымил «Примой» в заоконный дождь. У меня действительно все было впереди, как и у тебя сейчас. Но беда заключалась в том, что относился я к этому с какой-то несерьезностью, будто это состояние должно продлиться вечно. Ну как можно серьезно относиться к тому, что тебе говорят взрослые, верно?
Понимая подвох, сын улыбнулся.
Отец продолжал:
– Вот и я тогда наивно полагал, что со мной этого не произойдет никогда.
– Чего не произойдет, папа?
– Вот этого всего, – Андрей обвел взглядом окружающее пространство. И пояснил: – Взрослой жизни, Леша, состоящей из длинных очередей за «Докторской» колбасой и «Костромским» сыром. Из череды переездов по дальним гарнизонам и бытовых вопросов. Из общения с такими людьми, как Степан Петрович, которые живут одним днем ради пачки вонючей «Примы» и стакана дешевого портвейна. Ты свято веришь, что ты – другой и все это обойдет тебя стороной. Но приходит час, а вместе с ним прозрение, и нужно делать выбор. Так что думай над этим, Леша. Думай. Времени у тебя остается все меньше и меньше.
– Я уже думаю, пап, – мотнул вихрастой головой сын.
– Вот и хорошо...
Андрей обнял Алексея, притянул к себе и... проснулся от непонятного шума. Ладони мгновенно сжали автомат, взгляд заметался в темноте.
Лишь через несколько секунд, осветив пространство фонарем, он понял, что во сне случайно задел алюминиевую посудину. Опрокинувшись набок, она залила остатками воды слабое пламя сухого горючего.
Фонарь он выключать не стал – его слабый свет в конце изогнутой пещеры никто не заметит. Да и кто пойдет искать пилота во время такого снегопада?
Воткнув фонарик в грунт, Воронов взвесил на руке бачок с водой. От полутора литров оставалось чуть больше половины.
– Маловато, – вздохнул он.
И, подхватив посудину, направился к выходу из пещеры, чтобы набить ее свежевыпавшим снегом...
Глава девятая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
Третий день длинная цепочка груженых мулов с отрядом охранения медленно продвигалась на запад вдоль неширокой пограничной речушки. Ее воды бежали по дну глубокого ущелья, по одну сторону которого раскинулась афганская провинция Нангархар, по другую северо-западная пограничная провинция Сархад.
Старшим среди охранников был Абдулхакк – известный полевой командир, под чьим началом был отряд «Черные аисты». Он хорошо знал приграничные районы Афганистана, поэтому проводка через границу самых ценных караванных грузов обычно поручалась ему.
Опасностей вокруг подстерегало множество. Даже здесь, в относительно мирном Пакистане, было неспокойно. Основным населением провинции Сахард (она же – Хайбер-Пахтунхва) являлись пуштуны – народ, недолюбливающий афганских моджахедов. После пересечения границы начиналась война со всеми вытекающими последствиями.
Караван насчитывал двадцать два мула и восемнадцать провожатых, включая самого Абдулхакка. Четырнадцать мулов несли на крутых боках ящики с оружием и боеприпасами, на остальных в такт коротким шагам покачивались тюки с обмундированием, медикаментами, снаряжением и современными средствами связи.
– Абдулхакк, не пора отдохнуть? – устало спросил помощник по имени Хайрулла.
– Не здесь, – коротко ответил тот.
– А где?
Полевой командир остановился и, отодвинув нижнюю ветку дерева, показал в сторону горной реки:
– Гляди на тот берег пограничной реки...
Прищурившись, воин несколько секунд вглядывался в светлую полоску берега.
– Ничего не вижу, – развел он руками.
– Держи, – протянул Абдулхакк бинокль. – Вон туда гляди, где темнеют два куста, а между ними торчит сухое дерево. Видишь?
– Нет.
– Правее возьми, – развернул он помощника за плечи.
– Ага, дерево и кусты рядом! И что?
– Переведи взгляд дальше.
Только теперь Хайрулла заметил торчащую башню советской боевой машины пехоты, а рядом изгибы брустверов обустроенных окопов. Между светлым бережком и позициями шурави лежала хорошо простреливаемая пустошь.
– Это что, новая застава? – вернул помощник бинокль.
– Скорее, выносной пост. Создан недавно – месяца два назад. Так что отдыхать поблизости от русских мы не будем – нас могут заметить и обстрелять.
– Но животные устали. Да и люди еле плетутся.
– Пройдем еще километр и остановимся. Там спокойно.
Спорить Хайрулла не стал. Полевой командир действительно знал в этом приграничном районе каждую тропку, каждый куст и за последние пару-тройку лет успешно провел по этому маршруту не один десяток караванов.
Ущелье, по которому пролегал путь, тянулось с востока на запад более чем на сто километров. Караван шел по нему третьи сутки и ежечасно подвергался опасности, проходя по свободной от растительности территории. Если бы двигались без животных, шанс проскочить до пограничного коридора был бы намного выше. А так низкая скорость каравана, неповоротливость и приметность мулов делали отряд Абдулхакка уязвимым.
Абдулхакк был крепким сорокалетним мужчиной с открытым смугловатым лицом, обрамленным ровно подстриженной черной бородкой. Последние годы он занимался исключительно войной. Первоначально неплохо промышлял в одиночку: водил за вознаграждение через кордон караваны, нападал на неохраняемые автомобили афганских чиновников. Делал он это крайне аккуратно, стараясь обойтись без лишних жертв. Но потом условия войны поменялись, да и сам Абдулхакк дозрел: пора прибиваться к более успешным течениям и заниматься чем-то более серьезным.
Он подался к Масуду, потому что тот исконно контролировал Панджшер и остальную территорию к востоку. Именно из тех краев был и сам Абдулхакк.
Поначалу его определили в мелкий отряд, состоящий из разного сброда. И опять начались грабежи и налеты на безоружных людей...
Жестокости и алчности в его характере никогда не было. Да, изредка приходилось убивать людей, но такое уж настало в Афганистане время: не ты, так тебя. Он ощущал себя молодым, а еще чувствовал буквально во всем превосходство над командованием отряда. Через некоторое время заметил это и Ахмад Шах Масуд. С того момента жизнь Абдулхакка круто переменилась.
Во-первых, Масуд приблизил его к себе, назначив полевым командиром и дав в подчинение отряд из тридцати неплохо обученных моджахедов.
Во-вторых, он перестал заниматься откровенным мародерством. Вместо этого Абдулхакка привлекали к планированию масштабных военных операций, отправляли его отряд в опасные рейды и поручали одни из самых сложных заданий.
Наконец, в-третьих, его военные заслуги и организаторский талант Масуд отметил новым назначением – Абдулхакк стал командиром одного из отрядов «Черных аистов».
Среди единоверцев он слыл осторожным и мудрым человеком, обладающим даром предвидения. Не зря за долгие годы войны он и его ближайшее окружение ни разу не были ранены, в то время как другие полевые командиры гибли как мухи. Масуд ценил таких людей и всячески их поддерживал.
После нескольких болезненных поражений от частей регулярной армии ДРА и советского контингента руководством моджахедов было принято решение о создании своего рода спецназа. Первые подобные подразделения появились у наиболее авторитетных командиров. К примеру, таких, как Ахмад Шах Масуд.
Попасть в отряд «Черных аистов» было непросто, туда набирали наиболее подготовленных и опытных воинов, прошедших целый ряд испытаний. Некоторых новобранцев, прежде чем определить в элитные отряды, отправляли в Пакистан для прохождения обучения в специальных лагерях.
Именно такой отряд и получил под свое командование полевой командир Абдулхакк. Непривычная единообразная форма темных оттенков, хорошо подготовленные и оснащенные по последнему слову моджахеды, психологически заточенные даже под рукопашную со спецподразделениями неверных.
«Черным аистам» поручали самые опасные и сложные задания: проводку караванов, поиск и ликвидацию советских диверсионно-разведывательных групп, захват и уничтожение укрепрайонов, разведку и рейды по тылам противника.
Восемнадцать хорошо вооруженных моджахедов вели мулов по прибрежному редколесью. В этом проклятом месте пройти можно было лишь здесь. Южнее возвышались скалистые кручи пакистанского хребта, севернее – от зеленки до бурлящего водного потока – открытая всем ветрам и взглядам местность.
После короткого отдыха и переподготовки в Пакистане отряд возвращался домой. Все устали: и животные, и сопровождающие их люди. Как назло, последние дни афганской осени выдались очень теплыми. В горах температура понижалась, а в низинах солнце палило нещадно, усиливая и без того тяжелое состояние.
Для продолжительного отдыха караван останавливался ближе к вечеру, днем же довольствовался короткими передышками у речушек или ручьев, где люди поили животных и сами восстанавливали силы в тени скудной растительности.
Наконец шедший впереди Абдулхакк достиг густой зеленки и остановился.
– Двое должны остаться здесь, остальные углубляются в лес на полсотни метров и располагаются для отдыха, – распорядился он.
Обрадованный Хайрулла тотчас назначил дозорных и подхватил повод первого мула.
* * *
Абдулхакк с раннего детства, еще в мирные годы, много раз водил караваны этим маршрутом, останавливался на отдых перед пересечением границы в этой тенистой роще. Но теперь другая жизнь, другие времена.
Невзирая на близость кордона, в лесу было спокойно. Разумеется, при условии тщательного соблюдения мер безопасности. Два выставленных дозора смотрели на запад и восток, пока остальные, распластавшись на мягкой подстилке из трав и листвы, отдыхали.
Здесь было тихо и прохладно, вокруг щебетали птицы. Неплохо в тени деревьев ощущали себя и животные – освобожденные от тяжелых ящиков и тюков, они вдоволь пили принесенную от реки свежую воду и щипали сочную траву.
Сбросив куртку и обувь, полевой командир лежал заложив руки под голову. В глубине души он давно мечтал о наступлении мира в своей стране. За кем останется победа в этой бесконечной и никому не нужной войне, ему было безразлично. Будучи юношей, он хорошо запомнил столкновения сторонников ислама с вооруженными отрядами правительства, сопровождавшиеся террористическими актами в больших городах. В те далекие годы он так и не выбрал окончательно, чью сторону принять. Правительство не блистало мудростью, но и сторонники радикальных партий не отличались здравым смыслом. Неглупый Абдулхакк уже тогда понимал, что взрывоопасная обстановка доведет страну до масштабной войны и полного хаоса.
Расслабившись, он едва не заснул. В реальность его вернул воин, прошедший мимо с полным ведром воды. Живительная влага предназначалась мулу. Часовой отдых в подобных спокойных местах, пока висевшее в зените солнце нагревало землю и воздух, был крайне необходим. В первую очередь нужно было разгрузить животных, дать им немного остыть, напоить их и на полчаса отпустить пастись.
Абдулхакк посмотрел на часы. До окончания привала оставалось пятнадцать минут. Еще целых четверть часа он мог расслабленно поваляться на траве под кронами деревьев и ни о чем не думать. А потом придется встать и снова отправиться в путь, ведь моджахеды ждут оружие и боеприпасы...
Он все-таки заснул. Как ни старался отгонять сон, не получилось.
Разбудило чье-то требовательное прикосновение к плечу. И взволнованный шепот Хайруллы:
– Вставай, Абдулхакк! Вставай же быстрее!
– Что случилось? – открыл тот глаза.
– Дозорные с опушки доложили, что по нашим следам идут незнакомые вооруженные люди.
Это была нехорошая новость. Очень нехорошая!
Полевой командир моментально вскочил, схватил автомат и помчался вместе с помощником к дозорному посту.
– Где? – упал он рядом с одним из бойцов.
– Остановились, – не меняя положения головы, ответил тот. – Найди освещенную солнцем вершину хребта опусти взгляд точно вниз.
Абдулхакк сделал, как советовал дозорный, и сразу же увидел несколько фигурок.
Поначалу ему показалось, будто они не двигаются. Вспомнив о бинокле, он воспользовался им и внимательнее разглядел группу.
– Все верно, – прошептал он. – Группа из пятнадцати‒восемнадцати человек. Все отлично вооружены.
– Шурави? – испуганно спросил помощник.
– Не думаю. Они в Пакистан не заходят. А если и выполняют здесь секретные операции, то шуметь не будут.
– Что думаешь делать?
– Думаю, надо предупредить остальных. Беги к лагерю. Отведите животных метров на двести к югу и ждите там.
– Понял, – поднялся Хайрулла.
– И не забудь проверить поляну! Чтоб ни одного следа не осталось.
Кто были эти люди, оставалось лишь догадываться. Ни опознавательных знаков на форме, ни кокард на головных уборах. Да и саму камуфлированную форму никто из моджахедов Абдулхакка не признал. Скорее всего, это были охотники за караванами, отряды которых формировали и спецслужбы ДРА, и Советы. Слишком много хлопот доставляли непрерывно шедшие из Пакистана караваны. Вот и было противодействие.
Реакция умудренного опытом полевого командира оказалась грамотной и своевременной. Едва с поляны увели последнего мула, а Хайрулла обежал ее по кругу, подбирая окурки и прочий мусор, как отряд неизвестных бесшумно вошел в лес.
Абдулхакк и двое дозорных в это время наблюдали за охотниками из-за густого кустарника. «Огонь открывать только в крайнем случае, – распорядился за минуту до этого полевой командир. – Стараемся остаться незамеченными, в драку не ввязываемся».
Отряд двигался строго на запад. Два его лидера внимательно посматривали то вперед, то под ноги. Изредка они подавали сигнал, и отряд замедлял движение. В такие моменты в груди Абдулхакка холодело.
Бывалый воин размышлял:
«Как же я не люблю сопровождать караваны! Куда интереснее охотиться на колонны машин на шоссе. Шайтан! Неужели что-то нашли в траве? Или унюхали запах навоза? Сейчас обнаружат, прижмут к границе, вызовут вертолеты, и тогда нам всем конец».
Но через несколько секунд снова последовал жест, и неизвестные продолжили движение.
Отряд прошел не по поляне, где ранее отдыхал караван, а на сотню метров севернее. Это и спасло.
Осторожно прошагав по лесу к югу, Абдулхакк нашел своих воинов и негромко сказал:
– Эти люди появились здесь не по нашу душу. Но расслабляться не советую. Выжидаем тридцать минут и трогаемся дальше. До ближайшего лагеря осталось два перехода.
* * *
Прошло несколько дней. Караван благополучно добрался до лагеря, разгрузился. В жизни Абдулхакка и его помощника Хайруллы за это время многое поменялось: теперь они спецназ – охотники за боевыми группами шурави.
А в Афганистане закончилась осень, началась зима. Солнце стало реже появляться из-за толстых облаков, ночная температура в горах частенько опускалась ниже нуля градусов.
Хайрулла кутался в полушерстяной чадар, негромко ругался и приговаривал:
– Это самая отвратительная погода, которую я вижу за тридцать лет своей жизни. Отец рассказывал о таком же жутком снегопаде, но он жил далеко на севере...
Отряд из двадцати «Черных аистов» медленно поднимался по заснеженному склону длинного горного хребта. Впереди шел бессменный полевой командир – опытный сорокалетний воин Абдулхакк. Вторым, след в след, ступал его земляк – связист Бахтияр. Далее друг за другом, выдерживая дистанцию, шли рядовые моджахеды. Замыкал колонну помощник Абдулхакка – Хайрулла.
Шли долго – из лагеря отправились сразу, как только получили сигнал от двух пастухов, слышавших громкий хлопок в небе над южным хребтом Панджшерского ущелья.
Сначала путь пролегал по дну менее глубокого ущелья, и погода была нормальной: осадков не ожидалось, тело не ощущало сильного холода. Однако часа за два до захода солнца начал накрапывать мелкий дождь, температура стала стремительно опускаться. А уже через час, когда полевой командир свернул с дороги и повел отряд вверх по склону, с неба повалили хлопья снега, и стало совсем худо.
На большинстве воинов были простые крестьянские одежды, отнюдь не предназначенные для стихии. Изар – ниспадающие волнами широкие штаны. Вместе с традиционными штанами каждый носил перухан – свободную длиннополую рубаху до колен с боковыми разрезами внизу. Поверх перухана почти все надели военную разновидность васката – национальной безрукавки с большим количеством карманов, у каждого китайский нагрудник для автоматных магазинов и гранат. Наконец, сверху воины замотались в накидки, именуемые чадаром. У новичков отряда этот элемент верхней одежды был соткан из дешевого хлопка, и сейчас им приходилось несладко. Хайрулла и другие ветераны разжились полушерстяными чадарами.
Где-то на середине затяжного подъема по цепочке прокатилась команда:
– Остановка. Отдыхаем двадцать минут.
Моджахеды сбились в тесный кружок, соорудили в центре из винтовок и автоматов пирамиду и накрылись накидками. В таком положении снег не проникал под одежду, а теплое дыхание задерживалось под материей.
– А они не могли перепутать хлопок в небе с обычным выстрелом? – недовольно спросил Хайрулла сидевшего рядом командира.
– Ты о пастухах?
– О них.
– Понятия не имею, что они там услышали, но упорно толковали о хлопке в небе.
Помощник искренне удивился:
– Зачем же мы поперлись сюда в такую непогоду, если нет точных данных?
– Потому что с нашим отрядом связался Масуд и приказал тщательно осмотреть склон.
– Сам Ахмад Шах Масуд?
– Да.
Довод был более чем серьезным. Масуд слыл человеком передовых взглядов, образованным, начитанным и вместе с тем простым и доступным. Однако в вопросах дисциплины послаблений никогда и никому не делал.
– Это меняет дело, – уважительно кивнул помощник. – Тогда надо искать следы упавшего самолета.
– Или покинувшего его пилота, – добавил Абдулхакк. Оглянувшись по сторонам, нашел связиста: – Бахтияр, подготовь станцию. Пора узнать новости.
– Отдохнули? – спросил полевой командир, закончив сеанс связи.
Он мог и не спрашивать. Ответ был очевиден. По изможденным и посиневшим от холода лицам подчиненных было ясно, что для полноценного отдыха потребуется как минимум несколько часов. Но буквально минуту назад один из помощников Масуда передал новость, напрямую касающуюся отряда и полученного приказа.
Никто из воинов не шелохнулся. Никто из них не хотел подниматься и продолжать поиски, тяжело взбираясь по крутому склону.
Тогда Абдулхакк громко произнес, пытаясь перекричать завывающий ветер:
– Братья! Ахмад Шах сообщил, что здесь, южнее Панджшера, нашими воинами сбит советский генерал. Тому отряду, который найдет генерала и возьмет его живым, обещана большая награда. Очень большая!
Воины зашевелились, стряхивая с накидок снег, послышались радостные возгласы.
– Посему, братья, нужно собрать в кулак все свое мужество и продолжить поиски! Иначе русского генерала могут найти и захватить другие...
Последнюю фразу он мог и не произносить – его товарищи дружно поднимались, разбирали оружие и выстраивались в походный порядок.
– Хазри, будешь замыкающим, – распорядился полевой командир. – Хайрулла, пойдешь следом за мной, надо посовещаться...
– Это правда, что наш человек из афганского штаба подтвердил информацию о сбитом самолете? – Хайрулла мешал слова с хрипами, тяжело дышал.
– Правда, – отвечал полевой командир. – Масуд сказал, что срочное сообщение получено через резидента пакистанской разведки в Кабуле. Информация верная. Наш человек из штаба ВВС правительственных войск, рискуя жизнью, передал ее несколько часов назад.
– Значит, мне положено вознаграждение?
– Конечно, брат. Не каждый день нам удается сбить реактивный боевой самолет русских.
Постоянный лагерь «Черных аистов» располагался на удобной площадке южной гряды Панджшерского ущелья – прямо напротив обширной долины с селением Руха. В задачу отряда входила охрана южного рубежа протяженностью десять-двенадцать километров. Ежедневно за час до рассвета Абдулхакк высылал в разные стороны хребта по четыре человека. Каждая четверка имела в своем распоряжении радиостанцию для связи, ручной пулемет и переносной зенитно-ракетный комплекс «Стингер» с двумя ракетами. Дежурили весь световой день, к заходу солнца возвращались в основной лагерь.
Подобные дежурства продолжались второй год, а реально повезло только сегодня, когда четверка под командованием Хайруллы выпустила ракету по советскому самолету и сбила его. Причем пуск совершил сам Хайрулла, когда самолет стал набирать высоту и нырнул в облачность. Никто из четверых моджахедов хлопка в результате попадания не слышал – видимо, ракета некоторое время летела за самолетом и догнала его лишь на приличном расстоянии от места пуска.
Хайрулла успел погрустить по поводу неудачного выстрела и напрасно истраченной ракеты, как вдруг призывно пискнула рация, и Абдулхакк сообщил приятную новость: два подошедших к лагерю пастуха сообщили о хлопке в небе. Не мешкая полевой командир передал ценную информацию в штаб Ахмад Шаху, а тот приказал срочно сниматься с лагеря и в полном составе отправляться на поиски сбитого пилота.
– Сколько осталось до вершины хребта? – прохрипел Хайрулла.
– По моим прикидкам, метров четыреста, – остановившись, ответил Абдулхакк. Глянув вниз на растянувшуюся цепочку воинов, крикнул: – Остановка на пять минут! Не расходимся! Отдыхаем...
Отведенные для отдыха пять минут заканчивались. Уставшие люди опять не хотели продолжать тяжелое восхождение даже за сумасшедшее вознаграждение.
Поглядывая на подчиненных, Абдулхакк подбирал слова, чтобы вдохновить их на поиски. В голову ничего не приходило.
Отчаявшись, он хотел просто рявкнуть, полагая, что это поможет. В обыденной жизни он всегда был спокоен и немногословен. Если сыграть на контрасте, то...
Рявкнуть он не успел.
Поднявшийся с четверенек Хайрулла вдруг толкнул в плечо:
– Гляди!
Полевой командир посмотрел в указанном направлении и увидел какой-то предмет. Не успевший покрыться снегом, он поблескивал холодным металлом.
– Это кресло, – прошептал Абдулхакк. И крикнул, чтобы слышали его воины: – Это кресло пилота, братья! Мы нашли его!
Находка порадовала. Это действительно было катапультное кресло пилота.
Осматривая его, Хайрулла усомнился:
– А вдруг оно лежит здесь давно?
