Дориан Георгиевич Бешуля. Рассказы

Дориан Георгиевич БЕШУЛЯ родился в городе Бийск Алтайского края. С 1946 года жил в Донецке. С 1962 по 1965 год служил в истребительном авиационном полку ПВО возле города Правдинск Горьковской области.

В 1970 году окончил Донецкую консерваторию по классу фортепиано. Двадцать лет работал в Винницком музыкальном училище, затем в Истринской музыкальной школе Московской области.

С 2000 года печатался в журнале «Охота и охотничье хозяйство» и в «Российской охотничьей газете». Постоянный автор нашего журнала.

РАССКАЗЫ

ШМАС

Прослуживших несколько месяцев в полку всех солдат первого года службы, и меня в том числе, направили в Москву в школу ШМАС – школу младших авиаспециалистов. Школа находилась на юго-западе от Москвы, около деревни Никулино. До города было километра два-три, а вдалеке маячил шпиль университета. Вокруг школы ‒ поля и березовые рощицы.

Начальник школы гвардии полковник Жданов, крупный полноватый мужчина, во время войны был техником у легендарного капитана Гастелло. На территории школы располагались несколько двух- и трехэтажных зданий: казармы, учебные классы, столовая, клуб. Посередине территории ‒ плац, где солдаты занимались строевой подготовкой. Имелся даже свой стадион.

Я попал в первую роту. Командиром роты был капитан Филатов, явно не строевик, но очень толковый и справедливый командир. А старшиной ‒ невысокий суховатый мужчина лет пятидесяти. Он был сутуловатый и смотрел на нас как бы снизу вверх, наклоняя голову. Он был очень строгим, и его сразу прозвали Иван Грозный. Но он и не мог быть другим: как еще можно было удержать двести солдат, еще не вполне отвыкших от гражданки.

Первый день прошел в хлопотах: распределялись по взводам, по специальностям, получали обмундирование, обедали, ужинали. А вечером – поверка, с первого же раза вызвавшая оживление у курсантов. Дело в том, что половина состава приехала из Украины, а фамилии там были уникальные.

Все двести человек роты выстроились в две шеренги по длинному коридору, а старшина с большим списком начал зачитывать фамилии: Свинолуп, Свинопас, Дерикоза, Дериведмедь, Нетудышапка, Козодой, Козолуп, Танцюра, Свистопляс, Курощуп и еще с десяток таких же экзотических перлов. Одних только фамилий, связанных с водой, было несколько: Продайвода, Купивода, Несивода, Налейвода, Непейвода и так далее. Рота покатом лежала после каждой такой фамилии. Даже строгий старшина не мог сдержаться. Он делал вид, что не реагирует, но по его дергающимся плечам было понятно, что он еле сдерживается.

Так продолжалось с неделю. Потом старшина сказал: «Ну всё, насмеялись. Хватит. Кто только засмеется, будет драить всю казарму».

Начались занятия. Предметов оказалось много. Основы радиотехники, электротехники, реактивное вооружение, двигатель и другие. Была и строевая подготовка, и стрелковая. Везде в классах на стенах развешаны плакаты с рисунками агрегатов самолета целиком и в разрезе. Преподавали нам в основном молодые лейтенанты. В перерывах мы задавали вопросы и по ракетам, и по самолетам. Меня интересовали характеристики наших и иностранных самолетов. Мне очень нравился наш МИГ-21. Я его уже видел в полку. Самолеты собирали в Горьком, и они иногда при плохой погоде при облётах садились на наш аэродром. Мне очень нравились в них и форма, и маневренность, и скорость. А взлёт и посадка у них была всего метров двести-триста, не то, что у МИГ-19.

После взлёта самолеты поднимались под углом 50-60 градусов и через несколько секунд они уже скрывались из глаз. Эти самолеты были ВВС, а в ПВО их не было. Наш преподаватель рассказывал, что его товарищ летал на МИГ-21 на Кубе, и когда американские самолеты нарушали воздушное пространство острова, то наши 21-е догоняли их на раз-два, и, летя крыло в крыло, лётчики видели в кабинах улыбающихся негров с белыми зубами.

Мы проучились уже с месяц, а вот второй роте не повезло. К нам с проверкой должен был приехать маршал Москаленко, и целый месяц до его приезда вторую роту гоняли по плацу строевой подготовкой и до, и после обеда.

Была жара, и ребятам досталось. А маршал приехал, пару часов осмотрел всё и уехал.

Кроме учебы меня еще задействовали в самодеятельности. Заведующий клубом ходил по ротам и выискивал ребят ‒ поющих, играющих и читающих. Так я попал в бригаду артистов. Нас было человек восемь. Я аккомпанировал певцам, и за это выпросил право по вечерам играть в клубе на рояле (меня не покидала мысль о поступлении в консерваторию).