– Нет, оно лежит на склоне всего несколько часов, – уверенно возразил Абдулхакк. – Посмотри, на его металлических частях нет и намека на ржавчину.
Поддержал полевого командира и связист Бахтияр:
– По этому склону частенько ходят наши пастухи с отарами. Они давно заметили бы кресло и сообщили людям Ахмад Шаха.
Закончив осмотр кресла, Абдулхакк поднялся и посмотрел наверх.
– Надо искать пилота. Он наверняка приземлился с парашютом где-то выше. Растягиваемся цепью вдоль склона. Дистанция – двадцать шагов. За мной!
Выполняя приказ, воины стали перестраиваться в длинную цепь.
Всего через двадцать минут отряд вышел к продолговатому уступу, вытянутому по оси хребта метров на сто пятьдесят. Максимальная ширина его не превышала двадцати метров.
Полевой командир с помощником заметили рыхлую землю.
Отбросив несколько горстей земли, смешанной со снегом, Хайрулла ухватился за мягкий парашютный шелк и вытащил из тайника купол с подвесной системой.
– Вот теперь я уверен на все сто, что пилот где-то рядом, – сказал Хайрулла.
– Это хорошо... Это очень хорошо... – Абдулхакк достал карту. – Но нам надо помозговать и проанализировать все варианты.
– Какие варианты?
– Варианты его маршрута. Он ведь не остался на месте приземления, а наверняка где-то прячется от непогоды и ждет, когда его заберут свои.
Он позвал связиста:
– Бахтияр, быстро настрой станцию! Ахмад Шах просил сообщить, если мы что-нибудь обнаружим...
* * *
Суета и оживление, сопровождаемые острым желанием добраться до летчика сбитого штурмовика, охватили не только штаб 40-й армии. Точно такую же цель ставили перед собой и в штабе войск Ахмад Шаха Масуда. Здесь также собирались экстренные совещания с привлечением самых высокопоставленных военачальников и авторитетных полевых командиров.
В результате следом за отрядом «Черных аистов» в предполагаемый район катапультирования советского летчика были направлены еще две хорошо вооруженные и подготовленные группы под командованием Ахмада и Самандара.
Эти отряды приближались к району с других направлений. Но когда Абдулхакк сообщил в штаб о находках, Масуд связался с Ахмадом и Самандаром и скорректировал их маршруты.
Глава десятая
ДРА, Баграм – район в десяти километрах к юго-западу от селения Руха
Три бэтээра пылили в долине по извилистой грунтовке. На броне каждого ребята из разведгруппы капитана Фролова, всего чуть более двадцати человек. Отдохнуть после реализации разведданных у них не получилось. Всего сутки назад пришли они с задания, помылись, насытились, отоспались. А куда деваться, остальные группы батальона находятся на боевых в районе Саланга и Суруби. И вот с утра пораньше сбор по тревоге, постановка задачи, получение боеприпасов, медикаментов, сухпайков и снова пыльная дорога в никуда...
«Сложный и пересеченный рельеф горной местности разобщает воинские подразделения, ограничивает маневр, обзор и визуальную связь, до предела затрудняет взаимодействие, создавая тем самым массу непростреливаемых зон и скрытых подступов. В подобных условиях четкая линия соприкосновения с противником отсутствует, а бой носит разобщенный характер и ведется мелкими разрозненными группами. Особую ценность при этом приобретает своевременный захват и удержание доминирующих высот...» – от нечего делать вспоминал Фролов занятия в родном училище.
Все эти постулаты и аксиомы ведения войны в горах он помнил наизусть. Преподаватели в Рязанском десантном были тертыми калачами, жаловаться на недостаток знаний не приходилось.
Около трех часов назад ему лично ставил задачу начальник штаба армии. Редчайший, надо признать, случай. Обычно этим занимался начальник штаба или начальник разведки полка. А тут...
Начальство громко шумело и метало молнии по связи – радиостанция почти искрила. Требовалось не медлить с выходом. Пришлось поторапливаться. Через час отправились на бэтээрах к северу от Баграма, в район предгорья. В завершение моральной накачки Фролову подробно обрисовали масштаб поисково-спасательной операции, ради которой прервали долгожданный отдых разведчиков, пожелали удачи, пообещали орден. По замыслу начальника штаба армии помимо подразделения Фролова в тот же район отправились еще две группы: капитана Воротина и лейтенанта Капитонова. До входа в район командиры групп должны установить друг с другом связь и скоординировать свои действия, чтоб не наломать дров. Мало ли в спешке ошибутся и примут друг друга за противника.
Сидя на пропыленной броне, чувствуя задом все дорожные кочки и ухабы, Фролов поглядывал по сторонам, размышлял и удивлялся:
«Вот так сразу в лоб и без десерта. Поезжай не знаем куда, отыщи генерала авиации и спаси его неведомо как. Деятели... Какой черт начальство дернуло летать? Генерал ведь! Будь я генералом, сидел бы в штабе, завел себе молодую и симпатичную секретаршу в короткой юбочке, которая приносила бы мне кофе и бутерброды, регулярно давала бы ценные советы, и не только советы... Ух начальнички! Хоть бы район поменьше очертили! Ладно, берем инициативу в свои руки. Вперед за орденом!»
Поездка с ветерком до предгорья прошла без сучка без задоринки. Высадились и без промедления прошмыгнули к ближайшей лощине, затем полезли на склон. Пока бэтээры разворачивались, разведчиков и след простыл.
Через полчаса сумасшедшего марш-броска Фролов объявил привал. Бойцы отдыхали на горке, перекуривали под прикрытием груды валунов, а командир уточнял по карте место, намечая маршрут до нужной точки. Затем глотнул воды из фляги и повел группу дальше по хребту...
Готовясь к операции, Фролов тщательно изучил карту и выбрал наилучший маршрут от точки высадки до предполагаемого района катапультирования летчика. Маршрут получился несложный, если не брать в расчет парочку открытых и неприятных для пересечения мест. Неприятных потому, что неподалеку раскинулись мирные афганские селения.
Первые километры марш-броска прошли гладко. Хоть бойцам и не довелось нормально отдохнуть, но к нагрузкам ребята были привычные – никто не жаловался и не роптал. Затем случился небольшой казус: шедший первым снайпер Иван Кравченко просигналил опасность, и группа залегла в неглубоких складках.
Впереди пересекающимся курсом топали два подростка. Один тащил охапку хвороста, другой о чем-то живо рассказывал, жестикулируя тощими ручонками. Пришлось вжиматься в холодный грунт, пока подростки не протопали мимо. Убивать этих пацанов, брать грех на душу не хотелось, хотя они были все как один добровольными разведчиками-осведомителями духов. Лучше разойтись незамеченными.
На исходе четвертого часа очень резвого перехода командир объявил сорокаминутный привал. Пора было перекусить и дать возможность людям восстановить дыхание.
Остановились в длинной глубокой ложбинке на хребте. Выставили два поста наблюдения. Основные силы расположились внизу, бойцы скинули надоевшую обувь, умылись водичкой из фляжек и приступили к обеду.
Ели быстро, чтобы осталось минут двадцать – двадцать пять на отдых. Давние друзья старшие лейтенанты Иволгин и Васильев, как всегда, расположились рядом. Тихо и неспешно потекла мирная беседа.
Лежа на боку, Васильев хвастал:
– Это что! Какую классную девицу я повстречал!
– В отпуске, что ли?
– Естественно. В нашем гарнизоне таких молодых и красивых нет.
– Рассказывай...
– Прогуливался я, значит, с одноклассником по улочкам нашего города. Тоже зимой дело было – февраль. Не помню, о чем болтали, только промерзли жутко и захотелось нам выпить. Зашли в подвал питейного заведения, популярного среди местной интеллигенции, студентов и прочих любителей знатно заложить за воротник. Там полумрак, живенько, играет приятная музычка. Какой-то бойкий паренек отмечал сдачу сессии, столы были сдвинуты буквой «Г». Народ пил дешевое винишко под вялые салаты, пустых граненых стаканов на столе стояло штук двадцать.
– И вы присоединились к ним? – предположил Иволгин.
– Да, присели в уголок, поскольку свободных столиков в заведении не оказалось. Вокруг было весело. Рядом сидела симпатичная подвыпившая барышня лет двадцати, которая для чего-то решила построить из пустых стаканов Вавилонскую башню. И это ей почти удалось.
– Рухнула?
– Естественно, – ответил Васильев любимым словцом. – И не просто рухнула, а с таким звоном, что музыка в заведении разом стихла, а из глубины служебного помещения материализовалась дородная тетка, готовая четвертовать любого из посетителей. В наступившей тишине она зловеще поинтересовалась, кто разбил посуду. Все молчали, в воздухе запахло скандалом.
– Хм, занятно, – усмехнулся Иволгин.
Васильев выудил из кармана пачку сигарет, выщелкнул одну, помял меж пальцев.
– Я был почти трезвый и быстрее других сообразил, что разбилось всего несколько граненых стаканов стоимостью семь копеек.
– И ты решил спасти положение?
– Естественно. Достал пятерку, отдал тетке. Та успокоилась, смела битое стекло в совок и исчезла из зала. Все выдохнули, музыка заиграла снова, веселье продолжилось. А девчонка настолько восхитилась моим поступком, что прижалась худым тельцем и шепнула на ухо: «Поехали к тебе».
– А ты? – с придыханием спросил молодой Иволгин.
Тяжело вздохнув, товарищ отмахнулся:
– А я, Рома, почему-то сказал, что не стоит благодарности, и она ушла. Позже я пытался понять, почему я так сделал: дескать, было бы низко воспользоваться доступностью нетрезвой девочки, солдат ребенка не обидит и прочее. На самом деле я, наверное, просто растерялся. Молодо-зелено! Глупость! А она была красивая. Прямо как с обложки журнала.
Друзья замолчали, думая каждый о своем.
Командир группы поднялся, отряхнул маскхалат и, не глядя на подчиненных, принялся собирать снаряжение и оружие. Это означало, что привал закончился, пора собираться в дорогу.
* * *
Погода быстро портилась. Небо уже несколько дней было затянуто плотной серой облачностью, но пока обходилось без осадков и сильного ветра. Сегодня же похолодало, периодически шел мелкий дождь и поднимался неприятный пронизывающий ветер.
Растянувшись на сотню метров, группа Фролова двигалась по вершине длинного хребта в сторону обозначенного командованием района. Головным с отрывом в полсотни метров шел снайпер, следом Иволгин с отделением, а замыкающими ‒ командир взвода старлей Васильев и сержант Бубнов, ответственный и опытный парень.
После привала, на втором этапе перехода, ничего не изменилось. Изредка останавливались для короткой передышки. Фролов в это время возился с картой, уточняя место и маршрут, парни делали по глотку воды из фляжек, курили, прикрывшись от ветра и чужих глаз, тихо переговаривались. И шли дальше, так как не могли терять драгоценные минуты.
И вот когда силы были на исходе, а бойцы ждали команды к привалу, снайпер внезапно присел и вскинул вверх правую руку.
– Стоп! – скомандовал Фролов.
Бойцы моментально распластались на земле, спрятавшись в неглубоких ямах и за валунами.
Капитан осторожно подобрался к снайперу:
– Что у тебя?
– Повезло нам, командир, – прошептал тот и показал на длинную цепь людей, поднимавшихся вверх по склону: – Духи...
Фролов поднял бинокль и принялся рассматривать вооруженный отряд.
Да, путь к обозначенному району перекрыла банда численностью более сорока человек. Это только те, кого было видно, а сколько их реально? Расстояние до первых поднявшихся на вершину хребта моджахедов было относительно небольшим – метров двести или двести пятьдесят. Вооружение выглядело разношерстным: «калаши», винтовки, несколько карабинов, ПК, два РПК и столько же гранатометов, кое у кого из молодежи были «Буры» и даже «мультуки». Все это Фролов разглядел с помощью мощной оптики бинокля.
В его душе еще теплилась надежда избежать боестолкновения, укрывшись на вершине склона. Он даже обернулся к своим, чтобы просигналить соответствующую команду, но...
– Командир, они разделяются, – взволнованно сообщил снайпер.
Тот снова поднял бинокль.
– Плохо дело, – прошептал капитан. – Основная банда остается на месте, а две дозорные группы расходятся в разные стороны по вершине хребта.
Одна из этих групп двигалась прямо на бойцов Фролова.
Он еще раз оглянулся и оценил возможность отхода в юго-западном направлении.
Нет, скрытно отойти не получится. Вершина была относительно гладкой, а за беспорядочно рассыпанными булыжниками особо не спрячешься.
«Черт! Знал бы, что нарвемся на духов, повел бы ребят другим маршрутом!» – выругался про себя капитан.
Дистанция до приближавшихся моджахедов таяла. Пора было принимать решение.
«Внимание! – подал Фролов сигнал товарищам. – Приготовиться к бою!»
Разведчики знали свое дело и заранее рассредоточились по плоской вершине. Фролов тоже умел руководить группой, причем не по тем канонам, которые преподавались в академии. В горах и пустынях Афганистана они срабатывали редко, так как полевые командиры придерживались партизанских методов ведения войны, а это совсем другое. Вот и приходилось в командировках учиться заново.
Зато когда научились противостоять местным партизанам, все пошло как по маслу. Фролов со своими ребятами крошил духов, выслеживал главарей бандформирований, устраивал засады на шедшие из Пакистана караваны.
После команды Фролова снайпер Викула быстро занял точку повыше, откуда хорошо простреливалась вся вытянутая вершина хребта.
Первый выстрел снайпера должен был стать сигналом для группы.
– Вадик, – обернулся Фролов к бывалому бойцу.
– Да, командир.
– Забудь об идущих в нашу сторону духах. Твоя цель – оставшаяся на месте группа бандитов.
– Понял.
Тщательно прицелившись в моджахеда с ручным пулеметом на плече, снайпер произвел выстрел. Пулеметчик плелся вторым. Качнувшись, он сделал несколько шагов назад, рухнул сначала на колени, затем сунулся лицом в землю.
Следом за выстрелом снайпера ухнул гранатомет. Выстрел пронесся над головами дозорной группы и разорвалась вблизи скопления боевиков из основного отряда, раскидав несколько человек и окутав валуны светло-серым дымом.
И тут же вершина хребта потонула в какофонии коротких очередей и одиночных выстрелов.
Потеряв за три-четыре секунды несколько человек, противник осознал, что напоролся на умелую засаду. Осознал и, рассеявшись по всей ширине плоской вершины, стал отвечать беспорядочной стрельбой.
Расстреляв третий магазин, Фролов переполз на несколько метров в сторону. Перезарядив автомат, оценил диспозицию.
Даже без напоминаний и приказов все было сделано грамотно. Заняв оборону, группа растянулась от одного склона до другого. Причем крайние бойцы контролировали эти склоны, чтоб духи не обошли разведчиков с флангов.
Через несколько минут боя моджахеды догадались о небольшой численности противостоящей группы и предприняли слаженную массированную атаку. В какой-то момент бойцам Фролова пришлось туго, но атаку они все-таки отбили.
Далее бой принял позиционный характер, и командиру это очень не понравилось. Во-первых, нависла угроза над выполнением основной задачи. Во-вторых, к вступившим в бой моджахедам могла подойти помощь. До Панджшерского ущелья было рукой подать, а там этих бородатых как вшей на бродячей собаке.
В общем, раздумывал Фролов ровно три минуты. А когда вскрикнул Ромка Иволгин и схватился рукой за простреленную ключицу, командир нашел взглядом связиста и крикнул:
– Иван, вызывай вертушки!
* * *
С каждой последующей минутой уверенности в удачном исходе боестолкновения на вершине хребта становилось все меньше и меньше. Разведчики понимали, что им противостоит превосходящий по численности отряд моджахедов, возможно, прошедших обучение в соседнем Пакистане.
Ребятам Фролова приходилось постоянно следить за перемещениями противника, самим менять позиции и материться, прислушиваясь, не летят ли им в помощь вертолеты.
На исходе второго часа разведчики стали испытывать дефицит боеприпасов – как ни экономь, а жаркий бой истощит любые запасы.
Произведя несколько одиночных выстрелов, Фролов перебрался к большому валуну. Но и здесь пришлось пригибать голову – по камню саданула пуля, обдав лицо мелкой крошкой.
Несколько раз сменил позицию и снайпер Викула, хотя выбирать на практически лысой вершине было не из чего. Стрелял он при этом расчетливо и наверняка, тщательно выбирая наиболее опасные мишени и обстоятельно прицеливаясь. Сначала он обезвредил пулеметчика и несколько самых ярых моджахедов, рвавшихся вперед, а уж после вел огонь по самым неосторожным.
– Ну а ты куда собрался? – ворчливо приговаривал Викула, приметив ползущего в восьмидесяти метрах духа. – Держи, парниша, гостинец!
Мощная СВД огрызалась громким выстрелом, снайпер откатывался за лежащий метрах в трех булыжник и высматривал следующую цель.
Еще через полчаса боя у Фролова закончились боеприпасы к автомату. Оставался пистолет АПС с семью магазинами, несколько гранат и удобный нож разведчика. Он отыскал среди ребят связиста:
– Иван, что там с вертушками?
– Связался, обозначил координаты. Сказали, что помощь прибудет минут через двадцать пять.
– Держи с ними связь!
– Понял!
– Да. Обрисуй ситуацию и поторопи.
Судя по снизившейся частоте выстрелов, проблемы с боеприпасами испытывали уже многие бойцы. Что поделаешь? Разведчики – не бойцы штурмовой бригады. Им требуется мобильность, а с тяжеленным ранцем на спине много не набегаешь. Вот и брали на операции необходимый минимум.
Дабы сдержать противника, Фролов решил использовать гранаты и пополз вперед, к лежавшей на нейтральной полосе каменной глыбе. Еще в начале боя в его голове созрел этот план на тот случай, если стычка затянется и придется ждать помощи.
Два десятка метров он прополз по неглубокой зигзагообразной впадине, оставшейся от потоков дождевой воды. На некотором расстоянии от глыбы моджахеды его заметили и открыли ураганный огонь. Пули противно жужжали над головой, впивались в каменные бока глыбы, вздымали фонтаны земли рядом...
Он дополз. И первая же граната, брошенная им наудачу, жахнула между двумя боевиками, задев одного осколками и хорошенько оглушив другого. Вторая взорвалась чуть в стороне, не нанеся противнику урона. Третья ударилась о землю, подскочила и подкатилась аккурат к молодому моджахеду в светлой рубахе и темной жилетке. Взрыв отбросил парня далеко в сторону, больше он не поднимался...
– Командир, на подходе вертушки! – донесся сквозь стрельбу крик связиста.
– Хорошо! – ответил Фролов, вынимая последнюю гранату. – С пилотами связь есть?
– Нет пока. Попробую настроить канал!
– Как соединишься, попроси сначала дать залп!
– Понял, сделаю!
– Цепь, приготовить дымы и факелы!
Бой затянулся: один разведчик был убит, у пятерых ранения разной степени тяжести. Боевики будто почувствовали ослабевшее сопротивление советской группы и стали напирать не только на вершине хребта. Два небольших отряда, отделившись от основной банды, донимали наших со склонов, заставляя распылять и без того небольшие силы.
Метнув в гущу противника последнюю гранату, Фролов достал АПС и, осторожно высовываясь из-за камня, постреливал в самых наглых боевиков. Те не остались в долгу – сосредоточили на нем огонь. Когда перед глыбой разорвались подряд две гранаты, командир группы решил вернуться к своим.
– Лешка ранен! – раздался чей-то крик.
Возле только что раненного пулеметчика возился санинструктор, а новичок группы Липинский перезаряжал осиротевший пулемет.
«Хреново дело, – Фролов поглядел на часы. – Двадцать пять минут прошли, а вертушек все еще нет. Эдак мы можем их и не дождаться...»
Погода с каждой минутой ухудшалась: небо темнело, низкая свинцовая облачность все чаще напоминала о себе холодным дождем, с севера дул пронизывающий ветер. Видимость была отвратительной. В какой-то момент Фролов всерьез засомневался, что посланные командованием вертушки отыщут и эвакуируют его группу. К тому же близилась ночь. Еще полтора-два часа, и на горы опустится непроглядная темень.
До боли знакомый гул в небе послышался в тот момент, когда моджахеды подошли к позициям разведчиков настолько близко, что стали различимы наглые улыбки на бородатых лицах. Предвкушая скорую победу, бандиты поймали кураж и выкрикивали что-то на своем языке.
Однако дальше события пошли не по их плану.
За выстрелами и громкими криками они не разобрали нараставшего гула. А когда из-за соседней гряды вынырнули два «крокодила» и пара транспортных «восьмерок», было уже поздно. Весь победный задор и жажда крови моментально испарились, уступив место животному страху.
Кто-то из моджахедов пополз в укрытие за камни, кто-то засеменил к ближайшему склону, согнувшись в три погибели, кто-то просто побежал, взывая к Аллаху о спасении.
Пилоты ювелирно вели машины в узком пространстве между горными вершинами и нижним краем серой облачности. Фролов обозначил место группы, выпустив в небо желтую ракету и запалив факел. Все огневые точки задымили сигнальными дымами – береженого Бог бережет! А ну как промажут или в сумерках примут за духов...
Первая «восьмерка» начала строить заход для посадки, а прикрывающая пара Ми-24 с ходу встала на боевой курс и дала залпы по отступавшим боевикам.
Залпы вышли на славу.
– Пламенный привет вам, уроды! – тяжело поднявшись, крикнул вслед отступавшим молодой Липинский и дал прощальную очередь.
Викула вытер кровь со щеки и повесил снайперскую винтовку на плечо. Зло щурясь от поднявшейся пыли, он сплюнул тягучую слюну и полез в карман за «Охотничьими».
Прихрамывая на левую ногу, Фролов шел к санинструктору, склонившемуся над раненым.
Остальные разведчики поспешно оставляли позиции и, отряхивая от пыли одежду, бежали к относительно ровной площадке, куда нацелились садиться Ми-8...
* * *
Внезапное появление боевых вертолетов и последующая атака неуправляемыми ракетами стали для боевиков кошмаром. Казалось бы, они только что подавили сопротивление небольшой группы шурави, оставалось лишь окружить ее и добить. А тут сами попали в такую мясорубку, что многие отправились на суд к Аллаху.
В живых из многочисленной банды осталось не более половины. Да и те, скатившись с вершины, беспорядочно уходили по склону. Кто куда. Немногие остались наверху.
Молодой моджахед в светлой рубахе и темной жилетке ползал по земле, зажимая окровавленной ладонью развороченное осколками плечо. Оторванная взрывом рука валялась неподалеку. Юноша изредка натыкался на нее осатаневшим от боли непонимающим взглядом и снова выделывал жуткие кульбиты.
В неглубокой яме стонал моджахед лет сорока. Взрывом неуправляемой ракеты ему здорово повредило живот. Его тело содрогалось от озноба и агонии.
Шум двигателей и винтов нарастал – транспортный вертолет плавно приближался к вершине. «Крокодилы» продолжали нарезать круги на небольшой высоте, прикрывая посадку транспортника.
Остатки банды растворились на склонах хребта, на его вершине остались лежать лишь искалеченные и окровавленные тела душманов.
Санинструктор принялся помогать транспортировать к площадке тяжелораненых. Последним принесли тело погибшего Саши Глушко – младшего сержанта, призванного год назад из Донецка. Фролов стрельнул у кого-то из ребят сигарету, жадно ее выкурил, поглядывая на обескровленное лицо молодого парня. Капитан уже давненько не курил, но в подобные моменты сдержаться не мог.
Наконец вокруг завертелись воздушные потоки, поднимая вверх пыль и песок. Основные шасси «восьмерки» коснулись грунта, разведчики, помогая раненым, направились к открывшемуся проему в грузовой кабине.
Загрузили первую вертушку,она улетела, подоспела вторая. Фролов занял место у коротенького трапа, помогая товарищам забираться внутрь. Сам поднялся в кабину последним.
– Все? – крикнул бортовой техник.
Капитан кивнул:
– Поехали!
Качнувшись, Ми-8 оторвался от вершины, наклонил граненый нос и, оставляя за собой горячий керосиновый перегар, начал разгон скорости...
Спустя минуту экипаж выровнял машину и взял курс на базу. Чуть позади «восьмерок», огибая рельеф на предельно малой высоте, следовала пара Ми-24.
* * *
– Что скажешь? – хмуро поинтересовался состоянием раненых Фролов.
Севший рядом санинструктор ответил:
– У Лешки ничего серьезного – недели три придется походить с повязкой. У Валерки осколок сидит в бедре и легкая контузия – это тоже несмертельно, до свадьбы заживет. Игорь Боровой потерял много крови, но рана головы вроде бы неопасная. Молодому Азизову три пальца оторвало осколком, Симоняну чуток мяса с ягодиц срезало, Викулу пулей зацепило вскользь плечо.
– А Ромка Иволгин?
– Со старшим лейтенантом дело обстоит похуже.
– Ну не тяни кота, говори.
– Пуля вошла в ключицу, задела легкое и раздробила кости лопатки. Надеюсь, ранение жизни не угрожает, но все зависит, как быстро он попадет на операционный стол. Похоже, армия с ним распрощается.
Фролов вздохнул.
«Насколько же все в нашей жизни переменчиво: утром все были живы и здоровы, а сейчас... – подумал он. – Ромка может стать инвалидом и уйти на гражданку. Главное, чтобы выжил! Да и инвалидность в молодые годы – трагедия. А как же Саня Глушко? Его-то вообще не вернуть...»
Глава одиннадцатая
ДРА; район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
После полученного по радио приказа начать поиски летчика группа капитана Воротина моментально снялась и покинула центр удобной седловины.
Это потрясающее место парни из разведывательной роты мотострелкового полка облюбовали недавно, когда отправились на задание для скрытого наблюдения за дорогой, идущей параллельно Панджшерскому ущелью. Забравшись на край седловины, Воротин сразу понял: группа наткнулась на уникальный наблюдательный пункт. Вид завораживал не только красотой, но и масштабом: петлявшая внизу дорога была как на ладони. Без особого напряжения можно было определить, кто движется в обоих направлениях, в каком количестве и с каким вооружением.
Правда, долго группа Станислава задерживаться в седловине не собиралась. Максимум двое суток ‒ и надо менять точку. Таково было правило.
Район, где надлежало выполнять задачу, находился в нескольких часах перехода. Когда последний боец покинул седловину, Воротин глянул на часы: шестнадцать часов тринадцать минут. Скоро начнет темнеть, а переход не такой уж и короткий. Солнце в Афганистане опускается к горизонту почти вертикально, и сумерки из-за этого пролетают стремительно. Казалось бы, только что начался вечер, а стоило светилу коснуться самых высоких вершин, как небо темнело и на горы опускалась ночь. Особенно быстро освещение менялось в зимнее время.
– Не успеем, – вздохнул капитан. – Как пить дать не успеем засветло добраться до района. И народу маловато. А где его взять? Потери в роте большие: убитые, раненые, больные, в полку остались необстрелянные да выздоравливающие...
Первый час перехода впереди, за сапером старлеем Павловым следовал Сашка Еремин. В будничной мирной жизни он походил на рассеянного шахматиста предпенсионного возраста: думал о высоком, под ноги не глядел, окружающие звуки не слышал. Зато на войне преобразился и стал незаменимым.
Воротин частенько ставил его во главе роты на маршах и переходах. Находясь впереди и чувствуя огромную ответственность за идущих следом товарищей, Еремин был, как никогда, внимателен и сосредоточен. А благодаря отменному зрению замечал противника гораздо раньше остальных.
Привал. Первый за два с половиной часа тяжелого перехода.
Нет, если приспичит, разведчики осилят без остановки и шесть, и восемь, и даже десять часов пути. Но возникает вопрос: зачем? Они должны прибыть в заданный район в состоянии готовности вести бой. Ведь чутье подсказывало капитану Воротину, что попавшего в беду советского генерала ищут не только они. Это означало, что на месте вероятны боестолкновения с бандами моджахедов. А какой прок от вояк, которые растеряли все силы на марше? Вот Станислав и берег своих товарищей, руководствуясь старым проверенным принципом: чем быстрее идешь, тем дольше потом отдыхаешь.
Получив возможность перевести дух, бойцы попадали на землю. Назначив дозорного, Воротин присел рядом с Сашкой и разулся, чтобы дать отдохнуть уставшим ногам. Глотнув из фляжки воды, посмотрел на мужиков...
Никто не полез в ранец за сухпаем. Все знали, что с полным желудком передвигаться по пересеченной местности сродни пытке.
– «Вершина», я «Оса», – запросил по радио Стас, когда до окончания привала оставалось не более трех минут.
– Да, «Оса», «Вершина» на связи, – ответил один из дежурных связистов штаба армии. – Докладывайте.
– «Вершина», нахожусь в одном переходе от заданного района. До наступления темноты прибыть в район не успею.
– Во сколько планируете начать поисковую операцию?
– В районе девятнадцати часов.
– Понял вас, «Оса». Выполняйте переход. Начало поисковой операции доложите.
– До связи.
Протопав еще несколько километров, разведчики прибыли к южной границе обозначенного в задании района. Все устали и к тому же начали замерзать, так как температура стремительно понижалась.
В последние полчаса угасавшего естественного освещения Воротин оценил местность, где предстояло искать пилота. Ведь для начала поисков требовалось, чтобы он с максимальной точностью определил свои координаты и сообщил их в штаб. Там знали координаты подающего сигнал маячка и после сообщения должны были навести группу на нужную точку.
Ущелье, по дну которого перебрались сорок минут назад, выглядело довольно глубоким. Длина его, судя по карте, составляла около пяти километров. Растительность встречалась только в низовьях и состояла из кустарников и низкорослых деревьев. По дну бежал ручеек, весной превращавшийся в бурлящую горную речку. Ну а далее от правого берега ручья начинался склон очередного хребта высотой от двух до двух с половиной тысяч метров. По нему и предстояло взбираться на вершину, близ которой подавал сигналы бедствия аварийный маяк.
До начала восхождения Воротин объявил короткий привал, за время которого вышел на связь со штабом и доложил о прибытии в район и старте поисковой операции.
Пока группа тяжело преодолевала первые пятьсот метров подъема, вокруг разыгралась настоящая снежная метель. Небо будто прохудилось, сбрасывая на землю годовые запасы осадков в виде крупного снега, а сильный порывистый ветер играючи подхватывал их и бросал в лицо.
Лидером опять шел Сашка Еремин. Дабы не потерять его в снежной круговерти, Стас приказал уменьшить дистанцию до минимальной. В итоге Сашка опережал основную группу всего метров на двенадцать‒пятнадцать, и до командира частенько доносился его приглушенный мат.
«Ничего-ничего, Санек, терпи... – подбадривал его про себя командир. – Приказ есть приказ. Аварии и непредвиденные ситуации, к сожалению, случаются гораздо чаще, чем хотелось бы. Особенно здесь, в Афгане...»
Приблизительно на середине затяжного подъема Еремин вдруг упал в снег и просигналил: «Внимание! Чужие!» Причем его взгляд был обращен не вперед, а в сторону.
Стас немедленно остановил группу и осторожно подобрался к лидеру.
– Что у тебя?
– Вон, гляди, – показал он влево.
Поначалу Воротин ничего не видел и не мог понять, что так насторожило Сашку. Лишь вглядевшись в кутерьму снегопада, заметил движущиеся параллельным курсом фигуры людей.
– Офигеть, – выдавил он.
Между группой разведчиков и духами было не больше тридцати метров, и то, что глазастый Еремин засек их первым, стало настоящим чудом.
– Что будем делать? – спросил Сашка.
Стас и сам, пытаясь сосчитать противников, лихорадочно размышлял над этим вопросом.
Узнать точную численность банды на пределе видимости было крайне затруднительно. Но, понаблюдав за двигавшейся цепочкой, Воротин понял главное: духов явно больше, чем их.
Исходя из этого, напрашивалось простейшее решение: затаиться и пропустить банду вперед. Дескать, пусть идут с миром туда, куда шли. Но именно это и смущало капитана.
«Куда они прутся в такую непогоду? – спрашивал он сам себя. И сам же отвечал: – Дураку понятно, что у них та же цель!»
– Надо их задержать, – процедил сквозь зубы Станислав.
Еремин хотел возразить, но во взгляде вдруг появилось понимание.
– Согласен. Иначе они найдут его первыми, – сказал он.
– Тогда к бою. Зови остальных...
Совершив рывок, разведчики быстро поднялись по склону метров на триста и распределились на предполагаемой траектории движения банды. Данный маневр обеспечил хорошее позиционное преимущество.
Ждать пришлось всего минуту. Первая короткая очередь Воротина, как всегда, послужила сигналом «Огонь».
Дружный залп ошеломил неприятеля. Бандиты заметались по склону. Часть из них моментально погибла под прицельным огнем.
Растерянность длилась минуты две, после чего действия в обороне приобрели организованный характер: основной костяк банды подтянулся к линии соприкосновения, духи грамотно рассредоточились по склону.
«Скоро поймут, что нас мало, и начнут обходить с флангов. Давай, капитан, думай... От твоего решения зависит жизнь ребят, – Стас загнал в автомат полный магазин. Сплюнув в снег, он посмотрел в небо, затем перевел взгляд на часы – скоро совсем стемнеет. Может быть, это нам поможет?»
Бой разгорался все сильнее, склон потонул в треске автоматных очередей.
– Славка! – позвал Воротин командира второго взвода.
– Да!
– Уводи людей наверх. Мы с Сашкой прикроем.
– Зачем? – не понял тот.
– Выше метров на триста устроим засаду. Валите! Быстро!
– Подъем, парни. За мной! – сержант Конышев закинул автомат на спину.
Потерь, слава богу, не было – все благополучно покинули позиции и растворились в снежной круговерти.
Стас с Сашкой продолжали огрызаться короткими очередями. Выждав две минуты, оба достали гранаты и, пошвыряв их вниз, побежали в противоположном направлении.
Трюк удался. Поняв, что противник отступил, моджахеды двинулись вверх по оставленным на снегу следам. И через несколько минут вначале нарвались на растяжку, а затем вновь попали под ураганный огонь разведчиков.
Второй бой стал таким же скоротечным, но менее удачным, чем первый. Пулевые ранения получили сразу двое: пулеметчику раздробило кость предплечья, а снайперу порвало левую щеку.
Санинструктор выключился из боя и принялся делать перевязки.
Стас, аккуратно постреливая из-за округлого валуна, раздумывал, что делать дальше: «В третий раз не получится. Духи, конечно, академий не заканчивали, но недооценивать и держать их за дураков не следует. Там и похитрее нас ребятки имеются...»
Справа от Воротина ухнул выстрел гранатомета.
– Побереги заряды! – крикнул командир. – Нам еще наверху предстоит работать...
Еще через несколько минут вскрикнул Витька Павленко.
– В шею. Касательное, – вскоре доложил санинструктор.
– Пора сваливать, – проговорил командир.
Родившийся в его голове план заключался в следующем: рота должна выйти из боя и вторично отойти вверх по склону, но не для устройства очередной засады, а для того, чтобы поскорее добраться до вершины хребта.
Да, Воротину позарез требовалось выиграть время.
Во-первых, нужно было сообщить в штаб точные координаты группы и получить указания по направлению поиска.
Во-вторых, сами поиски отнимут какое-то время. Летчик наверняка успел повоевать и не станет просто сидеть на вершине в ожидании помощи. Он где-то спрятался, а снаружи оставил замаскированный маяк. Поэтому разведчикам сначала предстоит отыскать этот маяк, а уж по нему определить местонахождение катапультировавшегося пилота.
Для выхода из боя Воротин приказал снова использовать гранаты. На этот раз каждый боец швырнул вниз по одной штуке, после чего все дружно вскочили на ноги и, пока на склоне гремели взрывы, с максимально возможной скоростью побежали вверх.
«Может быть, получится... – мешая тяжелое дыхание с хрипами, думал Стас. – Они опять пойдут по следам, но теперь не попрут напропалую, а будут осторожничать... Один раз нарвались, больше не захотят...»
Как оказалось, от места второго боестолкновения до верхней оконечности склона оставалось метров четыреста.
Выход на относительно плоскую вершину протяженного хребта радости не добавил, так как на самом деле проклятый хребет состоял из нескольких гор высотой от двух до двух с половиной тысяч метров. Из-за этого вершина то ухала вниз, то круто уходила вверх. Поиск в таких условиях обещал затянуться на всю ночь. А то и на более длительный срок.
Когда связист докладывал в штаб координаты, на вершину опустились сумерки. Оставшиеся на краю бойцы внимательно вглядывались вниз, однако видимость из-за надвигавшейся темноты с каждой минутой ухудшалась.
– Эй, связь, побыстрее, – поторапливал командир.
Связист вслушивался в далекий голос штабного связиста и записывал координаты работавшего маяка.
– Готово, – наконец он подал крохотный листок с цифрами.
Воротин схватил его и тут же принялся искать нужную точку на карте.
* * *
Поздняя осень расщедрилась на низкую температуру и осадки: в некоторых местах на вершине толщина снежного покрова достигала полуметра.
Банда душманов так и не появилась. Бойцы ждали их на краю плато, но лишь напрасно потеряли четверть часа.
Этот факт насторожил Станислава. «С предсказуемым противником всегда проще воевать, – вздыхал он, ведя группу к найденной на карте точке. – А командир этого отряда оказался непрост. Дважды нарвался на нашу засаду и больше решил не рисковать. Только нам от этого не легче. Куда он повел уцелевших боевиков? Насколько кардинально он скорректировал задачу?»
Обычно, повстречав малочисленное советское подразделение, полевые командиры вцеплялись в него, словно голодный хищник в кусок свежего мяса. А тут ни слуху ни духу.
Небо почти полностью потемнело, когда Сашка вскинул руку и просигналил: «Вижу неопознанный предмет».
Группа осторожно приблизилась к лидеру.
– Кресло, – сразу определил Станислав. – Катапультное кресло летчика.
– Точно, – согласился Еремин и пояснил: – Темно. Думал, булыжник...
Когда подошли ближе, обнаружили вокруг множество свежих следов.
– Недавно топтались, – изучив следы, сказал Конышев. – Буквально минут десять назад.
Он был прав. С неба продолжал сыпать крупный снег и за двадцать минут засыпал бы и следы человеческих ног, и само кресло.
– Теперь мы пойдем по чужим следам, – сказал Воротин. – Слава, замени Александра. Ты у нас охотник, со следами разберешься лучше.
Рота отправилась дальше. И снова Станислава мучили безответные вопросы: неужели по вершине хребта мотается вторая банда? Или же кресло отыскали те духи, что повстречались на склоне? Если те, то как они умудрились так быстро подняться по склону и опередить разведчиков?
Впереди раздалась автоматная очередь. Славке Конышеву не повезло – он поймал ее грудью, крутанулся и упал лицом в снег. Пользуясь небольшим фонарем, он рассматривал следы и, вероятно, не заметил появившихся впереди чужих.
Группа моментально рассеялась по вершине и приняла бой.
– Это те, которые остались на склоне! – крикнул упавший рядом Еремин.
– Откуда такая уверенность? – спросил командир.
– Я заметил!
– Что заметил?
– Как несколько фигур в темноте поднялись со склона на вершину.
– Может, и те, какая нам разница? – недовольно проворчал Воротин. – Бери одного человека и обойди справа. Надо выяснить, сколько их.
– Понял.
– Только будь осторожен...
Первым делом бойцы открыли по невидимому противнику ураганный огонь, чтоб облегчить задачу санинструктору. Тот ползком подобрался к Конышеву.
Затем на помощь ему отправился сержант Гочгиев. Вместе с Валерой Корниенко они подтащили раненого к позиции своих.
– Что с ним? – справился командир.
– Два пулевых.
– Тяжелые?
– Да, одно в правое легкое.
Спустя минуту вернулся Сашка:
– Стас, их всего несколько человек!
– Сколько конкретно?
– Человек двенадцать! Они поднялись по склону. Это определенно остатки той банды, которую мы дважды покоцали на подъеме.
Воротин с облегчением вздохнул:
– Это меняет дело. С той позиции, откуда ты наблюдал за ними, их можно атаковать?
– Конечно!
– Тогда бери снайпера, пулеметчика и дави их справа.
– Понял!
Судя по происходящему, возвращаться из-за потерь в основной лагерь полевой командир этой банды не собирался. Станислав склонялся к тому, что он отправил раненых вниз, выделив им сопровождение, а сам с остатками отряда продолжил подъем на хребет, дабы выполнить приказ по поиску пилота сбитого штурмовика.
«Я поступил бы так же», – подумал Воротин.
Стал понятен и замысел хитрого полевого командира: обогнать разведчиков, пройдя ниже по склону, быстро подняться, занять скрытную позицию и неожиданно ударить, как это сделали сами разведчики около часа назад. По крайней мере, такой вывод напрашивался из богатого опыта Станислава.
Однако из этого следовало, что катапультное кресло обнаружили не остатки разбитого подразделения, а моджахеды из другой банды.
Как только справа активизировался пулемет группы Еремина, Воротин с остальными разведчиками предприняли мощную атаку со своей позиции.
Перестрелка на узкой вершине протяженного горного отрога быстро прекратилась. Часть духов все же ушли вниз по склону, а тех, кто остался, добила группа Еремина.
– Не задерживаемся, – распорядился Стас, заканчивая осмотр позиции противника.
Да, эту банду удалось обезвредить и уничтожить. Та ее часть, что спаслась бегством, на вершину хребта уже не вернется. В этом капитан был абсолютно уверен.
Но проблемы оставались. Требовалось продолжать основное задание – поиск и спасение сбитого летчика. А где-то рядом промышляла еще одна банда, успевшая забраться на вершину первой и отыскавшая катапультное кресло.
Что за банда? Сколько в ней человек? Куда идут? Чем вооружены? Имеют ли современные средства связи?
Опять вопросы, вопросы, вопросы... И ни одного внятного ответа.
Закинув автомат за спину, Воротин подошел к раненому Славке. Он сидел по пояс раздетым на камне, с которого стряхнули снег. Рядом стоял и подсвечивал фонарем один из молодых бойцов.
Валера Корниенко заканчивал перевязывать рану.
– Как ты? – спросил командир раненого.
– Нормально. Могло быть и хуже, – храбрясь, ответил Конышев. Однако от Станислава не ускользнуло, как тот поморщился от боли.
– С нами? Или пойдешь вниз на площадку? Провожатых пару бойцов могу выделить.
– Нет, командир, оставьте меня в группе! Какое вниз? Там могут быть духи! – взмолился раненый. – Я нисколько не задержу движение. Я даже дышу нормально. Дотяну до утра!
Он сделал пару глубоких вдохов и... закашлялся.
Командир вопросительно посмотрел на Корниенко. В вопросах, касавшихся здоровья бойцов группы, у того было право решающего голоса.
– Пусть идет с нами, но в числе последних и без груза, – разрешил медик. И добавил: – Но привалы, командир, надо будет делать чаще. У нас еще Семченко схлопотал нехорошее ранение.
– Ладно, – кивнул капитан. – Выходим через пять минут. Уйдем отсюда подальше и вызовем вертушки – раненых надо быстрее эвакуировать.
Глава двенадцатая
ДРА, блокпост в десяти километрах к северо-востоку от Баграма
Это был последний блокпост перед юго-западными воротами в Панджшерское ущелье, контролируемый советскими войсками. Дальше к северу простиралась равнина с бесчисленными полями и крестьянскими домишками, контролировать которые просто не было смысла.
Пост стоял на пересечении важных дорог. Одна из них шла из пакистанского Пешавара, проходила через Джелалабад и Панджшерское ущелье. Другая, меньшего значения, соединяла Баграм с селениями в обширной долине.
Блокпост представлял собой врытое в грунт строение из двух помещений. Стенами служили толстые бетонные блоки, способные выдержать прямое попадание из гранатомета или безоткатного орудия. Вместо крыши лежали бетонные плиты, а сверху, дабы они не прогревались на солнце и не превращали строение в духовку, был навален приличный слой светлого грунта. По краям крыша также была защищена толстым бетонным бортиком, в котором зияли бойницы для стрелкового оружия и во все стороны торчали прожекторы. Всюду брустверы из мешков с песком и ящики, набитые камнями.