И вот как-то я занимаюсь в клубе, и вдруг входят два генерала. Я встал, отдал честь, отрапортовал, а генералы ходили, осматривали всё, и уходя, один сказал другому, указывая на меня: «Это называется активный отдых». Я подумал: «Ничего себе отдых! Часа два сидишь за роялем, сколько тратишь и физических и моральных сил, так что это совсем не отдых». А для непонимающих это просто забава. Наша бригада иногда ездила с концертами в Москву в школы. Как-то мы съездили в одну школу, дали хороший концерт, нас тепло встретили, угостили чаем с тортом и мы, довольные, поехали в часть. Было темно, мы почти уже доехали до школы, как вдруг наш шофер решил на повороте срезать угол и врезался в ехавший навстречу пустой автобус, который двигался на одних подфарниках. Удар был такой силы, что танцор пролетел от заднего борта к переднему и головой выбил всю клавиатуру у баяна. Нас, сидевших по бокам, так сдавило, что мы минут через пять еле вылезли из кузова. Чтеца стошнило и его сразу отвезли в санчасть. Гараж предъявил претензии к школе, и тут мы почему-то оказались крайними. Всю нашу бригаду отправили на «отработку» в гараж, и мы неделю ломами разбивали какую-то эстакаду, как будто мы были виновны в аварии.

Отучившись и сдав все экзамены, мы разъехались по своим частям. Через сорок лет, возвращаясь из аэропорта в Москву, я проезжал как раз около школы. Она скромно приютилась среди окружавших её многоэтажных зданий. Уже не было вокруг ни полей, ни березовых перелесков, недалеко была станция метро Юго-Западная. Москва, расширяясь, поглотила школу.

Потери

В советское время не принято было сообщать об авариях на дорогах, падениях самолетов и других несчастных случаях. Зато в армии почти на каждом построении зачитывались приказы о происшествиях, случившихся в разных частях. Для назидания и предупреждения. То в одной части при проверке ракеты кто-то неправильно подключил провода, и ракета сорвалась со станка, и, пробив крышу, улетела бог знает куда. То в другой части солдат, работая в кабине, случайно дёрнул ручку катапульты и взлетел вместе с креслом. То еще где-то солдат, находящийся на боевом дежурстве, чтобы согреться, залез в кабину, включил радиоприцел, направил его на стоявший в поле трактор и шутки ради нажал на кнопку, а до этого кто-то забыл выключить тумблер, и ракета сошла с направляющих и полетела к цели.

Были и другие случаи и даже аварии самолётов с гибелью лётчиков. Не обошла эта беда и наш полк. Первым погиб майор Ройзенман, молодой красивый мужчина, отличный лётчик, очень умный, он заочно учился в университете. Мы часто встречались с ним на полетах. Он был очень приветлив и обходителен. Последний раз мы виделись в дежурном домике: я был на боевом дежурстве, а он готовился к полёту. Мы рассматривали с ним плакаты с разными самолетами, он мне что-то рассказывал, пояснял, а затем ушел к самолету. И вдруг минут через пятнадцать сообщают, что Ройзенман погиб. Он отстрелялся на высоте шесть километров, отвернул и прямо с этой высоты врезался в землю. Говорили, что он не хотел лететь, у него тяжело болел брат, он отпрашивался, но ему не разрешили, и он был несколько подавлен. Может быть, это повлияло на него? Все были в шоке. Такого в полку не было давно. Мы всем полком провожали его на аэродроме.

Вторым был подполковник Есин, наш замполит. Мы все его хорошо знали, он был открытым человеком, часто шутил, к нам, оркестрантам, и к тем, кто был в самодеятельности, благоволил, и дело он своё знал хорошо. Погиб из-за ерунды: он боялся катапульты. Когда мы шли на стоянку, то недалеко находилась учебная катапульта, и когда летчики отрабатывали приём, Есин проходил мимо, его звали, а он говорил всем: «Работайте, ребята, работайте», а сам за катапульту не садился. Когда он взлетел на полётах, то у самолета загорелась лампочка «пожар». Есин доложил руководителю и «батя» приказал: «Набирай высоту и катапультируйся». А лётчик говорит: «Я посажу самолет». Когда Есин воевал в Корее, он посадил МИГ-17 и был уверен, что посадит и 19-й. Но 19-й – это не 17-й, с ним шутки плохи. «Батя» ему кричал что есть мочи: «Катапультируйся, катапультируйся!». А летчик набрал высоту и повернул к полосе. И только когда самолёт взорвался, он дернул шторку. Но было уже поздно: вышел только вытяжной парашют, а основной не успел. Все жалели подполковника, его очень уважали. Что обидно – в мирное время погибали боевые, опытные лётчики, хорошие и уважаемые люди.