Пост был окружен колючей проволокой. В площади периметра имелась врытая в землю трехкубовая емкость с пресной водой и отрытый инженерным подразделением «гараж» – укрытие для одного БМП или БТР. Примерно две трети периметра были укрыты натянутой маскировочной сеткой, создававшей в летний зной полутень.
Дежурило на посту небольшое подразделение, состоящее, как правило, из двенадцати человек, командовал которыми младший офицер. Все зависело от потерь: раненые, больные, убитые. Замену выбывшим приходилось ждать месяцами.
Среди личного состава обязательно были пулеметчик, снайпер, гранатометчик, связист, водитель и повар.
За несколько лет существования блокпоста душманы нападали на него дважды. И регулярно обстреливали.
В первый раз в самом начале войны это сделал какой-то обкуренный выскочка, посчитавший себя полевым командиром. Банда из двенадцати человек пыталась захватить укрепление ради имевшегося у небольшого гарнизона оружия и боеприпасов. Не вышло. Все двенадцать человек полегли на подступах к посту, даже не проникнув за периметр.
Второе нападение случилось между перемириями с Масудом. Тогда все было гораздо серьезнее, и офицеру пришлось вызывать по радио подкрепление из Баграма. Благо расстояние между постом и аэродромом небольшое – две пары дежурных вертушек примчались в считанные минуты и раскидали все наступавшее душманское войско. Наши потерь не понесли, зато у противной стороны оказалось около двадцати убитых и столько же раненых.
* * *
В этот день в бетонном сооружении оборону держал молодой лейтенант Капитонов, который прибыл в Афган три месяца назад на замену старлею, основательно поседевшему за два года и переболевшему целым букетом болезней.
Во внутреннем распорядке маленького гарнизона не было ничего необычного. В шесть утра дежурный разбудил повара. Офицера и всех остальных – на полчаса позже. В общем помещении, служившем кухней, столовой, мастерской, пунктом связи и еще бог знает чем, умылись теплой водой, уселись завтракать. Потом сменили двух бойцов, дежуривших на крыше. Добавили в бак генератора горючки.
Пока народ чистил оружие, лейтенант подсел к рации и доложил оперативному дежурному в Баграм об отсутствии ночных происшествий. Дежурный выслушал доклад и, пожелав удачи, отключился.
В этот день – на самом деле четвертый из недельного дежурства – из Баграма должны были приехать под прикрытием бэтээра две машины: водовозка и грузовик со свежими продуктами и двумя бочками солярки для генератора и вернуть двух выздоровевших после госпиталя бойцов. Во время связи лейтенант забыл о них напомнить и от досады чертыхнулся.
– Ладно, – поднялся он с табурета, – через часок свяжусь и напомню...
Поднявшись по внутренней лестнице на крышу, Капитонов осмотрел округу. Сначала невооруженным глазом, затем с помощью бинокля.
В долине было спокойно. На обеих дорогах ни единой души. Правда, это не означало, что бойцы могли свободно отправиться с поста в ближайший дукан и отовариться там за «афони». Таких безмозглых смельчаков, как правило, привозили обратно обезглавленными. Или вообще не находили.
В будние дни этими дорогами вообще редко кто пользовался. Разве что иногда пропылит колонна советских боевых машин с пехотой на броне в сторону гор. Через час-полтора возвращаются обратно пустые. Это означало, что в горы ушел рейдовый батальон.
Гораздо реже на дорожной ленточке можно было увидеть крестьянскую повозку или животных с погонщиком. В этих случаях дозорные с крыши подавали сигнал, и кто-то из дежурных выходил для досмотра.
Когда наступали выходные дни, обе дороги оживали. Местные дехкане направлялись на базары ближайших городов и крупных селений, чтобы продать излишки и купить самое необходимое. Война в эти дни уходила на второй план. Людям надо было как-то жить, и, пересилив страх, они отправлялись в город.
Прибавлялось работы в такие дни и у гарнизона блокпоста. Два пулеметчика занимали позиции на крыше, бэтээр разворачивал башню в сторону перекрестка, а три человека во главе с офицером перемещались на обочину дороги.
Досмотр в выходные и праздники проводился выборочно, иначе к перекрестку дорог выстроились бы километровые очереди. Изредка везло: в повозках находили оружие или боеприпасы. В этих случаях афганцев задерживали, а дальше на усмотрение начальника заставы. Как правило сообщали о них оперативному дежурному Баграмской базы. Тот в свою очередь связывался с военным афганским командованием провинции Парван, а те присылали вооруженный патруль, увозивший задержанных для дальнейших выяснений и разбирательств.
Сегодняшний день был будничным, никто из маленького гарнизона тяжелой и опасной работы не ожидал.
Завтрак и ужин – ничего особенного: сухие пайки и концентраты. А вот на обед повар старался изобрести что-нибудь этакое, дабы разнообразить монотонный быт. Тем более по распорядку после сытного обеда полагался двухчасовой сон.
«Этаким чем-нибудь» мог быть наваристый суп из тушенки, картофеля и лука. Или же хорошие рыбные консервы, разогретые и перемешанные с только что отваренными макаронами.
Сегодня на обед повар «изобрел» тефтели из отварного риса и мелконарезанной тушенки. Той самой тушенки, без которой не обходится ни одна армия мира. Кстати, на гражданке такие тефтели никто бы есть не стал, а в армии и тем более на войне за уши не оттащишь.
Стоявшая в углу рация призывно замигала желтой лампочкой как раз во время обеда.
Связист азиатской наружности тихо выругался на своем языке, облизал ложку и подошел к рации.
– Вас, товарищ лейтенант, – сказал он, протягивая гарнитуру. – Какой-та балшой началник хочит!
Отодвинув алюминиевую тарелку, Капитонов прижал к уху наушник:
– «Ольха» на связи.
– «Ольха», для вас срочное сообщение от «Ювелира».
– А кто это?
– Начальство, блин! Не нарвись на неприятности.
– Понял. Слушаю, – напрягся офицер.
Позывной «Ювелир» принадлежал начальнику штаба армии, но откуда знать про это молодому взводному. Но раз будет говорить высокое начальство, значит, ничего хорошего не жди. Вроде бы не напортачил. Возможно, где-то рядом назревало что-то серьезное?
В наушнике прохрипело, протрещало, обдало мертвой тишиной. И вдруг испугало ровным мужским голосом:
– Ты меня хорошо слышишь, сынок?
– Хорошо, – выдавил Капитонов, догадавшись по интонации, что этот голос принадлежит генералу, не ниже.
Он слышал его лишь однажды – недавно, по приезде в полк, на торжественном собрании, посвященном шестьдесят восьмой годовщине Великой Октябрьской революции. Тогда начальник штаба армии обращался к огромной аудитории офицеров и солдат, стоящих в строю на рулежной полосе кабульского аэродрома. И вот теперь этот голос говорил только с ним.
– Тогда слушай меня внимательно.
– Слушаю, «Ювелир»...
* * *
Дважды рыкнув и обдав темным выхлопом стоящих возле рва солдат, бэтээр кое-как выбрался на поверхность.
– Махоткин, влево до упора! – жестами показывал механику-водителю старший сержант Алик Григорян. – Так... Хорошо! Теперь прямо руль и назад!
Машина дергалась вперед-назад, пытаясь вырулить между рвом, бетонными блоками и хиленьким забором из колючей проволоки.
Слегка задевая крайний столб, к которому с одной стороны крепилась колючка, а с другой створка ворот, потрепанный временем и плохими дорогами БТР-70 потихоньку выполз за пределы периметра.
– Ни разу еще нормально не выехал, дятел, – поворчал Григорян на молодого водителя.
Лейтенант нервничал после общения с высоким начальством: задача стояла спасти какого-то крупного командира, летчика. Ему и всем бойцам светили ордена и медали! Замечательно! Ведь стоя на заставе, их практически не получить, разве только по ранению или посмертно...
– На броню, – скомандовал лейтенант и, прежде чем залезть самому, еще раз подошел к механику-водителю: – Задачу уяснил?
– Так точно!
– Тогда поехали. Скоростной режим обычный.
На броне устроились семь человек, водитель был восьмым. На посту остались четверо – вполне достаточно, чтобы при нападении продержаться полчаса до прибытия помощи из Баграма.
Оставляя клубы пыли и выхлопа, бронированная машина вырулила на дорогу, развернулась на северо-запад и покатила мимо соседствующих с блокпостом крестьянских домишек...
* * *
Приказ начальника штаба армии звучал так: «Осуществить переброску половины гарнизона в Панджшерское предгорье, скрытным маршем добраться до района, обозначенного следующими координатами... В районе осуществить поиск и спасение советского летчика! Во время выполнения задачи регулярно поддерживать связь со штабом армии».
Никогда прежде лейтенант Капитонов не выполнял подобных задач самостоятельно. Лишь однажды, до того как попасть на заставу, в составе рейдового батальона он участвовал в масштабных армейских операциях. Там все было предельно ясно – любой шаг осуществлялся как минимум в составе взвода, да и рота рядом. А тут...
Впрочем, Капитонов сильно не горевал. В завершение сеанса связи начштаба успокоил:
– Кроме тебя, сынок, схожую задачу выполняют два подразделения разведки. Матерые ребята. Плюс на постоянном дежурстве находятся боевые вертушки. Шумни если что – мигом прилетят, поддержат...
Для того чтобы «шумнуть», команда лейтенанта прихватила с собой запасную радиостанцию, потому как штатная Р-123М, установленная на бэтээре, была слабовата.
Шесть километров до нужного поворота доехали нормально. Эта грунтовка была относительно ровной. А вот повернув вправо, сразу потеряли скорость. Теперь путь пролегал через заброшенные и разбитые кишлаки, где редкий местный люд в основном ходил пешком. Колдобины, буераки, ямы, глубокие промоины... Сидящие на броне вынуждены были держаться за нее всеми конечностями. В общем, оставшиеся четыре километра до точки высадки осилили лишь за полчаса.
Остановились в зеленке – в узкой лесополосе, высаженной вдоль неглубокого арыка с мутной, медленно текущей водой. Лейтенант осмотрелся. На ближайшем земельном участке за невысоким каменным дувалом не было ни души.
– Давай дуй обратно, вот к той высоте, Махоткин, – подошел Капитонов к открытому люку механика-водителя и указал рукой на горку. – Займешь оборону с пулеметчиком, прикроешь нас сверху. Обложи колеса камнями, сделай пару запасных СПС по бортам.
– А может, мы здесь вас подождем? – робко предложил первогодок-пулеметчик.
– Отставить разговоры. Мы сами не знаем, сколько проторчим в горах. Так что дуй на вершину и создавай выносной блокпост. Понял?
– Так точно.
– И помни, чтоб один постоянно сидел у рации. Наблюдайте по очереди и не спать!
– Хорошо, товарищ лейтенант.
Бэтээр в несколько приемов развернулся на крохотном пятачке, представлявшем собой Т-образный перекресток, и начал плавно набирать скорость.
Однако отъехать от перекрестка он не успел – тишину разорвали хлопок и последовавший за ним взрыв. Выпущенный из гранатомета заряд ударил машину в правый борт.
Взрывная волна обдала шестерых человек, собиравшихся перепрыгнуть через арык. Упав и едва не скатившись в грязную воду, Капитонов успел ухватиться за ствол растущего рядом дерева.
«Как мы умудрились попасть в засаду? – метался в голове единственный вопрос. Впрочем, пока полз к бэтээру, пришло осмысление: – Мы слишком долго пробирались по ухабам узкой грунтовки. Духи не только успели получить информацию о нас, но и подготовиться к встрече».
– К бою! – крикнул он. – Зобнин и Литвиненко – в кусты справа! Григорян – за дувал! Прикрываешь передний сектор. Почему молчит пулемет на бэтээре? Бутавичус – в машину к пулемету!
Распределив силы для обороны, Капитонов прошмыгнул к носу бэтээра. Двигатели продолжали пыхтеть на малых оборотах, но машина не двигалась.
Левый передний люк был по-прежнему открыт. Мехвод сидел на штатном месте и, наклонившись вправо, хватал ртом воздух. В правом борту зияла небольшая пробоина с рваными краями. Заряд ударил в броню под большим углом, что не позволило ему разорваться внутри. Однако осколками ранило и мехвода, и пулеметчика, повредило оборудование.
– Исмаилов, ты ранен? – с трудом дотянулся офицер до подчиненного. Пулеметчик, хрипя и дергая ногами, завалился набок – лицо и грудь заливало кровью.
– Махоткин, жив? – пролез лейтенант дальше.
– Спина-а, – морщась от боли, простонал механик.
Рядом с бэтээром послышались первые выстрелы: обнаружив цели, солдаты открыли огонь. Ефрейтор Бутавичус уже оказался внутри боевого отделения и готовил к бою крупнокалиберный пулемет.
Капитонов пролез внутрь машины, аккуратно пересадил с водительского места мехвода. И крикнул ефрейтору:
– Дай пару очередей, и снимаемся!
Сзади ожил басами мощный КПВТ. Лейтенант включил передачу и проехал вперед несколько метров, удачно остановившись между кустами и дувалом.
Малоопытные бойцы быстро поняли задумку и начали по одному покидать позиции, залезая в чрево бэтээра через кормовые двери.
«Эх, это не зубры из разведки или рейдовой роты. Привыкли дремать на посту!» – с грустью подумал взводный и принялся подсказывать:
– Стреляй! Не давай им поднимать головы!
Бутавичус бил короткими очередями, не успевая фиксировать башню специальным рычагом тормоза.
– Большая группа справа! Они повсюду, командир! – выкрикивал он между выстрелами. – И впереди несколько человек! Надо сматываться!
Лейтенант прекрасно это понимал, но ждал, пока последний боец не залезет в машину. Едва рядовой Хамдамов захлопнул за собой тяжелую дверь, Капитонов вдавил педаль газа.
Оба бензиновых движка взревели на максимальных оборотах. Бэтээр рванул вперед и затрясся на неровностях узкой грунтовки.
Внутри боевой машины царил сущий ад. Махоткин лежал на правом командирском сиденье и стонал. Исмаилов затих навсегда.
КПВТ периодически выдавал короткие очереди, оглушая людей и добавляя внутрь машины сизого дыма. Бойцы покрикивали, подсказывая друг другу цели, и палили из автоматов, просунув стволы в специальные амбразуры для стрельбы во фланговом направлении. Двигатели подвывали, по полу, звеня, прыгали стреляные гильзы, по броне громко щелкали пули.
– Нормально. Почти вырвались, – крутил лейтенант большой черный руль, точь-в-точь как на грузовике. И, придерживая на кочках Махоткина, успокаивал: – Потерпи, парень. Сейчас выберемся на широкую грунтовку и свяжемся с нашими. Они живенько пришлют за тобой вертушку. Через сорок минут будешь отдыхать в чистенькой светлой палате...
Когда БТР-70 отдалился от Т-образного перекрестка метров на триста, пули стали щелкать по корпусу реже. Каждый из тех, кто сидел внутри, с облегчением подумал: «Вырвались. Еще немного, и будем в безопасности».
Но как часто случается в похожих ситуациях, опасность подстерегала там, где ее не ждали.
Капитонов продолжал крутить руль, выбирая наиболее ровные участки дороги. Защитный щиток левого окна он так и не опустил. Когда выводил машину из-под обстрела, было не до него. Сейчас все духи остались сзади, и сидевшему на водительском кресле офицеру ничего не угрожало.
Да, он действительно не замечал в переднем секторе опасности до тех пор, пока за дувалом метровой высоты не появились фигуры вооруженных людей. Один из них, повернувшись в сторону, что-то кричал. Двое других подняли автоматы и открыли огонь.
Поначалу никто из бойцов не понял, что произошло.
По лобовой броне застучали пули, и бэтээр прилично тряхнуло. Но его постоянно трясло на проселке, зажатом между кривыми крестьянскими участками. Затем скошенный передок налетел на что-то твердое, и послышался скрежет и испуганные голоса афганцев.
Сидевший под башенкой Бутавичус метнулся к водительскому креслу и увидел, как боевая машина крушит каменный дувал, а вместе с ним и тех, кто пытался за ним спрятаться.
– Бери управление, – вдруг услышал он хриплый голос лейтенанта.
И только после этого заметил, как выцветшая офицерская куртка набухает от крови.
Спустя полчаса бэтээр подкатил к блокпосту. Два бойца, как всегда, дежурили на крыше, а два других встречали товарищей. Открыли створки ворот, помогли Бутавичусу зарулить внутрь и остановиться точно в «гараже».
Затем открыли задние двери бэтээра, аккуратно вынесли на руках и уложили на заранее приготовленные носилки трех человек. Последним вынули труп Исмаилова. Медик суетился вокруг, колол раненым промедол, перевязывал.
Во время работы хмурые бойцы все больше молчали. Лишь в самом начале старший сержант Григорян спросил:
– В штаб информацию передали?
– Передали, Алик, – кивнул повар.
– Когда придет вертушка»?
– Сказали, через полчаса. Значит, через пять минут должна появиться.
Ровно через пять минут в небе действительно послышался далекий дробный звук.
– Летит, – мрачно сообщил Бутавичус.
Стоявший рядом с носилками Литвиненко вдруг припомнил:
– Месяц назад лейтенант влепил мне трое суток ареста. А позавчера сказал, что снял взыскание... Эх! Вернется ли он до моего дембеля? Какого нам нового командира пришлют?
– А я Махоткина утром зря обидел, – признался Григорян. – Дятлом зачем-то назвал... А он ведь, в принципе, нормальный парень.
Транспортный Ми-8 снижался и заходил на посадку. Вертушки редко бывали возле забытого богом блокпоста, но если это случалось, то для посадки выбирали обширную пустошь севернее периметра.
Бойцы приготовились транспортировать носилки к зависшему над дорогой вертолету, прощались с погибшим Исмаиловым, пожимали руки раненым.
– Скорее возвращайтесь, товарищ лейтенант! Держись, Махоткин! Не дрейфь, салага!
Глава тринадцатая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
Ночь выдалась настолько холодной, что под утро Воронову пришлось всеми силами отгонять сон. Он просто боялся уснуть и не проснуться.
В районе шести утра он решил подкрепиться и съел пару галет с шоколадом. Разжигать сухое горючее для чая или кофе не решился, так как руки не слушались.
Стало немного полегче. В этот момент Андрей поймал себя на мысли, что во второй половине ночи он совсем не думает о возможной встрече с душманами. Самым опасным врагом в данный момент для него являлся холод.
В семь часов он включил фонарик и подобрался к выходу из разлома.
Снаружи еще было темно. Снегопад закончился, а насыщенный влагой воздух стал плотнее.
«Наверняка садится туман, – заключил Воронов. – Значит, эвакуация вертолетом отменяется. Это надолго...»
Осторожно миновав булыжник, под которым покоилась граната без предохранительной чеки, он подошел к другому тайнику и достал аварийную радиостанцию. Она долгое время работала на передачу при отрицательной температуре.
Андрей засунул радиостанцию с блоком питания под одежду и вернулся в свое убежище.
«Все-таки надо согреть чайку», – присел он на сумку НАЗа и, подышав на ледяные ладони, принялся колдовать над горелкой.
Через час ему удалось вскипятить немного воды, всыпать в «кастрюльку» все необходимое, размешать и с неимоверным наслаждением выпить настоящий растворимый кофе с сахаром. По телу тотчас разлилось приятное тепло, голова посвежела, а на душе стало веселее.
Согрелась на его теле и радиостанция с аккумулятором. Проверив, Воронов убедился в ее исправности. Дабы источник питания быстро не остыл, он засунул его в свою шевретовую перчатку и понес прятать на прежнее место – метрах в пяти-шести от входа в пещеру.
Небо просветлело. Андрей остановился рядом с пещерой и оценил погодные условия.
Ветер стих. Температура не менялась. Видимость заметно улучшилась, тем не менее высота нижней границы десятибалльной облачности оставалась прежней: кое-где рваные серые клочки цепляли самые высокие вершины хребта.
Прежде чем включить УКВ-радиостанцию в режим «ТОН» (маяк), Воронов на минуту замер и напряг слух...
Увы, на больших высотах тоже никто не летал. Если бы он уловил звук двигателей кружившего над облаками самолета, то включил бы станцию в режим «Прием-передача» и начал бы вызывать борт. Глядишь, установил бы связь, сообщил бы, что жив-здоров, назвал примерные координаты.
Вздохнув, Андрей присел на корточки и принялся прятать аппаратуру на прежнее место. Оставив снаружи антенну, он замаскировал станцию в камнях и уже собирался вернуться в убежище, как вдруг заметил поднимавшихся по склону людей.
Цепочка двигалась точно в его сторону. Дистанция была великовата, разглядеть одежду или вооружение он не мог. Поэтому решение созрело моментально: кто бы это ни был, лучше спрятаться и понаблюдать за неизвестными из укрытия.
Так он и сделал: быстро закидав лежащую на камнях антенну снегом, юркнул в пещеру, схватил автомат и присел в метре от входа.
Позиция оказалась выгодной: он видел все, что творилось ниже по склону, а его в полумраке узкого скального разлома заметить было крайне сложно.
Время шло. Люди медленно приближались.
В какой-то момент, чуть подавшись вперед, Воронов присмотрелся к идущим впереди и понял: моджахеды.
На большинстве из них была традиционные для здешних мест одежда и головные уборы: шапки-паколь или чалмы, сверху накидки, под ними васкат – жилетка с карманами, китайские и пакистанские разгрузки-нагрудники, надетые поверх рубах. Ну и, конечно, неизменные широкие штаны.
Впрочем, не все из поднимавшихся по склону были одеты в национальные костюмы. Часть выглядела вполне по-военному: берцы, утепленная камуфлированная форма. Правда, на головах все равно пестрели клетчатые платки.
Судя по длине цепочки, по склону взбиралось не менее двадцати человек. Каждый держал в руках оружие, у многих за спинами имелись ранцы или мешки.
«Что-то не везет мне в последнее время, – передернул генерал затвор автомата. – Когда ж я нагрешил-то?»
Разлом в скальном грунте находился на небольшой горизонтальной площадке, усеянной булыжниками разной величины. Добравшись до нее, отряд моджахедов решил сделать остановку для отдыха.
Воронов следил за противником, затаив дыхание и не опуская автомата. Он как заклинание шептал: «А вдруг пронесет и ни один не заглянет в пещеру? Может, они мотаются по этому склону каждый день и давно изучили ее содержимое? Вдруг пронесет?..»
Он втянул носом воздух. Нет, неприятных запахов в пещере не было, значит, в качестве отхожего места ее не использовали. А если так, то какого черта в ней делать?
Составив оружие в пирамиды, духи разбрелись по узкой площадке. Несколько боевиков встали в десяти шагах и принялась что-то обсуждать.
Воронов прослужил в Афгане несколько лет, но местных языков и диалектов не знал. Ни пушту, ни дари, ни узбекского, ни туркменского. Ему не было нужды учить языки.
«Пусть болтают. Лишь бы не сунулись ко мне», – заключил Андрей и подтянул поближе сумку от НАЗа.
Периодически поглядывая на боевиков, он разложил на сухом брезенте весь имеющийся арсенал: три гранаты, запасные магазины к автомату и к АПС. Пистолет лежал в специальном кармане разгрузки, клапан которого летчик заблаговременно расстегнул.
Положил он рядышком и нож. Так, на всякий случай. Хотя был уверен: до рукопашной дело не дойдет. Духов слишком много, и рассчитывать на победу в контактном столкновении глупо. Уж лучше пустить себе пулю в лоб. Или взорвать в пещере последнюю гранату, чтоб прихватить с собой парочку врагов.
Увы, но в эти напряженные минуты веры в спасение у него прилично поубавилось. Воронов хоть и продолжал вслушиваться в небо, но делал это скорее машинально. Вчера после удачного катапультирования и приземления на склон хребта его не покидала уверенность, что с минуты на минуту примчится транспортная «восьмерка» под прикрытием двух боевых «полосатых». Да, погодка подвела, но он сам был опытным вертолетчиком и поступил бы именно так: аккуратно провел бы группу в заданный район на минимальной высоте впритирочку к нижнему краю облачности, а в районе нашел бы своего пилота по сигнальным ракетам.
Главной проблемой в однообразии горного рельефа был поиск человека, а процессы эвакуации и возвращения домой сложностью не отличались. Любой нормальный вертолетчик притер бы одно колесо винтокрылой машины на край уступа и принял бы на борт пилота. Дальше последовал бы взлет с резким набором высоты, нырок в облака и прямиком на дальний привод родного аэродрома.
В идеале все было именно так. На самом же деле на пути осуществления этого замечательного плана имелся ряд барьеров. К примеру, руководящие документы, регламентирующие летную работу. Война войной, а взысканий и прочих неприятностей никто из командования получать не хотел. На вылет в погоду ниже прописанного в документах минимума требовалось индивидуальное разрешение. Разрешение – это подпись с расшифровкой. Подпись – это личная ответственность. Ответственность – это наказание в случае неудачи.
Еще одна преграда – бюрократия, волокита, отсутствие должной связи и быстрого взаимодействия. Все вышеперечисленное было в нашей армии извечной бедой. Даже если командира от подчиненного отделяла тонкая межкабинетная перегородка, с момента отдачи приказа до его выполнения могло пройти несколько суток.
Наконец, третьей и самой серьезной преградой, по убеждению Андрея, являлась личность командующего ВВС 40-й армии генерал-лейтенанта Филатова. Едва познакомившись с ним, он понял: для этого вытесанного из гранита человека законов, документов, авторитетов и здравого смысла просто не существует, здесь все решалось по одному его взгляду, жесту или слову.
Так он думал, не спуская глаз с моджахедов и поглаживая холодный металл готового к бою автомата.
Минут десять или чуть более на узкой площадке было спокойно. Духи расползлись по ней и старались максимально восстановить силы в отпущенное для привала время. Кто-то, опустив голову, неподвижно сидел на больших валунах. Кто-то поглощал простенькую пищу афганских бедняков: пресные лепешки или болани – большие пирожки с начинкой из тыквы. Кто-то беспрестанно жестикулировал и громко разговаривал, обсуждая неизвестные Воронову проблемы. Именно такая компания громкоголосых говорунов и расположилась ближе всего к пещере.
Поначалу это жутко напрягло. Поглаживая оружие, летчик даже подумывал о том, чтобы первым открыть огонь и положить этих чертей. Однако «черти», споря и покрикивая, во всем остальном вели себя сдержанно. И Андрей слегка успокоился.
Однако спокойствие длилось недолго. В какой-то момент два уроженца Вазиристана вдруг повернулись в сторону разлома и прямиком направились туда, очевидно, справлять нужду. Первый был пониже ростом и не прекращал тараторить. Второй высок, бородат и молчалив.
Воронов прижался к стенке и поднял автомат. Еще сохранялась надежда остаться незамеченным. Что, если духи не захотят пригибать головы, заходить в пещеру и стоять в неудобной сгорбленной позе?
Надежда растворилась, когда говорливый снял чалму, подал ее бородатому и прошмыгнул в разлом...
Андрей до последнего пытался не выдавать своего присутствия. В левой руке он держал автомат, правой ухватил край брезентовой сумки и поволок ее, пятясь назад, за угол.
Спрятавшись за поворотом, он очень хотел, чтобы проклятый дух сделал свои дела у входа. Но тот упрямо топал по разлому все дальше и дальше. При этом изредка бросал какие-то реплики.
Мозг лихорадочно работал, решая вопрос, как понадежнее устранить незваного гостя. В последний момент, когда тот уже подходил к повороту, Воронов отложил автомат и нащупал правой рукой нож.
С занесенным для удара оружием он замер.
В дальнем конце пещеры было очень темно. Когда Андрей входил в нее утром, то после дневного света в течение минуты глаза не могли разобрать ни одной детали. На это он и надеялся.
Если бы дух остановился на повороте, то остался бы жив. Но он зачем-то поперся дальше.
Генерал затаился в тупичке. Он давно находился в темноте и мог разглядеть, как душман осторожно, ощупывая руками стенки, двигается прямо на него.
Воронов до последнего оставлял несчастному шанс выжить и спокойно уйти из разлома. Тот им не воспользовался, намереваясь добраться до конца пещеры.
Прежде чем нанести первый удар ножом, Андрей обхватил голову говорливого духа, зажав ладонью его рот. Крики, стоны и прочий шум раньше времени были ни к чему.
Два первых удара он нанес в грудь. Третий – в шею. И крепко держал противника до тех пор, пока тот не перестал сопротивляться и дергаться.
После оттолкнул мертвого моджахеда, и тот кулем рухнул на пол пещеры в районе поворота. Уложив тело так, чтобы оно закрывало от пуль нижнюю часть разлома, Воронов подтянул автомат, занял позицию и принялся ждать. Через пару минут второй дух, торчавший недалеко от входа, наверняка забеспокоится и отправится на поиски товарища. Ведь тот и секунды не мог помолчать, а тут затих и не отзывается...
Андрей понимал, что после того, как на зов бородатого никто не отозвался, пещера будет проверена. Он не ошибся. Поправив шерстяную накидку, дух свел над переносицей густые брови и направился к входу, беспрестанно окликая товарища. В итоге получил три пули в грудь.
После выстрелов обстановка на узкой площадке моментально накалилась. Сидевшие на валунах боевики вскочили, стоявшие мелкими группами шарахнулись в стороны.
Высокий бородач, встреченный короткой очередью, вылетел наружу, едва сделал по разлому пару шагов. Вылетев с жутким воплем, он упал навзничь, несколько раз дернулся и затих...
В первые секунды боя Воронову показалось, что в стане противника орут все. Никто из душманов не ожидал нападения из узкого скального разлома, поэтому и метались по площадке, горланя от ужаса. Это не помешало советскому летчику сделать несколько прицельных выстрелов в тех, кто оказался в удобном секторе.
Через полминуты ситуация стабилизировалась. До полевого командира дошло, что его отряд атаковали не с вершины хребта, а из крохотной щели, темневшей на краю площадки у продолжения склона. Следом он понял еще одну важную вещь: спрятаться в этой дыре могло не более трех-четырех человек. А эта догадка привела к радостной мысли: а не русский ли это летчик, которого ищут второй день?
Воодушевившись этим предположением, он распределил людей по позициям, приказал прекратить огонь и позвал помощника, неплохо знавшего русский язык.
В начале боя Воронову пришлось укрыться за поворотом. Огонь по пещере был чрезвычайно плотным, десятки пуль впивались в стены, обдавая его каменной крошкой.
Пару раз он высовывался и давал ответные одиночные выстрелы, но это лишь раззадоривало душманов, и новая волна свинца обрушивалась на убежище.
Спустя несколько минут ему показалось, что особо наглые духи вплотную подобрались к разлому.
Нащупав гранату, он выдернул чеку и несильно бросил ее наружу.
Раздался взрыв. А за ним по площадке разнеслись проклятия и стоны.
– А нехрен лезть куда не просят! – процедил Андрей и дал короткую очередь.
Автомат дважды выстрелил и замолк. Он передернул затвор, снова высунулся и нажал на спусковой крючок.
В ответ послышался тихий щелчок.
– Неужели все? – он отстегнул магазин. Нащупав приемное гнездо, убедился, что магазин пуст, и негромко проворчал: – Говорил мне дедушка: «Доведется, внучок, воевать, выбрось из вещмешка всю шелуху и забей его доверху патронами. Патроны – это жизнь...»
– Шурави! Мы всэ про тебя знаем! Кто ты, откуда, на чем лэтал. Шурави, ты мэня слышишь?..
Мало того, что у этого «лингвиста» был противный скрипучий голос, так он еще и ужасно перевирал гласные и через слово ошибался с ударением. Первый раз он заговорил минут пять назад, когда стрельба по пещере неожиданно прекратилась. В наступившей тишине «лингвист» поинтересовался здоровьем. Воронову было без разницы, как тянуть время. Непринужденная болтовня «ни о чем» устраивала даже больше, чем вялая перестрелка, так как при этом не расходовался и без того скудный боезапас. Вот и перекрикивался с неизвестным знатоком русского языка.
– «Знаток» хренов, – пробурчал генерал. И крикнул: – Чего ты там знаешь, придурок?
– Зачэм ругаешься, шурави? Мы знаем, что ты генэраль! Заместитель командующего ВВС 40-й армии. Зовут тэбя – Варонав.
Услышав это, Андрей на пару секунд потерял дар речи.
«Откуда им все это известно? – с закипавшим возмущением подумал он. – Ну допустим, какую-то информацию в больших городах раздобыть можно: втереться в доверие к слишком болтливым военнослужащим, выкрасть офицера или прапорщика и допросить с пристрастием, наконец, подкупить. Но как они сумели раздобыть ее так быстро?!»
Это было действительно странно.
– Мы знаем, сколько тебе лет, как зовут твою мать и где живут твои близкие! – прокричал «лингвист».
Фраза задела за живое. Правда, полевой командир мог блефовать, поэтому Андрей решил его проверить.
– Как зовут моего сына? – крикнул он.
– Алэкс! – донесся ответ.
С учетом погрешности произношения ответ был правильным.
Воронову нужно было еще протянуть время. Он верил в то, что помощь рано или поздно придет. «Вчерашнее происшествие случилось слишком поздно. Как это всегда случается в наших войсках, прозаседали, просовещались и упустили столь нужное в таких переплетах светлое время, – полагал Андрей. – Ночью приняли окончательное решение, а утром дали старт поисково-спасательной операции. Значит, скоро появится кто-то из своих. Либо вертушки, либо разведгруппы. Ведь аварийная радиостанция продолжала посылать в эфир сигнал бедствия.
Аварийная радиостанция оставалась на прежнем месте – в приямке под булыжником. Из-под снега виднелся лишь кончик алюминиевой антенны. Эта маленькая штуковина в ярко-желтом корпусе была сейчас на вес золота, оставалась единственным средством, способным навести на него отряд поисковиков.
Когда Воронов швырнул из пещеры первую гранату, то постарался сделать так, чтобы взрывом не потревожило камни, под которыми он замаскировал радиостанцию. Во время боя и переговоров генерал регулярно поглядывал на них, беспокоясь, как бы шальная пуля не нарушила маскировку.
– Не угадал! – пошел ва-банк Воронов. – У меня вообще нет сына! Только дочь, которую я еще не видел!
Вранье минут на пять заклинило переговорщикам мозг. Возможно, в это время они совещались между собой. А может быть, выходили на связь с командованием и спрашивали совета по дальнейшим действиям.
Наконец, коверкая фамилию, скрипучий голос очнулся:
– Генэрал Варонав, прэдлагаем выйти из укрытия! Мы гарантыруем вам полную нэприкосновенность!
Генерал послушал небо... Тишина. Посмотрел на часы... Почти одиннадцать.
Поежившись от холода, сложил ладони рупором и крикнул:
– А что потом?
– Мы сразу доставим вас в Пакистан! Оттуда в США или в Британию! Куда пожелаете!
– Зачем я вам?
И снова последовала пауза.
– Ответишь на нэсколько вопросов и дашь парочку интэрвую! – наконец проскрипел переговорщик.
– Знаю я ваши вопросы. И интервью под дулом автомата, – усмехнувшись, негромко процедил Андрей. И крикнул: – Я могу подумать?
– Конечно! Только недолго!
– Сколько у меня времени?
– Пять минут!
– Почему так мало?! Это очень важное для меня решение! Вы же не штаны предлагаете продать, а Родину!
– Так и быть, шурави, думай десять минут. Но не больше!
– Договорились...
Ровно через десять минут переговорщик затребовал ответ:
– Шурави! Генэрал! Мы жыдем твоего отвэта!
Все это время Воронов сидел, стараясь не шевелиться. Страшный холод, постоянно стоявший в пещере, буквально подталкивал, заставлял двигаться или намекал, что пора подкрепиться остатками провизии. Но Андрею было не до этого. Он замер, вслушиваясь в доносившиеся снаружи звуки.
И к сожалению, не услышал ни далекой стрельбы, ни гула авиационных двигателей.
– У меня еще один вопрос, – крикнул он знающему русский язык моджахеду.
– Какой?
– Мне нужны гарантии!
– Я тебя не понимаю, генэрал! Какие еще гарантии?
– Элементарные. Гарантии того, что я действительно попаду в США, а не буду гнить в яме на окраине Асадабада.
Немного помолчав, переводчик раздраженно спросил:
– Что ты хочешь в виде гарантий? Я не понимаю!
– Хочу поговорить с представителем Соединенных Штатов. У вас же есть в основном лагере американский советник?
– Предположим, есть.
– Ну так приведите его сюда!
– Так нэ пойдет, шурави! Это заиймэт много врэмени. Он очень далеко.
– Тогда свяжитесь с ним по радио. Это дело пяти минут. Подтащите рацию к пещере, и я с ним переговорю.
Данное предложение долго обдумывалось моджахедами. Воронов нервничал, растирал заиндевевшие щеки холодными ладонями и опять вслушивался в опустившуюся на склон тишину...
– Шурави! – позвал «лингвист».
– Чего тебе?
– Мы нэ можем выполыныть тывое условие!
– И что будем делать? – помедлив, спросил генерал.
– Выхады!
– Пошел к черту!
– Выхады, или мы выкурим тэбя из этой дыры!
– Попробуй!
Все это время «лингвист» кричал из-за груды камней, находящихся метрах в пятнадцати от входа в пещеру. Ни его, ни других духов Андрей не видел. Сам он вел переговоры, выдвинувшись из-за поворота пещеры. После поступивших угроз он поднял автомат и замер, готовый выстрелить первым...
Укороченный «калаш» не отличался выдающимися стрелковыми характеристиками. Особенно если в бою перегревался его короткий ствол. Но даже в самом плачевном состоянии на дистанции до сотни метров он стрелял вполне сносно.
Когда из-за камней показались сразу три головы, Воронов дал очередь, бросил туда же вторую гранату и моментально спрятался за поворот.
После взрыва и криков по пещере был открыт ураганный огонь. Закрывая лицо от летевшей отовсюду каменной крошки, генерал улыбнулся:
– Попал. Определенно попал!..
Глава четырнадцатая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
Капитан Воротин вел группу по вершине хребта за сапером Павловым. Обязанности лидера он решил взять на себя, так как Сашка Еремин здорово подустал. Снайпер Пищак прикрывал группу с тыла, а Славка Конышев с простреленным правым легким еле двигался под присмотром фельдшера Корниенко. Раненный в предплечье молодой боец также шел вместе с ними.
Вторым в группе двигался Еремин, за ним связист. В центре, как всегда, шли новички. Им пока не полагались «ответственные посты» в авангарде или арьергарде. Они еще должны были набраться опыта и заматереть.
В общем, группа шла в обычном порядке, если не считать образовавшийся лазарет. Сложись обстоятельства по-другому, Стас конечно же отправил бы их обратно на базу. Вызвал бы вертушку, назвав координаты любой подходящей площадки. Или в нелетную погоду подошла бы «броня» в район предгорья. В этом случае вся группа пошла бы назад, и был бы полный нормалек.
Но в этой операции, увы, все шло наперекосяк. Начиная с отвратительной погоды и заканчивая шнырявшими по горам бандами. Шутка ли, за несколько последних часов группа напоролась на два вооруженных отряда! Это означало, что летчика искали не только советские поисково-спасательные группы, но и моджахеды. А раз так, то отправлять назад к долине раненых было чрезвычайно опасно.
Группа Воротина уже более двух часов находилась в районе, координаты которого передали из штаба армии. Это означало, что летчик находится где-то поблизости. Но где?
Разведчики медленно продвигались по вершине в северо-восточном направлении, ступая по выпавшему ночью снегу и пряча лица от порывистого ветра. Наступившее утро не принесло облегчения: температура не спешила подниматься, а ветер стихать. Разве что прекратились осадки да видимость стала получше.
Остановившись, капитан оглянулся и посмотрел на подчиненных. Многие замерзли и выглядели уставшими.
Воротин открыл рот, чтобы объявить короткий привал, но внезапный порыв ветра донес звуки, похожие на стрельбу.
Воротин покрутил головой, поднял руку, остановив людей, и замер. Даже перестал дышать, чтоб слышать каждый отдаленный звук...
Да, где-то дальше к северо-востоку определенно шел бой.
– Впереди стрельба! – крикнул своим Воротин. – Еще немного продвинемся по вершине, остановимся и вышлем разведчиков.
Группа двинулась дальше...
Впереди действительно постреливали. С каждым десятком шагов все отчетливее слышались хлопки выстрелов. Вряд ли это был ожесточенный бой – перестрелка то затихала, то вновь разгоралась.
Воротин постоянно всматривался вперед – в каждый валун, лежащий на вершине. Видимость к утру стала получше и позволяла определять предметы на дистанции до пятисот метров. Однако, протопав по снегу несколько минут, капитан сделал вывод, что бой идет не на вершине, а ниже по склону.
Это открытие приободрило: сверху всегда ударить проще.
Он остановил группу и первым делом подошел к раненым.
– Вы как, ребята?
– Ничего, – буркнул в ответ медик. – Лишь бы кость потом правильно срослась.
– И я нормально, – в свою очередь сказал Конышев. – Временами побаливает в груди, а временами я вообще забываю, что ранен.
– Потерпите еще немного, – вздохнул Воротин и повернулся к Еремину: – Отдохнул? Со мной пойдешь?
Сашка никогда не унывал. Даже если другие еле волочили ноги и потом несколько часов приводили себя в порядок, он довольствовался коротким привалом и был готов протопать еще десяток километров.
– Запросто, – ответил он.
– Витек, побудь за старшего, – кивнул капитан снайперу. – Мы прошвырнемся дальше по вершине.
Вдвоем было полегче – не приходилось постоянно оглядываться и ограничивать скорость из-за раненых.
Пробравшись по вершине метров триста, офицеры осторожно приблизились к ее краю. Громыхало где-то под ними.
– Давай ползком, – предложил Воротин.
Приняв горизонтальное положение, они проползли еще немного, пока не заметили расположенный ниже по склону вытянутый горизонтальный уступ, образующий подобие удобной площадки. Дистанция до уступа была приличной – метров четыреста с лишним.
– Ого, да там человек двадцать! Не меньше! – воскликнул глазастый Сашка. – Только не пойму, зачем они расположились полукругом и куда постреливают.
Воротин больше полагался на оптику.
Подняв бинокль, он хорошенько изучил происходящее внизу и сказал:
– Похоже, Санек, они окружили какой-то разлом в скале, а постреливают в того, кто там засел.
– Думаешь, там наш летчик?
– Ну а кто же еще? Давай-ка дуй за нашими.
– Будем атаковать?
– Конечно. Иначе зачем мы сюда приперлись?
Еремин начал отползать по своим следам назад.
– Саня! – обернулся к нему командир.
– Да!
– Пусть раненые остаются на вершине под присмотром Валерки! Всех остальных – сюда.
– Понял!
Посовещавшись на границе вершины и склона, решили поступить так. Сверху группу прикрывают двое раненых и прапорщик Корниенко. Остальная группа делится на два небольших отряда и атакует банду.
В первом отряде вместе с Воротиным уступ должны были обойти слева снайпер Павленко, связист и молодой боец Тимошкин.
Второй отряд под командованием Еремина получил задачу напасть на противника с противоположной стороны. Вместе с Сашкой это должны были сделать гранатометчик и еще два годка: Конопатов и Тараканов.
Оба отряда приступили к спуску в пределах видимости друг друга. Задача усложнялась тем, что большую часть дистанции разведчикам предстояло преодолеть незамеченными. Что толку от их атаки, если духи успеют спрятаться за скалы на ближнем краю уступа?
Первую сотню метров пробирались, пригнувшись и прячась за камни, покрытые шапками снега. Дальше поползли, так как дистанция уменьшилась, а больших валунов поубавилось.
Ползли по свежему рыхлому снегу до упора. Пока не стали различимы лица душманов.
«Начинаем по моей команде!» – просигнализировал Воротин.
Бойцы поняли его и стали ждать. Сигналом к атаке, как всегда, служил первый выстрел командира.