В небе ас, а на земле – пас

Как-то осенью 1964 года мне дали увольнительную в Горький. Мне нужно было купить учебники, ноты и нотные тетради. Я потихоньку готовился к поступлению в консерваторию. По вечерам в свободное время я играл в клубе на пианино, разучивая и оттачивая пьесы. Ночью, стоя у тумбочки дневального, я просматривал учебники и решал задачки по гармонии. На стоянке после предполетной подготовки, если было время, я решал эти задачки прямо на крыле самолета. Кроме того, я консультировался у педагога Горьковской консерватории. Походив по городу и купив то, что мне было нужно, я пришёл к автовокзалу и ждал автобус. Вдруг к тротуару подъехала 21-я «волга», и из нее вышел летчик нашей части подполковник Тихонов «Ты в часть?» ‒ спросил он. Я кивнул, и он сказал: «Садись, я подвезу». Я сел, поздоровался с женой подполковника, и мы поехали. Они специально подъехали к вокзалу, чтобы подобрать кого-нибудь из части, так что мне повезло. Выехали мы за город и тут начались какие-то странности. Я знал Тихонова как опытнейшего летчика, аса, он летал на перехват Пауэрса, за что получил звание, был заместителем командира по лётной части, а тут, за рулём «волги», он вёл себя очень осторожно, постоянно притормаживая на поворотах. Жена, сидевшая справа от него, всё время ему делала замечания и заранее указывала дорогу. Я не мог понять, как опытный лётчик, взлетавший на самолете со скоростью триста километров в час, едет в машине не больше сорока. Никакие понукания жены на него не действовали. Я подумал: или он редко садится за руль, или его смущает темнота обочин. Короче, дорогу в сорок пять километров мы проехали часа за полтора. Все измучились. Потом я узнал, что Тихонов только-только купил машину и первый раз сел за руль.

Дед

Жизнь каждому из нас дают два человека – отец и мать. Я же своей жизнью обязан также, не в прямом конечно смысле, своему деду. Вот о нем я и хочу рассказать.

Мой дед по матери, Спектор Григорий Семенович, родился в 1891 году в селе Вороновица Винницкой области в семье бедного ремесленника. В юности окончил школу провизоров, а затем медучилище, стал фельдшером. Принимал участие в Первой мировой и в революции. Слышал самого Троцкого. После гражданской войны приехал в родное село и работал в сельской больнице. Пару лет даже был председателем сельского совета. Наступили тридцатые годы. Жизнь стала очень тяжелой. На Украине, как и в других местах, была страшная голодовка, а нужно кормить семью. Как выйти из этого положения? Дед пошёл к племяннику, комсомольцу двадцатых годов, директору медучилища, и тот посоветовал: «Иди в армию, там медики очень нужны».

И вот в 1932 году дед поступил на службу в армию. Его часть располагалась недалеко от Винницы в местечке Гнивань, и мать рассказывала, как однажды дед приехал домой на коне и с шашкой на боку. Это было, конечно, бравадой. Никакой он был не кавалерист, а заведовал аптекой полка. В его ведении были все перевязочные материалы, лекарства и другие медицинские средства. Дед рассказывал: чтобы прокормить семью, он набивал карманы хлебом, свободно лежавшим на столах в офицерской столовой, и потом уносил домой. Так они пережили голодовку.

Потом в 1934 году его часть перевели в Кривой Рог, где погибла моя бабушка, при взрыве керогаза. В этом же году моя мать поступила в мединститут. Деду было трудно одному, и он через пару лет женился на женщине из своего села, у которой была юная, очень красивая дочь. В 1939 году часть перебросили подо Львов. К этому времени мать окончила институт, и ее послали на работу в село Андреевка Сталинской области, а дядя учился в институте в Днепропетровске на металлургическом факультете. А тут и война. Дед отправил жену домой, а сам с полком отступал с боями. Положение было тяжелое. Дед дважды был в окружении. Рассказывал, что некоторые коммунисты и евреи, не желая сдаваться, стрелялись. Дед всегда думал о детях, стреляться не хотел и прорывался со всеми. Однажды нужно было переплыть широкую реку. А плавать он не умел. Его выручил ординарец. Он привязал к хвосту лошади пустую бочку, и дед таким образом смог переплыть реку.