Начало финальной операции развивалось строго по наскоро сверстанному плану. Лихая атака с флангов положила пять или шесть духов. Остальные живо разделились: одни попрятались за огромными камнями, другие перебежали поближе к вертикальной части склона и стали недосягаемыми для разведчиков.
Вторая волна предусматривала атаку гранатами, что и сделали, стараясь зацепить противника осколками.
Возможно, кого-то и зацепили. Но большинство душманов уже пришли в себя от первоначального шока и норовили огрызнуться огнем.
Менее всего Воротину хотелось встрять здесь в позиционную перестрелку. «Это надолго и совершенно ни к чему, – рассуждал он. – Во-первых, нас мало. Во-вторых, мы имеем иную задачу. Наконец, в-третьих, духи могут вызвать подкрепление. Мы тоже его вызовем, но какое из них прибудет первым, большой вопрос. До Панджшерского ущелья рукой подать. Только свистни, и сотня бандитов тут как тут».
Пока Воротин размышлял, постреливая в сторону противника, тот внезапно активизировался и попер вперед. Это стало полной неожиданностью. Духи находились ниже, и атаковать позиции разведчиков выше по склону им было не с руки. К тому же они не знали о численности напавшей на них группы.
И все же парням Воротина пришлось обороняться.
Бой на склоне походил на монотонные движения маятника. То брали верх разведчики, поддавливая и напирая на «духов», заставляя их возвращаться на площадку и прижиматься под вертикальный уступ. То начинали проявлять активность и упорство душманы, загоняя наших ребят выше по склону.
Ни у тех, ни у других очевидных шансов на победу в этой схватке не было.
– Так я и думал. Получилось то, чего я меньше всего хотел, – сплюнув в снег, посмотрел на часы Воротин. – Тридцать минут торчим на этом склоне! А вертушек все нет!..
Когда забуксовала вторая атака, он приказал радисту связаться с базой, доложить обстановку и вызвать пару вертолетов.
Связист сделал все, как говорил командир. И даже получил заверение: «Вертолеты в готовности и через пять минут вылетят».
Воротин обрадовался подобной оперативности.
– Всегда бы так резво! – проворчал он. И крикнул своим: – Отходим на безопасное расстояние! Сейчас по склону будут работать вертолетчики!..
Разведчики оставили позиции и заползли выше по склону.
Прошло пятнадцать минут, двадцать, двадцать пять... А тех, кто должен был решить исход схватки и поставить жирную точку в операции, все не было...
Отход наших бойцов не укрылся от духов. Началось преследование, которое создало определенную проблему.
При появлении в небе вертушек Воротин должен был установить с ними связь и осуществлять целеуказание по радио. Либо воспользоваться двумя сигнальными ракетами: первой, выпущенной вертикально, обозначить место группы; второй дать направление на противника. Однако в обоих случаях нужно было держаться подальше от банды, ибо разлет осколков при взрыве неуправляемых реактивных снарядов С-8 составлял приличную дистанцию.
– Витя, остаемся вдвоем! Остальным забраться выше! – скомандовал Воротин.
Разведчики стали медленно отходить. А внизу, там, где остались Воротин с сержантом, становилось жарко.
Особенно туго пришлось, когда снайпер получил ранение. Он находился на позиции повыше командира и неплохо постреливал по открывавшимся целям. Его поддержка была важна: порой только он один не позволял духам высовываться и приближаться на опасное расстояние.
Но то ли шальная пуля, то ли чей-то меткий выстрел заставил Павленко замолчать.
– Витька! – позвал командир. – Живой?
Тот возился за двумя лежащими рядом булыжниками и не отвечал.
Воротин просигналил находившемуся ближе всех к снайперу Тимошкину. Тот вернулся, осмотрел товарища.
И крикнул:
– Плохо дело, командир! В голову!..
Из-за тяжелого ранения Павленко работа группы серьезно осложнилась и неизвестно чем бы закончилась. Но когда моджахеды ринулись вверх по склону, практически не встречая сопротивления, сзади, на вытянутом горизонтальном уступе, раздался взрыв гранаты и отчаянная стрельба.
И опять все смешалось на склоне: крики, выстрелы, стоны, проклятия...
Духи растерялись: сверху их прижимала группа советских разведчиков, снизу их обстреливал спрятавшийся пилот. Атака захлебнулась.
«Это летчик! Это определенно наш летчик!» – догадался Воротин.
И приказал Тимошкину:
– Тащи Витьку наверх. Связисту передай, чтоб постоянно вызывал экипажи вертушек.
– Понял.
– Как только установит связь, пусть наводит на духов.
– А вы?
– Я не дам им подняться выше.
– Разрешите, я останусь с вами!
– Я же сказал: живо тащи наверх Павленко! – прикрикнул Воротин.
Новобранец группы схватил неподвижного снайпера за куртку и медленно поволок к основной группе.
Глава пятнадцатая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
За несколько лет, проведенных в Афганистане, Воронов успел неплохо изучить противника. Впрочем, противник за это время тоже раскусил русских.
Довелось ему еще до поступления в Академию Генерального штаба побеседовать по душам за чашкой зеленого чая с Мутабаром – пленным полевым командиром. Хороший был мужик: в годах, но рослый и статный, с седой бородой, орлиным носом и серыми глазами, бесстрашный и гордый. После допроса, во время которого он не сказал ничего лишнего, с ним остались Воронов и переводчик.
– Вы – чужие нам люди, поэтому мы с вами и воюем. Вы сделали главную ошибку – зря пришли на нашу землю! – медленно говорил он, смакуя на языке кусочек комкового сахара.
– А разве не народ нас позвал? – решил уточнить Воронов.
Афганец рассмеялся:
– Кто вас звал? Тараки и Амин? Их уже нет в живых!
– А Бабрак Кармаль?
– Скоро и его не будет... Вы ведете войну не по правилам! Уничтожаете авиацией целые кишлаки! В моем отряде до восьми ПЗРК и примерно сорок ракет к ним. Тебе как летчику скажу: я мог сбивать ваши гражданские самолеты, но никогда этого не делал – военные самолеты дороже и наносят нам больше вреда.
– Считаешь, мы не сможем победить движение моджахедов?
– Конечно, среди вас находятся очень смелые воины, которые во время боя могут встать в полный рост и идти на нас с автоматом наперевес. Я такое незабываемое зрелище видел дважды. До сих пор мурашки бегают, когда вспоминаю... Но и у нас хороших солдат много, даже больше, чем у вас! Время работает на нас. Мы не боимся потерь, и мы на своей земле. Мы подождем... А еще вы очень добры и доверчивы, – вдруг улыбнулся Мутабар.
Воронов вскинул брови:
– Почему?
– Однажды мне надо было проведать семью. Я сменил военную одежду на гражданскую, сел в старый рейсовый автобус и поехал в родное село. Бояться мне было некого – никто бы меня не выдал. На развилке дорог автобус остановил русский патруль. Офицер поднялся в салон и пошел по проходу, спрашивая у каждого: «Душман или дост»? (враг или свой?) Я ответил: «Дост». И он, поверив, прошел мимо.
– Да, действительно попался доверчивый, – улыбнулся Андрей. Добавив в чашку пленного горячего чая и подвинув к нему распечатанную плитку шоколада, сказал: – Мутабар, почему вы не хотите, чтобы мы здесь остались и установился мир? Разве тебе не нравилось наше мирное сотрудничество, которое было до войны?
– Почему не нравилось? – всплеснул тот руками. – Вы построили электростанции и целые районы с крепкими красивыми домами, проложили дорогу на Саланг. Много чего сделали хорошего. Только зря вмешались в наши внутренние дела. Да и власть у нас гнилая, ненастоящая.
– Ты так считаешь?
– Конечно. Каждая власть должна сама решать свои проблемы, а если у нее это не получается, нужно уйти с миром, а не звать на помощь сильного соседа, чтоб тот мощной армией помог ей удержаться на троне. Такая власть народу не нужна. Уходите домой! Вам тут нечего делать. Ни вы нас не понимаете, ни мы вас...
Андрей всматривался в глаза собеседника, в паутинку мелких морщин вокруг них, в пряди седых волос и видел серьезного и смелого врага. На самом деле, ничего прочитать в хитрых глазах невозможно. Скрытный, восточный деспотичный вождь. Как ни пытался, Андрей не смог разглядеть и следов дружелюбности. Перед ним сидел обычный пожилой мужчина, родившийся и выросший в отдаленной афганской провинции. С малых лет он начал познавать тяжелый крестьянский труд, в двадцать женился на девушке с соседней улицы, в двадцать три стал отцом, в тридцать шесть закончил строительство собственного дома. В сорок пять его приняли в джиргу – совет почитаемых старейшин, а когда в стране началась война, поручили командовать отрядом местного ополчения. За годы войны отряд разросся и стал серьезной силой на востоке Афганистана.
Да, Мутабара сильно уважали и моджахеды, и жители тех селений, где его отряду приходилось временно размещаться. Он никогда не допускал необдуманных, скоропалительных действий. Власть его была огромна, но в поведении не наблюдалось и намека на высокомерие. Он всегда ценил человеческие жизни как своих подчиненных, так и обычных сограждан. Разрабатывая со своим штабом войсковые операции, старался свести до минимума риск тех, кто оказывался в зоне боевых действий.
Лишь после масштабной армейской операции, проведенной советскими войсками совместно с регулярной армией ДРА, удалось разбить крупный отряд Мутабара, а его самого вместе с помощниками взять в плен...
Что-то в том давнем разговоре зацепило Воронова. Возможно, в чем-то старик был прав. Хотя какой он старик! Все афганцы, живущие в горах и работающие на земле под палящим солнцем, чуть старше сорока – седые, испещренные морщинами, выглядят как древние старики.
Моджахед явно пытался запудрить мозги русскому, ведь обмануть, ограбить, убить неверного – дело, угодное Аллаху...
* * *
После окончания «мирных переговоров» Воронову показалось, что он взял ситуацию под контроль: дав длинную очередь, срезал троих. Сразу швырнул вторую из четырех гранат, и снова удача: после ее разрыва послышались ужасные крики. Значит, определенно кого-то зацепил.
Однако спустя несколько секунд эйфории поубавилось – духи открыли по пещере такой ураганный огонь, что правая щека генерала стала кровить от посекшей ее каменной крошки.
Прикрывая лицо, он вынужден был изредка высовываться и огрызаться парой-тройкой выстрелов. Если не отвечать совсем, духи осмелеют и подберутся к разлому вплотную. Правда, перед входом по-прежнему оставалась замаскированной в камнях растяжка – граната. Но лучше не испытывать судьбу. Вдруг не сработает? Или покалечит одного, а остальные ворвутся. Тут в тесноте темной пещеры особо не отобьешься...
Ураганный огонь стих. На узком скальном уступе опять началась вялая перестрелка: пять-шесть пуль щелкало по камням разлома, в ответ из темноты раздавался один выстрел.
И вдруг Воронов заметил, что снаружи все переменилось. Интенсивность стрельбы резко возросла, но пули перестали крошить камень, словно моджахеды внезапно разучились целиться и не попадали по темному пятну пещерного входа.
Чуть позже генерала осенило: на склоне хребта появилась поисково-спасательная группа, с которой душманы вступили в бой!
Догадка подтвердилась, когда в секторе обстрела он отчетливо разглядел двух афганцев, поменявших позицию и открывших огонь из старых «калашей» куда-то вверх по склону.
«Стало быть, группа пришла по вершине хребта и атаковала банду сверху», – сделал вывод Воронов и, подняв автомат, прицелился в ближайшего афганца.
Вместо выстрела послышался щелчок.
– Черт... Закончился третий магазин. Остался последний.
Пальцы до того окоченели, что он с трудом вставил полный магазин в приемное гнездо и передернул затвор.
Решив помочь поисковой группе, Андрей подхватил с брезента последнюю гранату, выдернул предохранительную чеку и пошел к выходу из разлома...
Решение было очень рискованным. Каменная кишка от входа и до поворота прекрасно простреливалась – стоило кому-то из моджахедов дать очередь и... В общем, промазать было гораздо сложнее, чем попасть. Тем не менее он страстно хотел помочь своим спасителям.
У самого выхода Воронов замедлил шаг и, поглядывая попеременно то влево, то вправо, приготовил гранату к броску.
Сделав последний шаг, он увидел, что банда разделилась на две группы. Вероятно, какое-то время они сдерживали атаку советских бойцов, но теперь сами пошли вперед.
Выбирая удобные цели, он не мог не отметить того факта, что душманы оставили без присмотра его укрытие. Видимо, появление разведчиков стало для них полной неожиданностью.
Слева за отвалившимся обломком скалы прятались трое: один возился с гранатометом, двое постреливали. Подальше молодой афганец сидел на корточках, готовясь рвануть вперед.
Их Воронов и выбрал.
Бросив гранату, он полоснул по духам из автомата. Тут же развернулся и дал очередь в тех, что находились справа от разлома.
Разорвавшаяся граната хлестко ударила по ушам взрывной волной. Кто-то из духов закричал.
Андрей опасался, что его заметят, и в то же время не хотел раньше времени исчезать в темной кишке пещеры. Наличие легких целей подталкивало к действию.
Он решил задержаться и дать пару очередей в надежде на то, что в царившей на площадке суматохе его не заметят.
Напрасно Воронов на это надеялся. Заметили. Причем уже во время первого появления из разлома.
Он понял это, когда рядом в снег плюхнулась граната.
Взорвалась она, когда, прыгая рыбкой в глубь разлома, Андрей находился в полуметре от гранаты.
Еще до падения тело пронзило острой болью сразу в двух местах. «Зацепило, – с досадой подумал Андрей. – Хоть бы несерьезно. Чтоб смог двигаться и стрелять...»
Упав, он ползком добрался до поворота и спрятался за него.
Несколько пуль щелкнули следом по стенкам каменной пещеры.
– Поздно, голубчики, – ехидно проговорил он, разворачиваясь головой к входу.
Прострелившая спину острая боль заставила замереть.
– Черт... – пошептал Воронов. – Этого мне не хватало. Как некстати...
Не хотелось верить, что зацепило серьезно. Ведь и боль появилась только в тот момент, когда согнулся пополам.
За поворотом и у входа пока никого не было. Воронов потрогал ладонью поясницу в том месте, где жгло и пульсировало. Одежда была пропитана теплой липкой кровью.
Один осколок пробил кожаный брючный ремень и вошел в тело правее позвоночника. Другой распорол одежду на правом боку, повредив ткани по касательной.
Оба ранения представляли опасность. Первое – тем, что осколок мог повредить внутренние органы. Из-за второго началось обильное кровотечение.
Лежа на ледяном грунте пещеры, Андрей вспомнил, что содержимое аптечки он пересыпал в брезентовую сумку от НАЗа. Там имелся бинт, антибиотики, обеззараживающие препараты.
– Бесполезно, – поморщился он, снова выглядывая из-за угла. – Для нормальной обработки раны нужно время. А мне его никто не даст...
Ревизия боеприпасов окончательно испортила настроение. Гранат больше не было, если не считать ту, что дожидалась своего часа под камнем у входа. А в последнем автоматном магазине оставалось всего несколько патронов.
Еще имелся АПС с четырьмя полными магазинами и нож. Это давало возможность продержаться некоторое время. Минут десять или полчаса – в зависимости от решительности противника. И от активности нашей разведки, что появилась на склоне.
Именно от их действий сейчас зависела жизнь генерала Воронова. Но они почему-то не торопились давить духов и выручать летчика. Обстреляв банду с обеих сторон вытянутого уступа, они затихли и куда-то пропали.
Он не знал причин затишья, лишь предполагал различные варианты. К примеру, во время атаки отряд мог потерять несколько человек ранеными, из-за этого пришлось откатиться назад для перегруппировки. Или же отряд разведчиков изначально имел небольшую численность благодаря специфичности поставленной задачи: найти Воронова и, не вступая в прямой контакт с моджахедами, вытащить его из горного района.
Автомат с опустевшим магазином стал бесполезен и валялся где-то ближе к выходу из пещеры. Андрей лежал, спрятавшись за поворотом недлинной темной кишки, держа в правой руке АПС. Весь пол вокруг него был усеян стреляными гильзами.
На горизонтальном уступе, метрах в семи-восьми от разлома, виднелись тела убитых духов. Сколько их там было, Андрей не знал. Около десяти минут назад банда предприняла отчаянный штурм – к пещере одновременно устремились не менее пятнадцати человек.
Израсходовав последние патроны, он отбросил автомат, схватил приготовленный к бою АПС и за несколько секунд опустошил первый магазин.
Как же ему повезло, что это был не «ПМ», а «Стечкин»! Конкретное везение заключалось в емкости магазина. Восьми патронов для того, чтобы погасить первую волну духов, Воронову категорически не хватило бы. Как не хватило бы времени на перезарядку.
Душманы появлялись и слева, и справа. Андрей только успевал поводить стволом внезапно потяжелевшего пистолета и нажимать на спусковой крючок.
Пещера наполнилась пороховой гарью, дышать стало трудно. Генерал терял кровь, а с ней и силы. Добавлял неприятностей холод, из-за которого плохо слушались конечности.
Первая волна захлебнулась вовремя – пистолет выпустил последнюю пулю, оставив затворный механизм в крайнем заднем положении.
Воронов поменял магазин и принялся ждать новой атаки...
Он находился на грани потери сознания. Дыхание замедлилось, реже стало биться сердце, перед глазами все расплывалось. Чтобы сфокусировать зрение на каком-то объекте, требовалось неимоверное усилие. Появилось непреодолимое желание закрыть глаза и уснуть.
Остатками угасавшего сознания Воронов понимал, что делать этого нельзя. Сон был равносилен смерти. Приходилось держаться из последних сил.
Держа на прицеле вход в разлом, генерал нащупал левой ладонью брезентовую сумку и лежащие на ней боеприпасы. Выщелкнув зубами один пистолетный патрон, он вставил его в магазин, который опустел первым. Это была давняя задумка: последний час он беспрестанно думал о том, чтобы оставить один патрон для себя, если помощь не подоспеет вовремя.
Сон одолевал. Воронов все-таки не выдержал и отключился. Очнулся через секунду, когда стукнулся головой о стенку пещеры.
И сразу заметил непонятное мельтешение перед входом в разлом. Присмотревшись, понял: соблюдая осторожность, духи утаскивали из сектора обстрела погибших и раненых.
Вряд ли он мог точно сказать, сколько времени пришлось балансировать на грани между жизнью и темной бездной, куда норовили столкнуть его холод и слабость. Из этого странного состояния мгновенно выдернул хлесткий удар по ушам.
Открыв глаза, Воронов не сразу понял, что произошло.
Снаружи у входа в разлом метался сероватый дымок, а там, где была спрятана под булыжник граната, чернела воронка.
Нарушенный ударной волной слух не сразу уловил громкие крики. Кто-то лежал рядом с пещерой и звал на помощь.
«Господи, неужели на моей гранате подорвался один из разведчиков?!» – опешил Воронов.
Нет, кричал афганец. Кроме того, к нему подбежал человек в шапке-паколь и длинной накидке.
Генерал прицелился и выстрелил. Бандит осел на одно колено и завалился набок.
Из следующего провала в памяти генерала выдернул еще более мощный взрыв, прогремевший у входа в пещеру. На этот раз Андрея подбросило и отшвырнуло к дальней стенке. За первым взрывом прогремели второй и третий.
Летчик не пострадал от осколков и каменной крошки, но прилично ударился затылком. К тому же все пространство разлома заволокло едким дымом.
Скривившись от боли, Воронов поработал непослушными пальцами, пытаясь согреть их и вернуть чувствительность. Потом аккуратно ощупал полученные ранения.
Закончив «артподготовку», состоящую из трех гранатометных выстрелов, духи пошли в атаку.
«Наверняка хотят взять живым, сволочи!» – Воронов посылал одну пулю за другой в возникавшие на светлом фоне фигуры. В левой ладони он зажимал два магазина: один полный, другой с последним патроном. Это были все оставшиеся у него боеприпасы.
Похоже, моджахеды решили не церемониться с летчиком и перешли к решительным действиям. Ведь «взять живым» вовсе не означало «взять невредимым».
Снаружи творилось что-то невообразимое: стрельба, грохот взрывов, крики... Пещера содрогалась, гарь внутри нее – не продохнешь!
Воронов продолжал посылать пули в мелькавшие фигуры до тех пор, пока не закончились патроны. Вогнав в рукоятку последний магазин, он отполз к дальней стенке и поднял пистолет...
Глава шестнадцатая
ДРА, район в семи километрах к юго-западу от селения Руха
Летчик своей дерзкой атакой здорово помог разведчикам. Если бы он не отвлек обнаглевших духов взрывом гранаты и отчаянной стрельбой, то вытащить из-под огня Павленко определенно не вышло бы. Однако теперь такие же активные действия требовались от разведчиков, дабы помочь пилоту.
«Трое раненых плюс выключенный из операции санинструктор. Итого: остается шестнадцать, трое из которых зеленые юнцы, – покусывая губы, рассуждал Воротин. – А вертолетчиков по-прежнему не слышно. Что же делать?..»
Он посмотрел на проплывающие вверху облака. Погода улучшалась: нижняя граница облачности плавно поднималась и ватные клочки уже не цепляли высокие пики, видимость стала приемлемой. Поползла вверх и температура.
– Погода налаживается, а вертушек почему-то нет, – прошептал капитан. – В чем дело?
Несколько минут назад радист повторно связывался с базой и спросил о причине задержки. Оперативный дежурный заверил, что помощь уже идет.
Перейдя на рабочую частоту вертолетчиков, связист звал их до хрипоты, но его никто не слышал.
– Надо действовать, иначе он не продержится. Летчики не возят с собой по ящику патронов, и скоро пилоту нечем будет отвечать, – заключил Станислав и, оглянувшись, подал знак Еремину.
После неудачной первой атаки обе группы разведчиков объединились выше по склону и ждали, какое решение примет командир.
В данной ситуации решение могло быть только одно: не ждать подхода вертушек, а сковать противника атакой и не дать ему прорваться в тот каменный разлом, где укрывался советский летчик. Вот только атаку требовалось построить так, чтоб не растерять состав и без того обескровленной группы. А при появлении пары вертолетов вызвать огонь на себя.
«Знать бы, что так получится, прихватил бы с собой всю роту, – сокрушался Воротин, поглядывая на ползущего к нему Сашку. – Давно окружили бы духов тремя взводами и не выпустили бы ни одного. Всех бы отправили на суд Аллаха. А тут ломай башку, как сделать это малыми силами...»
Воротин не стал разделять малочисленную группу, оставил лишь небольшое прикрытие из трех бойцов, остальных повел вниз в полном составе, чтобы атаковать занявших вытянутый уступ моджахедов с западной стороны.
Сделав приличный крюк по заснеженному и неровному склону, разведчики прибыли на исходную. Далее, прижавшись к земле, поползли на намеченную командиром позицию. Пока ползли, слышали несколько длинных очередей, звук от которых быстро раскатывался по склону. Эти выстрелы явно принадлежали душманам. В ответ доносились приглушенные редкие хлопки – летчик экономил патроны. Разведчикам приходилось поторапливаться.
Сократив дистанцию до минимума, убедились, что духи не дремали. Одна часть банды продолжала досаждать укрывшемуся в скальном разломе летчику, а другая защищала подходы к уступу.
По команде Воротина связист расположился немного позади остальных и беспрестанно посылал в эфир запросы, повторяя один и тот же позывной ведущего пары вертолетов.
Растянувшись в линию, разведчики открыли огонь по моджахедам...
* * *
– Сто десятый, как меня поняли?
– «Пихта», плохо вас слышу! Повторите! – потрещало в ответ.
Связь действительно была отвратительной. Боец изо всех сил прижимал к ушам гарнитуру и повторял в микрофон информацию, пытаясь перекричать стрельбу:
– Командир просит отработать по уступу на склоне только из пулеметов! Мы находимся с западной стороны уступа на дистанции сто пятьдесят метров! Поняли, Сто десятый?!
– Теперь понял, «Пихта»!
– Мы подсветим свое место оранжевым дымом и укажем направление на уступ!
– Понял, понял вас. Отработаем из пулеметов, вы западнее уступа сто пятьдесят. Подсветите место оранжевым дымом!
– Да-да, все правильно. Ждем!.. Что?.. Ого! – Радист обратился к Воротину: – Товарищ капитан, велено сделать все возможное для спасения летчика. Там в пещере сбитый генерал, замкомандующего авиацией.
Воротин даже присвистнул: духи явно знали, за кем пришли и сколько стоит этот сбитый летчик.
Как и предполагал опытный Воротин, большого проку от атаки не получилось. Разве что засевшего в пещере летчика духи на некоторое время оставили в покое, перебросив десяток человек на опасное направление. А продвинуться и тем более сбросить банду с уступа не вышло. Более того, через десять минут боя ранение получил еще один разведчик: винтовочная пуля навылет прошла сквозь плечо Тараканова.
И тут капитана прорвало. Обернувшись, он заорал связисту:
– Передай этим штабным гадам, что на их совести уже четыре «трехсотых»! Пусть подсуетятся для спасения генерала!
Солдат склонился над рацией, и вскоре контакт с вертолетчиками был установлен.
Наконец заснеженный склон хребта накрыл гул авиационных двигателей. На юго-западе из-за соседних вершин вынырнули три пары вертолетов: две транспортные «восьмерки» и четыре боевых Ми-24.
– Юра, дымни! – крикнул Станислав.
Связист тотчас выхватил из «лифчика» сигнальный патрон, отвинтил крышку и, рванув шнур, поднял руку. Из патрона повалил густой оранжевый дым. На фоне свежего снега он был отчетливо виден за многие сотни метров.
– Наблюдаем вас, «Пихта», – прошелестел голос командира первой пары. – Готовимся отработать по склону.
– Поняли вас, Сто десятый. Начинайте!
Теперь связь стала отличной, обе группы слышали друг друга без искажений, шумов и хрипов.
– Командир, они встают на боевой курс! – доложил связист.
Воротин тотчас привел в действие заранее подготовленную сигнальную ракету. Оставляя дымный след, та полетела по изогнутой траектории в сторону уступа и засевших на нем душманов.
Пара «восьмерок» встала в круг чуть поодаль, уступив бронированным боевым машинам право начать разборку первыми.
«Полосатые» с ходу определили место группы разведчиков, заметили выпущенную ими ракету и, хищно опустив носы, ринулись к цели.
Один лишь грозный вид советских боевых вертолетов мгновенно остудил пыл противника. Стрельба по разведчикам прекратилась, моджахеды заметались по узкой площадке.
Вскоре загудели скорострельные крупнокалиберные пулеметы. Весь уступ потонул в пыли, снежной круговерти и невесть откуда взявшемся дыме.
– Ого! Не хотел бы я оказаться на их месте! – засмеялся лежавший рядом с командиром Еремин.
– Ты бы лучше о нашем летчике подумал, – осадил тот. – Ему-то каково сейчас в пещере.
– Да, это точно. Ну я уверен, скальная порода выдержит и с ним ничего не случится.
Выполнив первый заход, «полосатые» с ревом пронеслись над вершиной хребта и стали выполнять заход для повторной атаки...
Тяжелые пули калибра 12,7 мм с противным жужжанием полностью накрыли уступ. Порой смертоносные снаряды вспарывали грунт и крошили камень в нескольких метрах от позиции советских разведчиков.
Воротин с Ереминым лежали рядом за одним валуном, прикрывая руками головы. Каменные брызги обдавали обоих, на спины сыпались комья земли.
Всего за несколько секунд пара вертолетов превратила уступ в безжизненную пустошь, покрытую месивом из снега, грунта, крови и каменной крошки. Отработав по обозначенному участку, «полосатые» отошли в сторонку и встали в круг, контролируя подступы к уступу.
С полминуты Воротин с Сашкой лежали, не меняя поз и гадая, последует ли третий заход.
Гул двигателей стихал. Воротин приподнял голову, осмотрелся и принял сел. Подтянув за ремень автомат, смахнул с него налипшую грязь, машинально отстегнул магазин и проверил наличие патронов.
Гул опять начал нарастать. Воротин повернулся к ущелью.
– Нет. Это «восьмерки». Одна заходит на посадку, другая прикрывает. Проверь наших, и пошли к уступу.
Несколько духов каким-то чудом уцелели и, скатившись с уступа, бежали вниз к обрамленному кустарником ручью. Вероятно, осторожность заставила их покинуть поле боя в самом начале заварухи, при первом появлении в небе советских вертолетов.
Никто не стал их преследовать: ни вертолетчики, ни разведчики. Такой задачи перед ними не стояло. Главным было выполнить приказ штаба армии: найти и спасти генерала.
Воротин устало плелся к уступу, неся на всякий случай в правой руке готовый к стрельбе автомат. Спрыгнув с камня на относительно ровную поверхность площадки, он понял, что оружие ему в этот день больше не понадобится. Весь уступ был усеян изуродованными трупами душманов. Тяжелые крупнокалиберные пули Якушева и Борзова (ЯкБ-12,7) буквально разорвали человеческие тела на части.
Убедившись, что ни одного живого духа на площадке не осталось, Воротин глянул на пролетавший транспортный Ми-8 и подошел ко входу в разлом.
Скалы слева, справа и сверху от разлома пестрели выбоинами от пуль и попаданий гранатометных зарядов. Перед входом темнели воронки и лежали тела убитых духов.
Лезть сразу во мрак разлома было опасно – летчик мог принять разведчика за одного из моджахедов.
Встав сбоку от входа, капитан крикнул:
– Товарищ генерал! Товарищ генерал, вы здесь?
Никто не ответил.
Он окликнул повторно.
И снова тишина. Пришлось включать фонарь, пригибать голову и нырять во мрак на свой страх и риск.
– Товарищ генерал, это я – капитан Воротин. Командир разведроты 181-го мотострелкового полка. Товарищ генерал, ответьте...
Под ногами звенели стреляные гильзы, в воздухе висела пороховая гарь. Проход внутри разлома в поперечнике имел треугольную форму. Он плавно расширялся, и через три метра уже можно было идти в полный рост. Далее относительно ровный пол, устланный каменными обломками, поднимался, образуя пару ступеней, и поворачивал вправо.
За поворотом он и обнаружил человека, ради которого его группа прибыла в этот район.
Да, это был летчик: характерные комбинезон с разгрузкой из прочного материала, специальные летные ботинки. Рядом валялся укороченный «калаш» с пустым магазином, в правой руке пилот зажимал АПС.
Осторожно забрав пистолет (мало ли что человеку почудится, если придет в сознание), Воротин осмотрел генерала.
«Вся спина летной куртки пропитана кровью, значит, зацепило, – понял он. – Лицо тоже в крови, но это ерунда – посекло каменной крошкой. В общем, надо его быстренько нести в вертолет и отдавать в руки санинструктора. Потеря крови, переохлаждение... Все это может плохо кончиться».
Выйдя из пещеры, Воротин заметил бегущего к нему Сашку.
– Ну что там? – справился он.
– Плохо дело, командир.
Тот поднял на него пристальный взгляд:
– Говори. Не тяни за душу.
– Юрка-связист серьезно ранен. Пуля под правую лопатку...
Капитан вынул из нарукавного кармана бинт, надорвал бумажную упаковку и протянул Сашке:
– Приложи – кровоточит.
– Где?
– Над ухом. И давай сюда всех свободных. Потащим наверх генерала.
* * *
Связиста Юрку обнаружили позади основной позиции, когда обработка уступа вертушками уже закончилась. Закрыв телом рацию, боец лежал неподвижно, истекая кровью. Как и когда душманы умудрились улучить момент и попасть в него – можно было только догадываться.
Пока разведчики сооружали из подручного материала подобие носилок для генерала, Воротин подошел к Шерстневу. Глаза его были закрыты, щека перепачкана грязным снегом, в правой руке автомат, в левой ладони микрофон.
Воротин присел рядом, нащупал запястье.
Пульс был, но неровный и слабый. В ответ на прикосновение связист открыл глаза и, узнав командира, улыбнулся.
– Мы нашли его? – шепотом спросил он.
– Нашли-нашли, Юра, – успокоил Воротин. – Выполнили задачу. Ты давай помалкивай. Тебе силы беречь надо. Вертолет уже сел, сейчас мы тебя перетащим. Тут всего сотня шагов до вершины...
Шерстнев повернул голову и посмотрел на молотивший винтами Ми-8. До него действительно было не больше сотни метров.
Неподалеку четверо парней протащили наверх генерала. Санинструктор Корниенко суетился рядом.
Через несколько минут команда вернулась за товарищем.
Когда Юрку укладывали на скрепленные ремнями автоматы, тот даже попытался помогать.
– Да не дергайся ты, герой! – по-доброму ворчал на него Валерка, делая укол обезболивающего.
Тот растягивал пересохшие губы в вымученной улыбке и безропотно подчинялся «профессору», как частенько называли в группе фельдшера.
Одна «восьмерка» молотила лопастями на вершине хребта, ожидая окончания эвакуации группы Воротина. Вторая нарезала круги непосредственно над вершиной. А две пары «крокодилов» дежурили над ущельем, готовые встретить неприятеля градом неуправляемых реактивных снарядов.
Первая партия раненых уже находилась в грузовой кабине вертолета: Конышев с прапорщиком Масловым и Семченко с Тимошкиным сидели на полике вертолета, привалившись к желтому топливному баку. Генерал Воронов лежал на расстеленных брезентовых чехлах. В сознание он так и не пришел. Контуженый и раненый снайпер Павленко тяжелораненым себя не считал.
– Это царапины, – хрипел он и дергал перебинтованной шеей. И уточнял: – Если бы пониже, башке бы не на чем было сидеть! А так все на месте!
К слову, в вертушке он дернулся помочь раненым товарищам, но фельдшер послал его подальше и велел не рыпаться, пока не открылось кровотечение.
Воротин вместе со всеми подтаскивал самодельные носилки. Изредка он оборачивался и бросал взгляды на уступ и прилегающий склон. Ему все еще не верилось в окончание операции.
– Как же тебя угораздило, Юрок? – ворчливо приговаривал снайпер Павленко. – Ты же у нас самый удачливый! Дальше всех сидишь со своей бандурой, и вдруг на тебе – ранен...
Площадка с молотящей вертушкой приближалась куда медленнее, чем хотелось бы. Разведчики были измотаны и вкладывали в этот рывок до вершины последние силы.
– Юрку вечно достается, – пробурчал раненный в ногу сержант Гочгиев. Этому, наоборот, везло – за почти два долгих года в Афганистане он не получил ни одной царапины. – Ничего, ты у нас молодой, крепкий, перспективный. Отлежишься в отдельной палате, познакомишься там с молоденькой медсестричкой, и мир окрасится в новые краски...
Видя, насколько тяжело даются разведчикам последние метры подъема, сверху прибежали бортовой техник и правый летчик. С их помощью группа добралась до площадки быстрее.
Загрузка в грузовую кабину заняла несколько секунд. Вертушка с ранеными взлетела.
На посадку зашла вторая. Последним в чрево вертолета забрался капитан Воротин.
Техник проконтролировал размещение разведчиков, поднял короткий трап, закрыл сдвижную дверцу и занял рабочее место между пилотами.
– Все, погнали до дому! – крикнул кто-то из пассажиров.
Подняв в воздух облако из снега и желтоватой пыли, «восьмерка» взмыла вверх, наклонила граненую кабину и начала разгоняться...
Через полминуты четыре вертолета поочередно вошли в плотную облачность и, продолжая набирать высоту, развернулись в сторону Баграма.
В грузовой кабине Ми-8 находилась половина группы капитана Воротина. Командир роты размышлял, закрыв глаза: операция почти завершилась и, слава богу, обошлась без серьезных потерь. Четверо получили ранения – кто-то легкое, кто-то средней тяжести, но все были живы и летели на базу. Пожалуй, самое неприятное ранение получил Юрка Шерстнев. Даже Славка Конышев, которому пуля прошила верхушку легкого, чувствовал себя относительно неплохо. А вот с Юркой дело обстояло хуже.
Все бойцы группы сидели в мокром, грязном обмундировании, все были уставшие. Несмотря на это, они переговаривались и даже шутили.
Первая вертушка спешила в Кабул, надо было срочно доставить раненых в госпиталь.
Два врача не отходили от генерала Воронова. Если раненые разведчики, получив первую медицинскую помощь, кое-как оклемались, то состояние генерала внушало определенные опасения. Он получил переохлаждение, потерял много крови из-за раны в районе поясницы и по-прежнему не приходил в сознание. Лицо генерала в дневном свете и впрямь было лишено живых красок. Его цвет был таким, будто поверх кожи кто-то нанес толстый слой воска.
Фельдшер Корниленко сидел в вертушке рядом со связистом Шерстневым и время от времени, смачивая водой бинт, оттирал с лица Юрия кровь:
– Как же так получилось, что ты словил пулю? Да еще в спину! Вставал, что ли?
– Зачем мне вставать? Склонился над станцией и работал с настройками. Говорю же, шальная.
– Это ты у нас шальной, Юрок. Я тебе как фельдшер со стажем сколько раз объяснял – не подставляй башку! Духам, чтоб произвести прицельный выстрел, нужно несколько секунд. Пуштуны ведь рождаются, живут и умирают с оружием в руках. Стоит тебе высунуться на пять сантиметров и дать им поточнее прицелиться, ты – труп! Понял?
– Понял.
– Ничего ты не понял! Тебе хоть кол на голове теши...
Бывалый взводный Славка Конышев лежал рядом, ветеран кривился от боли и молча вспоминал детали прошедшей операции.
Во второй вертушке было веселее: бойцы возбужденно переговаривались, радуясь успеху и благополучному возвращению.
– Не везет нашему Юрке! – прокричал Воротин в ухо сидевшему рядом Еремину.
Вот Саня пришел взводным в его роту больше года назад – и ни одной царапины. За это время стал самым опытным разведчиком, проверенным в боях. Воротин исподволь готовил себе сменщика и видел в нем именно Еремина.
– Что-то мы стали частенько отхватывать! Тебе не кажется? – прокричал в ответ Еремин.
– Последние три месяца мы ведь из боев не вылезаем. Отсюда и потери. Медики из Центрального клинического военного госпиталя, вероятно, уже замучились с нами – после каждой операции ковыряют бойцов, спасают, доставая осколки и пули!
– Выдержим продолжение такой гонки со смертью?
– А куда нам деваться с подводной лодки? Выдержим, если повезет, и выживем! Хотя знаешь...
– Что? – не понял Еремин.
– Черт его знает, по поводу «везет – не везет», – устало улыбнулся Воротин. – Если бы не везло, то давно не было бы в живых ни тебя, ни меня. Чего сидишь, улыбаешься?
– Это точно! – засмеялся Сашка. – Кстати, как думаешь, что с летчиком? Выкарабкается?
– Потерял много крови, осколок в пояснице... Но мужик он явно крепкий, раз сумел отбиться от целой банды. Выдюжит!
– Хотелось бы.
Глава семнадцатая
ДРА, Кабул, Центральный клинический военный госпиталь – штаб ВВС 40-й армии
Как правило, путь в Кабульский госпиталь начинался с местного аэродрома, куда с разных советских баз и мест проведения операций доставляли раненых. Далее в зависимости от степени тяжести ранения солдат и офицеров либо ставили на ноги в здешнем госпитале, либо отправляли самолетом в Союз.
650-й Центральный клинический военный госпиталь (ЦКВГ) 40-й армии поражал своими контрастами. После скромного приемного отделения раненый военнослужащий попадал по направлению в одно из основных отделений, где ему предстояло пройти курс лечения. Каждое из таких отделений находилось на огромной госпитальной территории.
Все отделения также отличались внушительными размерами и поражали своим заброшенным состоянием. Носилки с тяжело раненными бойцами подчас заносили с улицы и ставили прямо на бетонный пол со щербатой керамической плиткой.
Такими же исполинскими размерами отличались и палаты, когда-то бывшие пристанищем для лошадей офицерской гвардии афганского короля Захир-шаха. Нынче в этих помещениях стояли в три ряда железные двухъярусные кровати. На первом ярусе обитали тяжелые – лишившиеся зрения или конечностей, после полостных операций, с ранениями позвоночника, с повреждением головного мозга. Второй ярус занимали легкие или выздоравливающие.
Дефицит госпитальных коек в условиях непрерывного поступления раненых носил перманентный характер. Но иногда, в период масштабных войсковых операций или при сбое эвакуации в Союз, эта проблема становилась критической. И тогда командование госпиталя отдавало приказ использовать площади длинного коридора, являвшегося своеобразной артерией и соединявшего большинство отделений.
Особенными ранеными в госпитальной среде считались те, кого угораздило словить осколок или пулю в позвоночник. Физические боли при таких ранениях были невыносимые, и даже самые сильные обезболивающие препараты не могли облегчить участь этих несчастных. Не в силах терпеть ужасную боль, такие раненые ночи напролет кричали, наводя ужас на соседей.
Имелось в Центральном госпитале отделение и для старших офицеров. Находилось оно на некотором отдалении от остальных отделений и палат, поэтому страшные крики, запахи перенаселенных палат и прочие «прелести» военной медицины его почти не касались.
Чистенькие палаты на два-четыре человека, цивилизованные туалеты, душевая, своя кухня со столовой, комната отдыха с креслами, бильярдным столом и большим цветным телевизором. И даже маленький внутренний дворик с лавочками и зелеными насаждениями.
А по соседству с кабинетом начальника отделения имелась единственная генеральская палата. Именно в нее после реанимационных действий и поместили доставленного с аэродрома генерал-майора Воронова.
Одноместная генеральская палата ЦКВГ совсем не походила на палаты в других отделениях и даже на соседние, где лечились и выздоравливали майоры, подполковники и полковники.
В светлом хорошо отремонтированном помещении стояла специальная широкая кровать с изменяемым наклоном изголовья. В одном из двух окон торчал новенький кондиционер. Под вторым окном располагались журнальный столик и удобное кресло. В углу тихо урчал холодильник. Точно напротив кровати находился телевизор, а над изголовьем торчала кнопка вызова медицинского персонала.
По телевизору транслировалась запись выпуска новостей за вчерашний день.
– Сегодня в Женеве возобновился советско-американский политический диалог в формате саммита, – поставленным голосом говорила телеведущая Аза Лихитченко. – Встреча Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева и президента США Рональда Рейгана состоялась на вилле Fleur d’Eau в женевском пригороде Версуа...
В палате было жарко, но кондиционер не работал. На кровати перед телевизором под шерстяным одеялом лежал Воронов. В кресле, развернув к светлому окну стопку стандартных листов, сидел начальник штаба ВВС 40-й армии генерал-майор Афанасьев. Погрузившись в текст, он внимательно читал отчет Воронова.
Не считая приятного голоса диктора, в генеральской палате было удивительно тихо. Медперсонал данного отделения всегда старался сохранять здесь покой и тишину. Персонал разговаривал вполголоса, в день проводилось не более двух операций, уборку проводили не медбратья, а квалифицированные нянечки.
Андрей лежал на правом боку, так как тревожить спину после извлечения осколка доктор запретил. Глядя в светло-бежевую стену, он ждал, когда коллега ознакомится с его письменными трудами.
Настроение было отвратительным. Проведенные в госпитале трое суток тянулись так, словно он провел тут целую вечность. Лишь беспокойный и нервный сон на короткий срок отгонял мрачные мысли и возвращал организму порцию относительной свежести.
– Андрей Николаевич, вот здесь ты пишешь о колонне грузовиков, двигавшейся в попутном направлении на северо-восток.
– Да, был такой момент, – очнулся от невеселых дум Воронов.
– Скажи, а не могли с этих автомобилей выпустить по твоему самолету ракету?
– Не думаю.
– Почему?
– Она догнала бы меня точно над Рухой. А я до попадания ракеты успел выполнить над селением левый разворот более чем на двести градусов, уйти в южном направлении и набрать высоту.
Ответ удовлетворил начальника штаба, назначенного помощником председателя комиссии по расследованию случая с генералом Вороновым. Основной состав комиссии прибыл из Союза самолетом сутки назад, работа по расследованию шла полным ходом.