Осенью 1941 года его часть стояла в обороне под Красноармейском, это недалеко от Сталино (Донецк). Дед знал, где может в это тяжелое время быть его дочь: в Сталино жила её двоюродная сестра. Он пошел к своему другу, замначальника части подполковнику Сидорову, с которым они служили с начала тридцатых годов. Он часто бывал в доме у деда, мать про него много рассказывала. Тому нравилось, как готовила моя бабушка. Дед заходит и докладывает: «Товарищ подполковник, перевязочного материала осталось на один бой, разрешите съездить в Сталино для пополнения». Тот посмотрел на деда и говорит: «Гриша, не говори ерунды, я знаю, ты хочешь съездить к Соне. Ладно, даю тебе двое суток». Дед сел в полуторку и махнул в город. Приезжает, а мать сидит на чемоданах и плачет. Все эшелоны с эвакуированными уже отходят, мест нет, о она на седьмом месяце беременности. Дед хватает ее, сажает в машину, и они едут в облздрав к заведующей. Никакие уговоры на нее не подействовали. Тогда дед, а человек он был решительный, вынул пистолет, и сказал: «Меня не сегодня-завтра убьют, мне терять нечего: направление или застрелю». Только таким образом мать получила направление в последний инфекционный поезд. Вот так мой дед и сохранил мне жизнь.

Печально сложилась судьба его жены и падчерицы. В 1939 году жена работала приемщицей драгоценностей, реквизированных на Западной Украине. Кое-что ей перепало. Ее родители, увидев золото, сказали: «Зачем тебе куда-то ехать, скоро придут немцы, это цивилизованная нация и мы заживем хорошо, оставайся». Пришли немцы и всех евреев расстреляли. Так мой дед второй раз стал вдовцом. Осталась одна падчерица. Она была очень красивая и совсем не похожа на еврейку. Ее спрятали соседи. Девушку увидел один молодой немецкий офицер и стал с ней жить, ухаживал за ней, дарил подарки. Вскоре она забеременела. Подошло время, и ее отвезли в больницу. Родился сын. Через несколько дней офицер приехал на машине с букетом цветов, и тут местная санитарка выдала его сожительницу. Офицер был ошарашен: жениться на еврейке ‒ это приговор. Он посадил ее с сыном в машину, отвез в овраг и расстрелял. Ничего не поделаешь ‒ цивилизованная нация.

Когда наши части снова освобождали Украину, дед приехал в село, и ему всё рассказали. Он готов был расстрелять эту санитарку, но шла война, законы были суровые, и потом он не хотел подводить сына, служившего военпредом на военном заводе. Дед не был коммунистом, и всю войну Сидоров заставлял его вступить в партию. Они крепко выпьют, а спирт у деда был всегда, и друг говорит: «Гриша, завтра бой, ты должен умереть коммунистом». И так много раз. Но дед никогда не забывал обиды, нанесенные ему в 1922 году. Он был одним из первых коммунистов на селе, занимал должность, а тут начались чистки, и как-то на собрании поднялся один из ретивых и сказал: «А Спектор до революции имел аптеку, у него не пролетарское происхождение». И деда из партии выкинули. А он работал всего лишь провизором в чьей-то аптеке. После тяжелого ранения дед попал в госпиталь в Баку. Там познакомился с одной женщиной, у которой была дочь, а муж погиб на фронте. Они страшно голодали, и дед подкармливал их. Дед сошелся с этой женщиной, и они поженились. После госпиталя дед попал не в свою часть, а в 3-ю воздушную армию, которая дислоцировалась после войны как раз в Виннице. После демобилизации, в 1949 году, дед купил комнатку в бывшем купеческом доме. Жизнь после войны тоже была не сахар и дед везде искал работу: дежурил ночами на электростанции, работал в санпросвете и еще где-то. Уже на пенсии он себе нашел занятие. По вечерам у первого гастронома собирались фронтовики и обсуждали разные новости и события. Однажды они решили все вместе посетить магазин, где «отоваривалось» местное начальство. Приоделись, нацепили ордена и пошли в магазин, как в атаку, но, конечно, их туда никто не пустил, был большой скандал, и фронтовики долго возмущались, мол, мы воевали, а кто-то жирует. Я в 1970 году переехал с семьей из Донецка в Винницу. Часто бывал у деда, он помогал мне с дочкой. Мы много говорили и о войне и о жизни. В год 30-летия Победы в Виннице был парад ветеранов. Мы с дочкой пошли посмотреть. На трибуне было областное начальство, играл оркестр, а по всей улице длинной лентой шли ветераны. Все при параде, при орденах. Я удивился, сколько же их еще тогда было! Они шли рядами, гордо расправляя плечи. Народу собралось очень много. Женщины, что постарше, плакали, деда, к сожалению, там не было. Он умер в 1973 году. Не обошлось и без ложки дегтя. В конце этой длинной процессии шли самые слабые и инвалиды, все с палочками. Но они не могли не пойти на этот парад. Это их праздник, и они должны были быть на нем.

Теперь в Москве я хожу с портретом деда на демонстрацию «Бессмертного полка».

13 Сентября 2021 06:00

Адрес страницы: http://limited.vr.ric.mil.ru/Publikacii/item/343041/