– А вот здесь, – указательный палец Афанасьева скользнул по тексту вниз, – ты написал: «Я отыскал в скале разлом и, установив на входе гранату, спрятался в нем, что было не лучшим решением». Я не понял: о каком решении ты написал? Об установке гранаты?
– Нет, конечно.
– Тогда о чем же?
– О решении остаться на месте. Карта имелась, направление знал – надо было идти к равнине. По крайней мере, облегчил бы задачу поисковым группам.
Начальник штаба с сомнением произнес:
– Или нарвался бы на душманов.
– Ну нарвался бы или нет, это еще вопрос, – возразил Воронов. – А в пещере получил обморожение с ранением, люди из-за меня погибли...
– Это война, Андрей Николаевич, и смерть – неотъемлемая ее часть. Мне кажется, лучше вычеркнуть из отчета данное сомнение.
– Вычеркивай. Там все одно треть переписывать.
– Почему треть? Ты что-то вспомнил?
– Да, кое-какие детали. Лежу тут то на левом боку, то на правом – стенки изучаю... Делать нечего, вот и восстанавливаю поминутно свой неудачный вылет. Полагаю, эти детали могут заинтересовать комиссию.
– Хорошо, тогда вечерком я пришлю штабного офицера с пишущей машинкой, надиктуешь ему свежий вариант, – кивнул Афанасьев. И, понизив голос, добавил: – Ты, Андрей, побольше напирай на отвратительную погоду, а мы в свою очередь подтвердим: дескать, позарез нужны были разведданные, вот и полетел человек, невзирая на условия.
– А что, гости из Москвы настроены агрессивно?
– Да всякие попадаются. Одни штампуют приказы с драконовскими сроками проведения армейской операции, другие потом спрашивают за неминуемые потери, – расстроенно проговорил начштаба и снова углубился в изучение отчета.
Приподнявшись, Воронов поправил подушку, лег поудобнее и уставился в стенку, на которой за пару дней успел изучить каждое пятнышко, каждую трещинку в краске.
– Лидеры двух стран отказались от четкой повестки встречи и вели свободный диалог, – продолжала выпуск новостей Аза Лихитченко. – Советское руководство в этом диалоге надеется найти понимание и общий язык с руководством США в вопросах готовности строить отношения на равных, без оглядки на идеологические различия двух систем. Наиболее трудной из обсуждаемых стала тема о пятидесятипроцентном сокращении стратегических ракет. В качестве вероятного итога женевской встречи рассматривается договоренность о визите в следующем году Михаила Сергеевича Горбачева в Вашингтон, а Рональда Рейгана – в Москву...
Дальнейшие новости Андрея не интересовали. Прикрыв глаза, он углубился в воспоминания...
* * *
Воронова привезли в Центральный клинический госпиталь трое суток назад – прямо с аэродрома. В осмотре его ран и обмороженных рук и ног принимали участие три полковника: начальник госпиталя, начальник медицинской службы и главный хирург. Что поделаешь, не каждый день сюда привозили раненых генералов.
После короткого осмотра спешно начались реанимационные мероприятия: переливание крови, обработка пострадавших от холода участков тела, подготовка к операции...
Операция прошла успешно: хирурги извлекли осколок и зашили обе раны. Вошедший в поясницу осколок, слава богу, не задел ни позвоночник, ни внутренние органы.
Очнувшись от наркоза, Воронов долго не мог взять в толк, где он находится. Когда ему объяснили, он изумился еще больше.
– Но как я сюда попал? – спросил он дежурного реаниматолога.
Тот с улыбкой поправил одеяло:
– Вас привезли с аэродрома около трех часов назад.
Врач поправил одеяло. Ощущение жуткого холода не оставляло Андрея. Потеряв много крови, он настолько сильно промерз в пещере, что даже на исходе третьего дня кутался под шерстяным одеялом и не прочь был попросить еще одно. В палате сохранялась постоянная температура от плюс двадцати двух ночью до плюс двадцати семи днем. А ему казалось, будто в здании госпиталя гуляют ледяные сквозняки и жуткий холод проникает под одеяло.
Врачи серьезно занимались восстановлением здоровья генерала. Помимо ежедневного утреннего обхода в его палату раз пять-шесть осторожно заглядывал дежурный врач или старшая медсестра. Если Андрей не спал, интересовались самочувствием, мерили температуру и пульс, пичкали витаминами.
Санитарки, привозившие в палату на специальной тележке завтраки, обеды и ужины, вообще не чаяли в нем души. Помимо полагавшейся нормы они подкладывали ему «доппаек» в виде пирожков, блинчиков и прочих вкусностей, которые они умудрялись приготовить в здешних условиях.
Четвертый день в госпитале ничем не отличался от всех предыдущих. Разве что утренний обход затянулся дольше обычного.
Начальник отделения со свитой, состоящей из хирурга, двух терапевтов, дежурного врача, ординатора и старшей медсестры, задержался в палате генерала. Ознакомившись с динамикой, о чем-то негромко посовещался с коллегами.
Потом спросил:
– Как вы себя чувствуете?
– Лучше, – ответил Воронов. – Сегодня проснулся, а одеяло валяется рядом с кроватью.
– А спали нормально?
– Да, вполне.
– Значит, озноб стал беспокоить меньше?
– Озноба уже нет.
– Неплохо-неплохо, – записывал что-то в большой блокнот начальник отделения. – А что с раной? Жжет, саднит, тянет?
– Нет, только во сне иногда напоминает о себе, если неудачно повернусь.
– Ну а что с настроением? Переживаете о случившемся или уже успокоились?
Воронов пожал плечами:
– Настроение в норме. Обидно, конечно, что духи достали ракетой, но это обычная для войны ситуация...
Опрос длился минут пятнадцать и походил на игру в пинг-понг. Доктор осторожно забрасывал мячик на половину Воронова, интересуясь его психологическим состоянием. А тот, будучи уверенным, что партия задумана ради выяснения его годности к дальнейшей летной работе, изо всех сил старался казаться здоровым.
Но Андрей ошибался. И понял он это лишь через несколько часов.
После обеда он быстро заснул. Снилась Академия Генерального штаба. Широкие коридоры главного корпуса, светлые аудитории, торжественный актовый зал.
– Всех нас в первую очередь должна волновать судьба Родины! Не Афганистана, Индии, Кубы или еще какой страны, а нашего с вами Советского Союза! – все более распалялся заведующий кафедрой генерал Шипарев.
Он проводил дополнительные занятия в рамках подготовки к государственным выпускным экзаменам. Группа слушателей была небольшой – в аудитории перед генералом сидели всего шесть полковников, в скором времени выпускавшихся из академии. Находился среди них и полковник Воронов.
Константин Анатольевич Шипарев слыл умнейшим уважаемым аналитиком, написавшим ряд научных трудов. Его все и всегда слушали с величайшим вниманием. Сегодня, исходя из камерности аудитории, генералу можно было позволить себе расслабиться и сказать чуть больше того, что предполагала программа.
– Запомните, наше государство начиная со средних веков никогда и никому не помогало просто так – от широты душевной, – говорил он, расхаживая вдоль доски. – И никакая другая нормальная страна не страдала альтруизмом, а тщательно продумывала каждый шаг, стараясь извлечь определенную пользу. Грош цена царю, королю, эрцгерцогу, канцлеру или президенту, если он безвозмездно отдает средства другой стране, поддерживая чужой, а не свой народ! Вы меня спросили про Афганистан. Отвечаю. Ни русские, ни англичане, ни американцы (если таковые оккупируют его в будущем) не пойдут в Афганистан ради самого Афганистана. Всех интересуют выгоды данной стратегической площадки. В девятнадцатом веке мишенью для Российской империи был вовсе не Афганистан, а британская Индия. Мы всегда стремились распространить свое влияние на Индию, после чего выйти к теплым морям. А Афганское государство лежало буферной зоной между британским колониализмом и русским царизмом. Но тогда у нас не получилось, и англичане перехватили инициативу...
Воронову нравилось учиться в Академии Генштаба. С виду процесс почти не отличался от учебы в Сызранском училище или Академии имени Ю. А. Гагарина в Монине. Но имелось в нем нечто более теплое, человеческое, доверительное. Все преподаватели были в возрасте, носили как минимум полковничьи погоны и имели за плечами громадный опыт. Любое занятие начиналось строго по плану, но минут через двадцать плавно перетекало в свободный формат: вопрос-ответ.
– Первой страной, которую признали пришедшие к власти большевики, стал Афганистан. Красные эскадроны активно воевали с басмачами в средней Азии, совершали секретные рейды в Афганистан, в 1929 году отряды Примакова, Петрова и Черепанова даже дошли до Мазари-Шерифа, взял Балк, Шаш-Курган, но дальше двинуться не рискнули, – продолжал Шипарев. – Такую же ошибку допустил Леонид Ильич Брежнев. Когда им было принято решение вторгнуться в Афганистан, пуштуны и белуджи в соседнем Пакистане ликовали, ожидая дальнейшего продвижения советских войск. Они воспринимали нас как освободителей, готовых разрушить созданное англичанами искусственное образование, называвшееся Пакистан. Особенно радовался большой народ – белуджи, готовый открыть нам доступ к Индийскому океану и Аравийскому морю. Их расчет строился на том, что дружественная Советскому Союзу Индия, также ненавидящая Пакистан, поможет своим союзникам. Однако Брежнев и его советники не решились на такой шаг.
– Константин Анатольевич, но ведь Пакистан – ядерная держава! – заметил кто-то из слушателей.
– На тот момент он такого оружия не имел и был весьма ослаблен, – усмехнулся в ответ генерал. – Зато недальновидность и нерешительность нашего руководства позволили превратить Пакистан в террористическую державу с ядерным оружием...
Увы, но даже теоретики‒преподаватели академии были в плену иллюзий, далеких от реальности...
Наверное, Воронов вспомнил бы во сне еще парочку знаменательных лекций, но что-то заставило его вернуться в реальность и открыть глаза.
В коридоре послышались шаги. Тихо скрипнув, открылась дверь в палату. На пороге возник командующий ВВС генерал-лейтенант Филатов. Поверх привычной полевой формы он накинул белый халат, в руках хрустел небольшой сверток.
– Не разбудил? – поинтересовался он, войдя в палату.
– Я отоспался здесь на год вперед, – пошутил Андрей, пытаясь принять сидячее положение.
– Лежи-лежи! Я тут целый инструктаж прошел у твоих врачей. Просили долго не беспокоить, – негромко басил командующий. Пододвинув поближе к кровати кресло, Филатов уселся в него и протянул руку: – Ну здравствуй, герой!
Воронов пожал его крепкую ладонь:
– Здравия желаю.
– Как самочувствие?
– В норме. Дырка в спине зарастет, и попрошусь на врачебно-летную экспертизу.
– Зачем торопиться? Отлежись, залечи раны должным образом, – возразил шеф. Вспомнив о свертке, положил его на тумбочку: – Вот фруктов тебе, кстати, принес. Ешь и поправляйся.
– Спасибо. Леонид Егорович, я хотел спросить.
– Да, слушаю.
– Те разведданные, что я передавал через ретранслятор о передвижении подразделений Масуда, пригодились?
– Еще как пригодились! Благодаря им мы и штаб армии получили объективную картину происходящего в ущелье, скорректировали направление ударов и слегка перегруппировали свои силы. Так что твои старания даром не пропали...
Воронов слушал командующего, смотрел на его усталое лицо и не переставал удивляться своей неспособности правильно оценивать качества людей при знакомстве. Вспомнив свои первые впечатления о Филатове, он незаметно вздохнул: «Как же я в нем ошибался! Абсолютно нормальный мужик – требовательный, но справедливый, по уши загруженный обязанностями, но внимательный к подчиненным».
– Ты извини, долго я у тебя засиживаться не могу. Сам знаешь, сколько у нас в штабе дел накануне масштабной войсковой операции, – засобирался командующий.
– Да, конечно, – согласился заместитель. – Я все-таки постараюсь поскорее отсюда выбраться и подключится к подготовке.
Встав с кресла, Филатов улыбнулся:
– Тебя, Андрей Николаевич, ждет двухнедельный отпуск по ранению, а затем награждение.
– Какое награждение? – опешил тот.
– Ты представлен к ордену Красного Знамени. Представление я подписал в тот день, когда тебя в бессознательном состоянии привезли в госпиталь. Так что готовься... – Командующий помедлил, потом протянул для прощания руку и сказал: – Ты извини меня за тот наш первый разговор. Подумал я тогда, что ты чей-то сынок, блатной, ну и рубанул сплеча. Так что не серчай на старика, не по злобе я.
– Да что вы, Леонид Егорович, – растерялся Воронов, – я уж и думать забыл о том разговоре...
После ухода Филатова он еще долго лежал на боку, глядел на оставленный сверток с фруктами, улыбался и удивленно покачивал головой...
* * *
Вспоминал встречу и генерал Филатов, возвращаясь на служебной машине из госпиталя в штаб. Бледное и осунувшееся лицо заместителя стояло перед глазами. За довольно короткое время совместной работы с Вороновым командующий привык видеть его совсем другим: подтянутым, крепким, молодцеватым и пышущим здоровьем. А тут...
Филатов всю дорогу покачивал головой, но при этом не улыбался, а вздыхал.
Приехав в штаб и проходя мимо дежурного офицера, он ответил на его приветствие и распорядился:
– Члена военного совета ко мне. И парторга отдельного вертолетного полка подполковника Соболенко.
Первый появился моментально, так как его рабочий кабинет находился по соседству.
– Разрешите? – настороженно спросил он, заглянув к командующему.
– Да. Присаживаться не предлагаю, так как разговор у нас будет коротким, – сразу перешел к делу Филатов, едва Чесноков прикрыл дверь.
Тот напрягся, глаза испуганно забегали.
– Предлагаю вам на выбор два варианта, – продолжал Леонид Егорович. – Либо вы здесь в моем присутствии извинитесь перед Вороновым за свою клевету о бегстве в Пакистан, либо напишете рапорт о возвращении в Союз. Ну скажем, по состоянию здоровья.
Чесноков проглотил вставший в горле ком:
– Я могу... подумать?
– Нет. Думать следовало раньше. Выбрать вы должны прямо сейчас.
– Тогда... я согласен написать рапорт о возвращении в Союз, – пролепетал ЧВС. – Я ведь и в самом деле неважно себя чувствую.
Командующий кивнул:
– Рапорт должен быть у меня на столе к вечеру. Свободны.
Соболенко постучал в его кабинет через сорок пять минут. Ровно столько понадобилось ему, чтобы домчаться на уазике из расположения отдельного вертолетного полка в штаб ВВС.
– Товарищ командующий, подполковник Соболенко по вашему приказанию прибыл! – бойко отрапортовал он, перешагнув порог.
– Соболенко, если не ошибаюсь, вы ведь учились вместе с Вороновым? – поднял суровый взгляд Филатов.
– Так точно.
– Как же у вас хватает совести стучать на однокашника?
Парторг как-то разом скис и виновато запричитал:
– Я... не стучал, товарищ командующий... Просто распивать в кабинете командира полка... Я считал, что это неправильно...
– В Великую Отечественную всем солдатам, офицерам и политработникам на фронте каждый день по сто граммов наркомовских подносили, и ничего – раздавили фашистов, – сурово отчитал майора командующий. – Ну расслаблялись офицеры после тяжелого рабочего дня, чего ж ты, сукин сын, из этого трагедию вселенскую устроил? Зачем кинулся в политуправление звонить?
Переминаясь с ноги на ногу, Соболенко помалкивал.
– Воронов и Максимов, между прочим, настоящие асы! Орденоносцы! Герои, каждый день рискующие своей жизнью! А что ты представляешь собой? Чем ты занимаешься, кроме сочинения доносов на своих друзей?
Густой бас командующего заполнил все пространство кабинета. Соболенко казалось, что строгий голос разлетается далеко за его пределы и все служащие штаба ВВС – офицеры, прапорщики и вольнонаемные – прекрасно слышат этот разговор и смеются над ним, над Соболенко. В эти минуты он готов был провалиться сквозь землю.
Распалившийся Филатов замолчал и потянулся к пачке «Беломора». Прикурив папиросу, он выпустил к потолку густой клуб дыма, бросил на стол коробок спичек и подвел итог:
– Я не собираюсь скрывать от общественности ваши мелкие доносы, поэтому после ближайших перевыборов вы вряд ли останетесь на должности парторга. Такие партийные руководители нам ни к чему. Летчик вы тоже никакой, так что придется начальнику отдела кадров ВВС армии подумать, куда вас определять. Пора переизбрать...
Когда за Соболенко закрылась массивная дверь, командующий затянулся папироской последний раз, затушил в пепельнице окурок и откинулся на спинку кресла.
– Ну вот, Андрей Николаевич, мы и разобрались с нашими недругами, – улыбнувшись, проговорил он. – Теперь можно спокойно поработать, зная, что никто не всадит нож в спину. Выздоровеешь, отдохнешь, вернешься, и мы с тобой еще полетаем. Высоко полетаем!
Эпилог
ДРА, Кабул
Этой ночью по отделению старших офицеров дежурил опытный сорокалетний хирург – полковник медицинской службы Владислав Столетов.
Столетов стоял в тени внутреннего дворика и сокращал себе жизнь дымом советской «Примы».
Солнце недавно опустилось за горизонт, вокруг стемнело. Несколько декоративных деревьев, посаженых в квадратном дворике, покачивались в такт слабому ветру.
Хирург смотрел в звездное небо и думал о том, где он устроится почивать: на кушетке в ординаторской или на нормальной кровати в освободившейся двухместной палате.
Внезапно на плечо легла чья-то ладонь.
Доктор вздрогнул и услышал слабый мужской голос:
– Дружище, проводи до кабинета начальника отделения.
– Сейчас я тебя провожу, дружочек, – мстительно пообещал хирург, поворачиваясь к неизвестному наглецу.
Вообще-то в ЦКВГ между медперсоналом и ранеными выстроились уважительные и очень доброжелательные отношения. Военные врачи всегда пользовались у военных других специальностей большим уважением. Отвечая взаимностью, офицеры медицинской службы отдавали должное стойкости, духу и героизму своих подопечных. Подчиняясь воинским уставам и оставаясь верными клятве Гиппократа, они искусно совмещали в себе человеческую гуманность и служебную субординацию. Любой из военных докторов был готов позволить больным несколько больше, чем позволил бы своим подчиненным полевой офицер.
Столетов носил полковничьи погоны и числился ветераном в отделении старших офицеров. Он был таким же циником и добряком, как и большинство местных медиков. Однако фамильярностей со стороны младших по званию не терпел и в довольно резкой форме ставил таких товарищей на место.
Обернувшись, он не сразу узнал пациента из одноместной палаты. Эта палата, как правило, пустовала. Обустроена она была для генералов, но таковые в Центральный клинический госпиталь не попадали, поэтому в редких случаях в нее заселяли полковников. Основным же контингентом отделения были майоры и подполковники.
– Стоять тяжело, дружище, – поторопил «наглец». – Проводи до кабинета с телефоном. У тебя же есть ключи?..
– Ты вообще кем себя возомнил?.. – начал было Столетов.
Но в эту секунду они двинулись к входу в здание, и свет из окна ординаторской упал на бледное лицо раненого.
– Товарищ генерал? – удивленно пролепетал доктор. – Простите. Я вас не узнал.
– Ничего страшного. Так ты откроешь мне кабинет?
– Вы же лежачий, Андрей Николаевич! Зачем вы встали?
– Ничего-ничего. Прошу, пойдем. Тут же недалеко?
– Кабинет начальника отделения рядом. Вы точно нормально себя чувствуете?
– Да-да, вполне.
– Хорошо, я помогу...
Осторожно взяв раненого генерала под руку, Столетов медленно повел его по внутреннему коридору.
* * *
Дозвониться из Афганистана до телефонного абонента, территориально расположенного в Советском Союзе, в представлении обычного человека было делом практически невозможным. Это все равно что, играя в лотерею «Спортлото», угадать шесть номеров из сорока девяти.
Если же человек знал позывные узловых станций связи, а сам был внесен в специальный список, то задача многократно упрощалась.
– «Десна»? – постучав по рычажкам аппарата, спросил Воронов.
– «Десна» слушает, – заученно ответила телефонистка.
– Добрый вечер. Два ноля второй. Соедините с «Иволгой».
– Соединяю...
В тяжелой эбонитовой трубке послышались щелчки. Затем заспанный голос произнес:
– «Иволга» слушает.
– Добрый вечер. Два ноля второй из Андижана. Соедините с «Пирсом».
– Соединяю...
И снова действие повторилось, в трубке трещало, шипело, щелкало...
– «Пирс» на связи.
– Здравствуйте. Это Два ноля второй из Андижана. Мне нужен добавочный 53-04.
– Набираю...
– Алле! 53-04?
– Да-да, слушаем вас.
– Два ноля второй из Андижана. Пожалуйста, наберите городской: 949-87-42.
– Минутку...
Все эти хитрые штучки Воронов проделывал, сидя за столом начальника отделения. Хирург Столетов стоял чуть поодаль, наблюдал за пациентом и походил при этом на заядлого футбольного болельщика, следившего за отчаянным рейдом нападающего родной команды. «Забьет или не забьет?» – было написано на его лице.
Забил.
Ровно через минуту в трубке послышался приятный женский голос.
– Да, я слушаю.
– Привет, Оксана, – улыбнулся Воронов.
– Андрей! – выдохнула супруга.
Столетов тихо покинул кабинет. Вид у него был такой, будто любимая футбольная команда только что выиграла Кубок европейских чемпионов.
* * *
– Успокойся, любимая, все уже позади, – успокаивал Андрей. – Я уже четверо суток в госпитале, врачи обещают скоро выписать. Расскажи лучше, как ты, как дети?
– Да что я... Хожу на работу, вечером забираю из садика Иришку, иду домой... Все как всегда. Ребятишки слушаются, они у нас замечательные.
– Замечательные, – улыбнулся Воронов. – Уже спят?
– Иришка спит, а Леша...
Она передала сыну трубку.
– Все, папа, я решил! – выпалил Алексей. – Буду летчиком, и точка!
Отец снова улыбнулся:
– Из тебя получится отличный летчик, сынок!